Но в управлении его по-прежнему называют Собака. И ничего оскорбительного. Наоборот.

– Понаходить вєздє і скрізь, — поражаются коллеги.

Немудрено, Пархом — из бывших военных, одно время служил на Севере, разыскивал беглых преступников.

– Когда я пришел на службу, он работал в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, — вспоминает подполковник Вадим Минюк. — Как-то срочно понадобился, явились мы к нему в 6 утра. Звоним в дверь. Открывает. Смотрим — стоит в одних трусах, на поясе ремень, наручники, газовый баллончик, на плечах оперативная кобура и пистолет. «Я думал, это наркоманы пришли меня брать», — говорит. Воевал он с ними не на жизнь, а на смерть.

Шериф на добровольных началах

Мы знакомимся с Пархомом в райуправлении милиции в поселке Ракитное Киевской области. Здание милиции расположено в самом центре населенного пункта: напротив — церковь, рядом — суд. Камера предварительного заключения пустует. В подчинении у начальника сектора участковых Виталия Негоды 16 человек. Все молодые ребята. Работают в селах и два раза в месяц несут суточное дежурство — ездят на вызовы по всему району.

Настроения в управлении царят самые разные. Вот Александр Мехеда, например, закончил академию и хочет делать карьеру в органах — работать в Киеве в прокуратуре. Высокий, плотный, не по годам серьезный, он на все расспросы отвечает правильно: «Согласно закону мы должны…» Возможно, ждет от меня подвоха.

Александр Семенюта, напротив, открытый, простодушный. На вопрос, кем он себя видит через десять лет, бесхитростно отвечает:

– Через десять лет я себя здесь не вижу. Какие тут перспективы?

Мы сидим в комнате, где участковые несут суточное дежурство: шесть столов, два компьютера, зарешеченное окно. В углу — «тревожные чемоданчики» с нехитрым содержимым: чай, «Мивина», щетка, смена носок и белья. Это на случай, если придется срочно срываться и бежать на дело.

Пархом работает в самом криминальном селе района — Ольшанице, но автомат взял только чтобы попозировать «репортеру». Фотография: Дмитрий Стойков для «Репортера»

Впрочем, бежать здесь особо некуда. Будни участковых — это дебоширы, алкоголики, мелкие воришки и сварливые соседи. Бывает, случится что-нибудь громкое — изнасилование или ДТП. И снова рутина… Да и жалованье участкового — слезы: 1800 гривен. «Йому іноді, вибачте, нема за що носки купить, я йому купую», — полушепотом говорит мне мама одного из ребят.

И всем надо обзавестись за свой счет: бумага, картриджи, бензин. Топливо есть только для оперативных выездов во время дежурства. А ведь до РУВД еще надо добраться, да и по селу пешком не находишься — расстояния не те.

– Здесь, чтобы нормально жить — съездить раз в год отдохнуть и что-то отложить, — говорит участковый Владимир Григоренко, — надо получать тысячи четыре.

Но в селе таких зарплат нет.

– Разве что на тракторе лупить. Это 16 000. Но у них работа сезонная и вредная. Поля химией обрабатывают.

Думаю, от этой нищеты в конце 90-х и сбежал Пархом. Сегодня он работает на предприятии «Сельхозпродукт» начальником службы безопасности, но остается верен милиции.

Владимир Григорьевич Пархоменко — гордость местного УВД, даром, что на пенсии. Смуглый, поджарый, в темных очках, он выглядит эдаким Глебом Жегловым местного разлива. Рассказывает смачно, с крепкими словцами; к ранениям своим относится нарочито небрежно. Мол, «ерунда, так… босяка одного брали».

Зачем ему эти проблемы, почему не сидится на заслуженном отдыхе? Сам Пархом говорит, что «моя хата с краю» — принцип ему чужой. Но я думаю, здесь сказываются еще и амбиции. Он привык быть авторитетом: у него есть опыт, связи, и востребованность ему льстит. Да и полномочий у дружинника не меньше, чем у участкового — а это уже какая-никакая власть, хотя и не подкрепленная материально.

