Уникальный заповедник в степях Причерноморья, «маленькая Африка», как называют «Асканию-Нова», до сих пор жив благодаря энтузиазму нескольких людей. Только там можно понять, какой была степь, пока человек не взялся за плуг

На прошлой неделе украинский парламент ратифицировал Европейскую конвенцию о защите домашних животных. Нет, не потому что душевный порыв и искреннее беспокойство о братьях меньших. Конвенция входит в пакет евроинтеграционных законов — дана команда принимать. Меж тем в Верховной Раде то и дело появляются инициативы, разрешающие охоту в заповедных зонах.

В марте этого года депутат от «Батькивщины» Виталий Барвиненко выступил автором соответствующего законопроекта. Документ едва занимает страницу и сводится к изъятию из закона «О природно-заповедном фонде» комбинаций слов «охота» и «запрещена». Вот так просто. Если бы не евроинтеграционная эпопея, то при других обстоятельствах вредительский закон вполне мог бы пройти: Барвиненко не первый и не последний.

Власть не понимает, зачем нужны заповедники. Местное население тоже. Существование режимных территорий только усложняет им жизнь — один вред от этих заповедников. «Аскания-Нова» все еще подчинена Аграрной академии наук Украины. Аграрной — ну, вы все понимаете... За годы советской власти было много попыток сделать «Асканию» обычным сельским предприятием. Треть территории распахали еще в 1920-е годы. При Хрущеве — еще треть. В 1990-х здесь хотели сделать свободную экономическую зону. Из-за этого заповедник едва не лишился поддержки ЮНЕСКО.

А ведь «Аскания» — крупнейший в мире степной заповедник, такого больше нигде нет. Где-то здесь разбивали свои кочевья древние киммерийцы. Где-то здесь гоголевский Тарас Бульба сказал своему сыну: «Я тебя породил, я тебя и убью». И, наконец, только здесь можно понять, чего мы лишаемся. Сейчас мы используем гумус — основу почвенного плодородия, накопленный за последние 12 тысяч лет. В абсолютно заповедной степи почвы содержат 4,5% гумуса, на остальных территориях его всего 1,5%. А ведь эти земли интенсивно используются лишь последние 30 лет...

Увидеть девственную степь, сидя в запряженной конями бричке, можно всего за 150 грн. Фото: Артур Бондарь для «Репортера»



Степь №17

Первые немецкие колонисты на месте нынешнего заповедника появились в 20-е годы XIX столетия. Царское правительство было заинтересовано в развитии овцеводства, а немцы знали толк в этом промысле. В поисках места для организации хозяйства посланники саксонского герцога Фердинанда Ангальт-Кетенского дошли до древних степей Таврии. Тогда по ним еще носились табуны тарпанов, прародителей европейских диких лошадей.

Выбор пал на участок, который русские именовали «степью №17», с центром в казацком хуторе Чапли. Вблизи находился Перекоп, где можно было купить дешевый лес. Дальше — Днепр, берега которого изобиловали камнем, необходимым для строительства. Впоследствии земли были перепроданы российскому немцу Фридриху Фейну, чей внук Фридрих Фальц-Фейн и стал основателем знаменитого на весь мир заповедника.

В 1901 году император Николай II после знакомства с Фальц-Фейном на Всероссийской торговой ярмарке решил погостить у владельца диковинного зверинца. Тем самым государь впервые нарушил дворцовый этикет, запрещающий первой особе останавливаться

у своих подданных на ночлег. После его визита в «Асканию-Нова» началось настоящее паломничество со всех уголков России — многие хотели побывать там, где останавливался государь. Позже Николай II писал своей матери об Аскании: «Там живут разные олени, козы, антилопы, гну, кенгуру и страусы круглый год под открытым небом на открытом воздухе и тоже вместе. Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева ковчега».

Директор заповедника сделал все, чтобы содержащиеся в «полуволе» животные чувствовали себя комфортно. Но за забором некомфортно людям, живущим в поселке. Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Фото: Артур Бондарь для «Репортера»



В заповеднике пасется 1 400 голов копытных животных — самое большое число за всю его историю. Сайгаки, антилопы гну и канна, кафрские буйволы, бизоны, лошади Пржевальского. Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Выстрелы

– Ребята, вы не на сафари? У нас как раз двух человек не хватает, — кричит нам женщина

у входа в асканийский зоопарк. Время послеобеденное, лето, туристов в поселке мало. Температура выше 30°С, но ветер, гуляющий в степи, не дает вконец растаять. На сафари нам пока не нужно, пожимаем плечами и идем искать админкорпус зоопарка.

