Кирилл Карабиц работал главным приглашенным дирижером Страсбургского филармонического оркестра и Филармонического оркестра Радио Франции, сейчас управляет Борнмутским симфоническим оркестром. А начинал самый известный отечественный дирижер современности с Национальной оперы Украины. В рамках последнего европейского тура маэстро побывал и на родине, где с ним не преминул пообщаться «Репортер»

1. Вы дирижируете оркестрами, в которых большинство музыкантов заметно старше вас. Это мешает в работе?

Ну, я уже немного вышел из того возраста, когда в любом оркестре всегда оказывался самым молодым. Вообще это специфическое состояние для дирижера: тебе немного больше 20, а перед тобой сидят оркестранты, концертный опыт каждого из которых куда больше твоего. Но мир меняется. Появляются поколения, которые к 25 годам уже становятся состоявшимися профессионалами,

а взгляд на жизнь у них, в силу возраста, остается свежим. Этим они и ценны. Для того чтобы им преодолеть поколенческий барьер, нужно просто быть честным — и с собой, и с коллегами. Это всегда срабатывает.

2. В Национальной опере Украины не сработало. Вам пророчили должность ее руководителя, но в итоге вы управляете Борнмутским симфоническим оркестром.

Думаю, дело не в возрасте. И я бы не говорил, что не сработало. Я по-прежнему открыт к интересным предложениям от Национальной оперы и никогда не откажу. Да,

я ей посвятил определенный период своей жизни. Работал в ней много и настойчиво. Предлагал свои проекты, старался обновить постановки. Но новых спектаклей они не ставили и особенной возможности что-то кардинально менять мне не давали. Параллельно начала развиваться моя карьера за рубежом, и я пошел туда, где мне было интересней.

3. Что надо сделать, чтобы украинская классическая музыка перестала походить на пылящийся музейный фонд?

Изменить политику государства. Я могу играть произведения украинских композиторов, о них рассказывать, но только и всего. Давайте возьмем Польшу. Там сейчас ренессанс, за несколько последних лет произошел мощный культурный подъем благодаря правильной политике. Они образовали много институтов, занимающихся культурой. Эти институты плотно работают с Европой, устраивают массу совместных проектов на базе польской музыки. Сотрудничают с зарубежными театрами, оркестрами. Вплоть до того, что банально спонсируют исполнение польской музыки за рубежом. Это все дает результаты.

4. Вы окончили Киевскую и Венскую консерватории. Можете их сравнить?

В Вене подготовка дирижеров начинается с игры на фортепиано. Мастерством дирижера человек овладевает через ко-репетицию — предмет, которого нет в наших вузах. Означает он аккомпанирование опере. И карьеру начинают именно с этого. Потом можно стать ассистентом дирижера и дальше уже строить карьеру. В нашей системе обучения учат сразу дирижировать. Есть много дирижеров, которые вообще не владеют фортепиано. Играет пара концертмейстеров, а вы ими дирижируете — учат примерно так. Но эта система, как по мне, лучше. Дает больше толку в мануальной технике. Дирижер — это человек, который общается жестами.

5. В Англии, где вы сейчас работаете, не предвзято относятся к дирижеру с Украины?

Ну, смотрят на меня уж точно не как на космонавта. В Англии работает много иностранцев. Главный критерий там — качество. Если человек ценен, достиг успеха, они

с радостью подписывают контракт. Но, конечно, сама Украина и украинская музыка для них — да, к сожалению, неизведанная территория. И не только для англичан.

6. Как выглядит пантеон украинских композиторов?

Пантеон — громкое слово, но изучать украинскую музыку стоит начинать с хоровых концертов Бортнянского. Истоки украинской музыки именно в хоровом пении. Затем — «Запорожец за Дунаем» Гулака-Артемовского. После — симфонии Лятошинского. Далее — его учеников: Сильвестрова, Ивана Карабица, Гадзяцкого, Грабовского. Плюс, конечно, оперы Лысенко и фортепианные произведения Косенко.

7. Что классическая музыка может рассказать современному человеку о современности?

Понимаете, музыка — это субъективная сущность. Есть такое выражение, которое исчерпывающе объясняет, зачем она вообще человеку нужна: музыка наступает тогда, когда заканчиваются слова. Это такой параллельный язык, а он — вне времени.