Пархом слегка косит под шерифа из голливудского вестерна. Тем более у нашего героя есть существенное сходство с американским прототипом: на заре становления Америки шерифами выступали добровольцы, готовые на свой страх и риск, без аванса и зарплаты, поддерживать порядок в округе.

Вот и Пархом за свою работу ничего не получает — только бензин жжет. Но он договорился — заправляется за счет двух местных начальников — «Сельхозпродукта» и «Рокитне-Цукор».

Мы с ним едем в Ольшаницу — самое криминальное село района. На заднем сиденье замечаю дубинку, бинокль, наручники, мигалку, кинокамеру.

– Люблю, чтобы все было задокументировано, — говорит.

– У нас тут на переезде — сейчас будем проезжать — года два или три назад ребята из Белой Церкви взяли полмиллиона среди бела дня. Один с обрезом, второй на шухере стоял, третий машину вел. Здесь была фирма «Параллель». Они, чтобы не платить за инкассацию, наняли дядю Ваню возить деньги «Москвичом». Грабители это знали, раньше здесь работали. Один подошел со стволом, забрал деньги и ушел. Их потом по телефону вычислили, взяли через две недели в Одессе, на отдыхе. Вон тропинка. Видите? Вот по ней они отправились. Мы еще с собакой шли по следу.

– Да, село криминогенное, я вам скажу. У нас здесь крупнейшая воинская часть в лесу есть. Весь арсенал украинской армии по взрывчатым веществам и промышленная взрывчатка. Здесь если рванет — Белой Церкви не станет.

В середине 90-х — Пархом тогда еще служил в органах — из части похитили оружие (21 пистолет и один автомат). Вор был из бывших работников городка, продал оружие четверым незнакомцам, а те перепродали его в Киеве.

– Представьте, в Киеве. Это не Ольшаница, где я всех знаю. За две недели мы вернули все, кроме 16 патронов.

Этим случаем Пархом явно гордится, хотя и не показывает виду. Он вообще прирожденный мент. Идея опереться на таких Пархомов бродит в головах наших чиновников с начала 2000-х. Когда-то еще министр внутренних дел Юрий Смирнов хотел, чтобы в каждом селе был шериф, который бы в своем доме и людей принимал, и дебоширов закрывал в отдельной комнате. Дом предполагали оборудовать средствами связи, а шерифов вооружить револьверами для стрельбы резиновыми пулями и газовыми патронами. Вот только подчинить их хотели все той же системе: украинский аналог был бы штатным сотрудником органов, а не выборным человеком, как его американский прототип.

Выбрали бы Пархома, доведись ему выставить свою кандидатуру на выборы?

– Скажите, шоб он от меня отстал! Че он меня по селам преследует? Че я, бляха, должен отчитываться за все поступки? — возмущается Игорь Кокоша. К электорату Пархома он явно не принадлежит. — Ну сидел! И шо? Вчера была кража, а он сразу ко мне. Я хочу мирно жить! Защитите меня от него и от участковых.

Напротив, Олег Ильченко на Пархома не в обиде.

– Парень попал под такое влияние, — рассказывает Пархом. — Ну, бухал там, прочее. Дошло до того, что отец говорит: «Можешь и бить его, только чтобы как-то…» Бить я его, конечно, не бил, но мог дубинкой по жопе дать. И постепенно-постепенно он это прекратил, женился, ребенок у него, магазин свой…

– Да, гулял по молодости, буйный был, — соглашается Олег. — Но Пархом всегда по справедливости поступал. Не было такого, чтоб деньги брал или что. Даже те люди, которых сажал, из тюрьмы выходили без обиды на него.

Говорят, когда Пархом был опером, все дебоширы прятались, едва завидев его в селе. И по сей день уважают. Тем более что он не только кнутом умеет, но и пряником. Кому с правами помог, кому с работой.

– Меня, например, устроил на «Ракитне-Цукор», — рассказывает Юрий Ярко.

На пятачке возле школы встречаем главу сельсовета Александра Очеретяного. Он тоже из местных, помнит еще участковых времен своей юности.