– У нас здесь третий год засуха. 5 августа прошлого года температура в метеобудке достигла 40,8°С. Абсолютный максимум для этих мест — условия почти как в Центральной Африке, — говорит директор заповедника Виктор Семенович Гавриленко — человек крепкой стати с суровым лицом, украшенным добротными усами. Искалеченный правый глаз придает его выражению хищный оттенок. Откуда такая травма, спросить не решаюсь. То ли Марко Поло, то ли Генри Морган — первое впечатление двойственное.

– Первый браконьер, которого я задержал еще

в начале 1990-х, был директором опытного хозяйства «Маркеево», входившего в состав Института животноводства степных районов.

Я ему тогда сказал: «Уважаемый господин, сдай оружие, сдай зайца, у себя в кабинете ты директор, а здесь ты — браконьер».

Охоту в «Аскании-Нова», занимающей 330 км² степи, запретили в 1985 году. Охотникам это, конечно, не понравилось — такие места пропадают!

– Вы не представляете, сколько мне пришлось выслушать обращений. Говорили: «Случается же у вас необходимость регулировать численность зверей, отстреливать больных?» — Конечно, — отвечаю им. И травмы серьезные бывают — животные у нас не всегда живут мирной жизнью. Но для таких случаев есть штатный сотрудник заповедника, за которым закреплен карабин Симонова. Все оформляется протокольно, по закону, — чеканит Виктор Семенович.

В охране заповедника 49 штатных работников военизированной охраны — больше, чем научных сотрудников. Посты, вышки, система оповещения — все как положено.

– Хлопнул выстрел — мы сразу туда. Но иногда ведь не поймешь, что это: то ли ружье, то ли газовая пушка, которая с баштана птиц отгоняет. Хотя и здесь можно найти тему для протокола — закон запрещает шумовые эффекты в местах массового скопления животных, — заявляет директор.

Африка в миниатюре

За 50 грн вас на УАЗе вывезут в девственную степь посмотреть на диких животных, за 150 грн тем же маршрутом прокатят в запряженной лошадьми бричке. Нам повезло — директор лично взялся быть нашим экскурсоводом. Едем на его «Ниве».

– Звери, привет! — кричит Виктор Семенович.

Бизоны большие, все самцы. Мы выходим из машины и приближаемся к ним вплотную. Они не пугливы и не опасны. Большие, красивые, равнодушные существа.

В последнее время здесь наблюдается настоящий беби-бум среди копытных, которых уже сейчас в «райском саду» больше, чем он может вместить. В заповеднике их пасется 1 400 голов — самое большое число за всю его историю. Сайгаки, антилопы гну, канна, кафрские буйволы, бизоны, лошади Пржевальского.

В резком падении мировой популяции сайгаков Виктор Гавриленко винит китайцев. Обнаружив лет 30 назад в рогах копытных ценное стимулирующее вещество, жители Поднебесной стали использовать его в препаратах традиционной медицины. В результате популяция почти исчезла в Китае и в разы упала

в степных районах Казахстана и России. Теперь китайцы вынуждены сами закупать сайгаков для своих зоопарков в той же «Аскании».

Подъезжаем к пятнистым оленям — аккуратно, по касательной, чтобы не спугнуть.

– А олень сколько стоит? — интересуюсь («Аскания-Нова» продает животных, зарабатывая деньги на свое содержание).

– Где-то 10 тысяч гривен.

– Дешевле, чем корова, — прикидываю я. —

А зебра сколько? — не унимаюсь.

– Взрослая зебра — редкость, недавно продали за 48 тысяч, — поясняет директор.

– Ну хоть зебра дороже коровы.

Прогретый воздух дрожит на горизонте калейдоскопическим миражом — на 18 км простирается ровная, как кастрюльное дно, степь. Чапельский под занесен в международный список Рамсарской конвенции об охране водно-болотных угодий. По сути это дно периодически пересыхающего озера, главное место выпаса и водопоя копытных заповедника.

Животные в «Аскании-Нова» живут в полувольном состоянии: не в клетках, но и не на свободе — заповедник обнесен забором. За некоторыми видами здесь ведется наблюдение по 40–50 лет, что позволяет предсказывать развитие популяций и не допускать их сокращения и исчезновения.

По правую руку от нас стоят кафрские буйволы. «Исполненное очей», завораживающе красивое животное с огромными расходящимися по горизонтали рогами, устремленными прямо на нас. Этим нельзя показывать агрессию и страх. Вот они выстроились в оборонный редут, медленно поворачивая голову вслед огибающей их «Нивы».

Фото: Артур Бондарь для «Репортера»



Бесовские штучки неверных

За два дня, проведенных в поселке «Аскания-Нова», нам не встретился ни один человек, который бы отзывался о директоре тепло. Статьи местных газет ответа на вопрос о причинах разлада не дают: с одной стороны — нарушители заповедного режима, с другой — директор, терроризирующий местное население.