– У нас один участковый ушел с работы аж подполковником. Как на Анискина говорили просто «Анискин», так его называли Помидор, потому что у него лицо всегда красное было. Он до этого бригадиром огородной бригады в колхозе работал. Еще был Катькало Григорий. Ходил из хаты в хату — знал, кто самогонку варит. У нас было много предприятий, и за день можно было заработать 100 рублей — выгружали сахар, водку, зерно. Быстрые деньги — значит, выпивка. А раз пьянка, то там и убийства, и кража. А он приходит: «Ты, ты и ты идем со мной, — приводит к директору колхоза, говорит, — «Возьмите их вычищать после коров, пускай немного поработают». И не было такого, чтобы кто-то из руководителей не послушался!

Тема милиции Очеретяному близка: сын работает участковым в соседнем Таращанском районе.

– Почему преступления? Потому что есть лесничество, станция, хлебоприемное предприятие, 14 торговых точек, две базы, пилорама, больница работает, школа, колхоз. Молодежь не бежит в город. А раз есть молодежь и приезжие, то есть и преступления. Хотя по сравнению с годами бывшего Союза процентов на 70 все это уменьшилось.

– Странно, вроде бы по рассказам, да и в кино… — пытаюсь возразить.

– Ну да, только по кино и можно было определить бывший Союз! Я вам скажу, молодежь тогда была агрессивнее. Драки, кражи, хулиганство…

– Странно, тогда же партия, комсомол, товарищеский суд.

– Та кому вы верите?! Да, делали общественные суды в домах культуры. Просто пиарились. В те времена у меня половина друзей отсидели за какие-то преступления. В основном за драки. Я 21 год отработал на железной дороге электромехаником и знал эту структуру. Все преступления совершались на вокзале.

– Сейчас спокойнее? — спрашиваю у Пархома.

– Как сказать. Тогда наркоманов не было…

Григорьичи сажают людей, но и сами регулярно оказываются за решеткой — в райуправлении милиции. Фотография: Дмитрий Стойков для «Репортера»

Разговор постепенно сводится к тому, что вот раньше были времена…

– Тогда участковый имел больше прав и отвечал только за село, — говорит Очеретяный. — А сегодня он несет службу не только в Ольшанице, но и в соседних селах — Бушево, Лубянка, Шарки, кроме того, еще и дежурит. А обеспеченность… Сами знаете. У нас 15 улиц и семь переулков. Только проехать по селу проконтролировать — уже 10 литров бензина. Все из своего кармана.

– Раньше у участкового полномочия были, он мог закрыть на трое суток, — поддерживает Пархом.

– Сегодня же, по новому УПК, не более чем на три часа, за которые ты должен успеть вызвать ему адвоката. И время истекло, — присоединяется к беседе местный участковый Вадим Везерский.

– Пять часов утра. Григорьич (так в селе называют Пархома. — Авт.) сидит ждет наркоманов. Знает, что сейчас будут идти с продукцией. Они его увидели, высыпали уже готовую порезанную соломку из кулька. Вы ее в кулек пособираете, чтобы взвесить и что-то ему пришить? А он скажет: «Это не мое. Оно валялось».

– Раньше было просто: пришел, ногой дверь вывалил, ласты связал и повел, — говорит Пархом. — Вот смотрите: знаем точно, что в таком-то доме прямо сейчас варят зелье. Позвонила соседка, бабушка. Приходим — дверь закрыта, они отворять не хотят, и мы не имеем права ее вскрыть. А пока мы получим разрешение прокурора…

– Ты даже запах слышишь, а зайти не можешь, — разводит руками Везерский. — Если выбьешь двери, то тебя завтра уволят с работы.

– То есть вы занимаетесь, как Шарик, фотоохотой? — смеюсь. — Ловите, чтобы «сфотографировать» и отпустить?

Григорьич с досадой машет рукой.

Григорьич-младший

Владимира Григоренко в селе тоже именуют Григорьичем. Он принадлежит к совсем другому поколению, нежели Пархом.

Ему всего-то 28. Простой добросовестный работяга, с головой и с юмором. Его участок — села Насташка и Колесниково, где он служит четвертый год. За это время изучил весь местный контингент.

– Здесь люди трудящие. Серьезных таких дебоширов нет. Я когда только пришел, — тут много притонов было. Но спились, умерли. Есть, правда, женщина, ранее судимая, мужа своего убила. Сейчас живет с молодым пацанчиком. Он вор, по дворам тащит. Пьют оба. Притон держат. К ним весь сброд стекается.

– А много у вас на участке преступлений? — спрашиваю.

– С начала года серьезное было одно — кража поросят.

Основной контингент Григорьича — тунеядцы, дебоширы и алкоголики, среди которых он ведет профилактическую работу.

– Для них самое страшное — пять дней админареста. Представляете, весь день сидеть без дела?! Они сами просятся: «Дайте мы хоть двор подметем».

Современные деревенские нравы его возмущают .

– Ну как это? Приходит ученик 9-го класса в школу с перегаром. Учитель вызывает родителей, а они говорят: «Мы ему разрешаем». Это нормально? Или девочки 14 лет сидят, и у них бутылка водки на двоих. А потом они снимаются в передаче «Беременная в 16».

Григорьич-младший наводит порядок не только в селе, но и в сельсовете. Фотография: Дмитрий Стойков для «Репортера»

Мы едем с ним по Насташке, делаем обход участка. Заходим к Небесному Ванюшке, который раньше пил, но бросил, и не застаем его дома. Едем узнать, что за цыгане облюбовали полуразрушенное помещение телятника. Останавливаем на улице сутулого худого паренька Андрея Ковмира с пакетом в руках.

– Дыня. Баба Тая дала, — заискивающе хлопает он глазами.

– Или снова по огородам полез?

– Нет. Чего я полезу?

Местные алкоголики и воришки — публика потешная. Но Григорьевича, как постоянного зрителя, этим уже не позабавишь. От такой жизни либо бегут, либо спиваются. Недаром из его предшественников мало кто выдерживал здесь хотя бы год.

– Да, мировой революцией у нас не пахнет, — смеется заведующая базаром Татьяна Петровна.

– В начале 90-х вынесли из школы картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». А так тишина, — говорит депутат сельсовета Оксана Шило.

Участковым женщины не нахвалятся: он и поможет, и не откажет.

– Если вдруг что — всегда его зовем, — говорит Татьяна Петровна. — Одно плохо: надумал куда-то удрать.

Володя не скрывает: перспектива дрейфовать всю жизнь в этом штиле его не прельщает. На будущий год надеется поступать в академию. Говорит, если работать в системе, то хорошо бы иметь высшее образование.

Тем более наш герой вполне мог бы заняться чем-то и посерьезнее алкоголиков. Самое памятное дело в его жизни — недавняя авария. Местный парень сбил на трассе трех девушек — тоже местных. Одну насмерть, две в реанимации.

В машине было пятеро. Водитель подался в бега, но его уже нашли. Свою лепту внес и Григоренко: смекнул, что в два часа ночи забрать подвыпившего человека с трассы мог только знакомый на своей машине. Маршрутки в это время не ходят, а попутчика брать поостерегутся. Потом поступила информация, что один из беглецов искал домкрат. Значит, пробил колесо. Так дело и раскрутили.

– Били? — спрашиваю.

– Только дурак станет выбивать показания. Никто не хочет греха на себя брать.

– Взять, — возражаю, — ту же Врадиевку…

– Согласен, есть уроды. Это не милиционеры, не люди вообще. Но нельзя же по ним всех судить. Чтобы я кого-нибудь бил — никогда такого не было!

От редакции: Какая милиция нам нужна

Самое опасное место в Брюсселе — кварталы штаб-квартир Евросоюза и НАТО. Не дай бог появиться там после окончания рабочего дня, когда еврочиновники и атлантические военные разъезжаются по своим квартирам. По вечерам здесь хозяйничают бандиты всех цветов кожи и специализаций. Очень недоброжелательны к случайным прохожим многие кварталы Парижа, огромные районы Лос-Анджелеса и Нью-Йорка, да почти всех западных мегаполисов. Мы уже не говорим про третий мир.