А в аргументах — все какие-то мелкие обиды: то торговцев мелочевкой перед зоопарком разогнал, то дорогу забором перегородил, то хозяина коровы, рванувшей на заповедную территорию, оштрафовал, то племянника уважаемого посельчанина уволил…

В поселке 4 тысячи человек, из них около

500 трудятся в заповеднике и Институте животноводства. Для остальных работы нет. Среди недовольных — в основном жители полуразваленных коммунальных домов, которых никто не берется отселять, и продавцы безделушек, которым директор не позволяет торговать на территории зоопарка. 34 проверки за два года, несметное количество жалоб, суды...

– Знаете, почему я на четвертом этаже живу? Чтобы окна камнями не разбили и дверь поджечь было сложнее, — не шутит наш проводник, уже переживший не одно такое покушение.

– Многие, конечно, косятся на наши 11 тысяч гектаров земли, где их скотина не имеет права пастись. Считают, что территория гуляет, — говорит Виктор Гавриленко.

С позиции асканийца, территория, может, и гуляет, а с позиции человека, который понимает, что на ней сохраняется более 500 видов травянистых растений и более 3 тысяч разных видов животных, все это выглядит по-другому.

Вопрос Аркадия Райкина «Зачем слон советскому человеку?» актуален и сегодня.

– Вот все говорят сегодня: инвестиции, окупаемость... А я им отвечаю: инвестиции Фальц-Фейна в заповедник окупились только через 100 лет, в 1992 году, когда лошадь Пржевальского вернулась в дикую природу Монголии, — заочно спорит с невидимыми врагами Виктор Гавриленко. — Мне выпала большая честь — я лично готовил эту экспедицию. Спонсировали ее голландцы, супруги Инга и Янг, вложившие

в нее $230 тысяч. Зачем им это было нужно? Они были пожилыми и хотели оставить свой след в истории. Обрусевший немец, Фридрих Фальц-Фейн, имя которого сегодня носит заповедник, одним из первых в России стал кольцевать птиц. Европейский исследователь Рудольф Златин, будучи пленником суданского правителя халифа Махди, вспоминал такой случай. Султану принесли журавля, к шее которого было прикреплено небольшое латунное кольцо с капсулой. В ней находились две туго свернутые папиросные бумажки. На них мелким четким почерком на четырех языках было написано: «Этот журавль выведен и выращен в моем имении Аскания-Нова, Таврической губернии, на юге России. Прошу сообщить, где птица была поймана или убита. Сентябрь, 1892. Фр. Фальц-Фейн». Златин передал калифу содержание записки, на что тот ответил: «Это еще одна из бесовских штучек неверных. Они растрачивают свою жизнь на столь бесполезные дела».

Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



«Мичуринец» Михаил Иванов, чье имя сегодня носит Институт животноводства, был одним из главных врагов заповедной степи. Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Заповеднику не нужны туристы, не нужен зоопарк и развлечения. Экологи видят в нем научную лабораторию, в которой обычным людям не место. Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Жители полуразваленных коммунальных и продавцы безделушек директора не любят, и небезосновательно. Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Фото: Анатолий Бойко для «Репортера»



Полувольное содержание людей

Если звери из Ноева ковчега в итоге вышли, то посельчане-асканийцы оказались в нем заперты. Только вместо моря вокруг — территория заповедника, на которой ни скотину попасти, ни самому погулять. Вдоль улицы Ленина стоят коммунальные дома, формально расположенные на территории дендрологического парка «Аскании-Нова», но фактически являющиеся частью одноименного поселка.

С обеих сторон улица огорожена заборами. С одной — заповедная степь, с другой — дендропарк. Направляемся к дому, расположенному в самом тупике, за ним — большая калитка, через которую в степь выезжают экскурсионные «Газели».

– Мы всю жизнь здесь прожили, а теперь нас забором обнесли, — встречает нас на пороге своего дома Ксения Николаевна, приятная женщина пенсионного возраста. — Сидим здесь в клетке, как звери в зоопарке. Корову пришлось продать — пасти негде, кругом забор, на выпас нужно идти через весь поселок...

Дом Ксении Николаевны в районном БТИ не значится. Кто отвечает за расселение аварийных домов, построенных еще при Фальц-Фейне, непонятно — поселок и заповедник от них открещиваются.

На втором этаже поселкового совета стена увешана фотографиями птиц и зверей из заповедника. Вадиму Полищуку на вид около 30. Наш неожиданный визит его не смутил. Молодой поселковый начальник легко отвлекается от дел.

– Когда в конце 1980-х годов оформлялась территория заповедника, речь шла о расселении домов, попавших в его область. Но после распада Союза об этой программе никто не вспоминал. Поселковый совет эту задачу решить не в состоянии. Стоимость средней квартиры в «Аскании-Нова» — $10 тысяч,

в бюджете денег нет. Проблему нужно решать совместными усилиями заповедника и поселка при участии районных властей, — заявляет глава поссовета, и становится ясно, что вопрос не будет решен никогда.

– Но можно хотя бы постараться дать людям работу? Соседство с таким уникальным заповедником должно стать золотой жилой. Туристы, инфраструктура... А у вас тут две гостиницы и никаких развлечений.

– Заповедник, наоборот, мешает жизни поселка. По закону в буферной зоне заповедника шириной в 1,5 км нельзя возводить новые объекты. А инвесторы не хотят строить в степи, им нужен доступ к коммуникациям — электричеству, воде, которые есть в поселке, но нет за его пределами. В Аскании нет автозаправочной станции, ближайшая — за 30 км отсюда. Мы затянули сюда компанию «ТНК-ВР». Получили все разрешения, разработали проектную документацию — хотели строить на границе поселка, даже котлован начали рыть. Но вскоре в судебном порядке все согласования были упразднены. Истец — заповедник.

Крупнейшими предприятиями на территории поселка являются заповедник на 11 тысяч га и Институт животноводства степных районов с опытным хозяйством на 4 тысячи га. Обе организации государственные и налог на землю не платят. «Налог на землю — бюджетообразующий, у нас же это очень тоненькая струйка», — сетует Вадим Полищук. Остается подоходный налог. Но из работающих объектов — только заповедник, институт да больница, где в связи с реформой прошли сокращения.

Все документы на право пользования землей на территории, отнесенной к заповеднику, включая поселок, согласовываются с его администрацией. Подпись директора заповедника на документах свидетельствует, что на землепользователя накладывается ряд ограничений — запреты на орошение, на полеты воздушных судов, охоту, строительство без разрешения заповедника и т. д. Фактически директор имеет право вето в отношении любой активности в поселке и на окружающей его территории. Послушать жителей, так директор — ни дать ни взять Нестор Махно, не признающий никакой власти, кроме своей собственной.

В поселке то ли двоевластие, то ли анархия — не поймешь. А люди, как и антилопы в заповеднике, живут в некоем «полувольном» режиме — и не тюрьма, и не свобода.

Фото: Артур Бондарь для «Репортера»



Мировоззренческая пропасть

В местной кафешке познакомились с Василием. Он 20 лет проработал в заповеднике зоологом. А теперь — профессиональный фотограф, который снимает животных по всему миру

и продает свои работы журналам, пишущим о дикой природе. Это его фотографии мы видели на стене в поселковом совете.

– Заповедники сохраняют идеальный образец природы, а народ любит прийти с удочкой, дичь пострелять. Тут мировоззренческая пропасть, — констатирует Василий и делает новый глоток пива. — Директор заповедника здесь начальник. Не дал построить АЗС, закрыл аэродром, блокирует стройки.

– Хотите сказать, директор — самодур? — к концу дня я перестаю тщательно подбирать слова.

– Может быть и так, но он на своем месте. Вы, например, знаете, что происходит в Никитском ботаническом саду в Крыму? Все пляжи обнесены забором, позакрывали все, кроме причала, понастроили эллинги. Что-то подобное могло бы произойти и в «Аскании», если бы не упертость директора...

Большая часть французского национального парка Вануаз, где обитают редкие каменные козлы, недоступна для туристов. Пещера Шове с наскальной живописью древних людей закрыта для посещения, так как любое изменение влажности пагубно влияет на эти рисунки. Американцы раньше в своих заповедниках проводили фестивали, овощи в гейзерах варили, но потом поняли, что все это плохо сказывается на природе. А мы все еще этого не поняли.

«В молодые годы я ничего не хотел знать о покинутой родине. Считал, что там зона ада, о которой лучше забыть, навсегда вычеркнуть из памяти. Но с годами обида и боль утрат как-то притупились», — вспоминал барон Эдуард Фальц-Фейн, племянник изгнанного из страны в 1917 году основателя заповедника. Сейчас ему 101 год, живет в Лихтенштейне, финансирует реставрацию родовой усадьбы в «Аскании» и строительство церкви.

– Люди здесь лишние. Не нужен в этом месте ни поселок, ни институт, ни зоопарк. Только заповедник.

Василий допивает свое и пиво и одним предложением резюмирует все услышанное нами.

А через пару минут во всем поселке вырубился свет. Здание кафе, редкие пятиэтажки на главной улице вмиг исчезли в кромешной тьме. Звезды стали видны четче, сверчки застрекотали звонче, степь задышала спокойно и глубоко.