На этом фоне украинские города выглядят гораздо менее опасными, уличного криминала у нас меньше. И тут есть повод сказать спасибо милиции: основное право граждан — на личную безопасность — защищено у нас неплохо. По количеству убийств на душу населения Украина стоит наравне с благополучной Эстонией. В целом криминогенная ситуация у нас в два раза лучше, чем в России. Количество тяжких преступлений по сравнению с серединой девяностых уменьшилось почти в два раза.

Однако, неплохо (точнее не хуже, чем коллеги из других стран) справляясь с бандитским контингентом, наши правоохранители не очень ладят с мирным населением. Случай во Врадиевке стал уже нарицательным. Но сколько было подобных случаев в других местах — никто уже и не упомнит. Коррупция, насилие, нарушение прав человека на протяжении всех лет независимости остаются главными пороками украинской милиции.

При этом рецепты исправления ситуации в общем и целом очевидны. В очень упрощенной форме они выглядят следующим образом. Во-первых, повышение зарплат работникам милиции/полиции. Во-вторых, жесткий контроль за соблюдением закона «силовиками» с неотвратимостью наказания за его нарушение. В-третьих, чистка рядов от коррупционеров, на смену которым придут люди с новой ментальностью, чаще всего гражданские.

По подобной схеме приводили в порядок свои правоохранительные органы многие страны мира. По этому пути пошла Грузия, достигнув быстрых результатов. По этому же пути сейчас начинает идти и Россия. Идет медленно и печально, но идет.

Если хватит денег и политической воли, все эти перемены могут быть осуществлены и на Украине. Но у нас (так же как и у прочих постсоветских стран) есть еще один необходимый «модуль» реформ — принципиальное изменение отношения милиции к обществу.

Наша правоохранительная система создавалась на заре советской власти, и главными ее задачами были силовое подавление преступности и инакомыслия, а в иные периоды — и обеспечение великих строек пятилеток бесплатной рабочей силой. При демократической форме управления задачи правоохранительных органов кардинально меняются: они должны стать институтом защиты и восстановления нарушенных прав граждан. И вот как раз этот переход в Украине до сих пор не произошел.

Украинские милиционеры даже не догадываются о формах и методах работы, которые уже стали привычны для их европейских коллег. Как говорит капитан Жеглов в исполнении Владимира Высоцкого: «Вор должен сидеть в тюрьме, и народ не интересует, каким образом я его туда упрячу». Французский или немецкий полицейский озабочен восстановительным правосудием — их целью является «создание условий для примирения потерпевших и правонарушителей и устранения последствий, вызванных преступлением». Украинский милиционер даже не думает об этом: я должен мирить преступника и потерпевшего? Вы в своем уме?

Полицейская система европейских стран уже несколько десятилетий базируется на институте пробации или, говоря проще, административного надзора. Это совокупность мер принуждения, которые не связаны с лишением свободы. Перевоспитывают провинившихся очень по-разному — начиная от общественных работ и заканчивая принудительным посещением психолога, однако свободы лишать не спешат. Соответствующие службы пробации — очень влиятельные и авторитетные органы, которые финансируются обильнее, чем даже полиция. На Украине о службах пробации слышали. Кабмин принял соответствующую концепцию, однако дальше подготовки бумаг дело не идет.

В Европе же две трети персонала и финансирования выделяется не на борьбу с преступностью, а на ее профилактику. Типичный сотрудник органов уголовной юстиции — не мужик с погонами, пистолетом и наручниками, а девушка-психолог, которая работает с трудными подростками или занимается трудоустройством освободившихся преступников.

Реформа милиции — дело важное и нужное, но это только часть проблемы. Без эффективного надзора со стороны прокуратуры и судов невозможно искоренить насилие и произвол в милиции. Судя по заявлениям политиков и чиновников, власти хорошо понимают, что нужно делать. Повторимся — рецепты известны и апробированы в разных странах мира. Но страх получить непредсказуемые политические последствия и сопротивление самих правоохранителей ранее всегда перевешивали. Дело всякий раз откладывается на после выборов. Беда в том, что выборы у нас всегда. Но может быть именно сейчас, с учетом столь очевидной политической целесообразности, власть решится на реформы. Еще до выборов.