На украинско-польской границе под натиском бушующей захватчицы пограничники выкапывают столбы с тризубами и отступают с ними на 40 метров вглубь страны. Первыми вторжение на свои земли, как и в 1941 году, ощутили жители небольшого приграничного села. Сегодня без войны, без пограничных конфликтов, без Молотова и Риббентропа территория Украины отходит к сопредельному государству! Причем непрерывно. И захватывают нашу землю не солдаты и танки, а, представьте себе, спокойная и безобидная, на первый взгляд, река Западный Буг. Ведь именно по ее руслу проходит государственная граница между Украиной и Польшей

Пожелтевшее фото из старого серванта бабы Ани: «Невже це я?»



Михаил Назарович со своим семейством, а оно у него вместе с внуками 11 душ насчитывает, копал картошку на распаеванной земле. Зять Сергей на самодельном тракторце волочил по полю молотком и крепким словцом сколоченную, похожую на здоровенную стрекозу, картофелекопалку. Вся остальная ватага, включая двухлетнюю Настеньку и пятилетнюю Иринку, следом за этой пыхтящей и стрекочущей механизацией подбирала в кошелки картошку. Уродило в этом году не ахти как — себе хватит, а свиней, коих у Михаила Назаровича пять рыл, придется докармливать комбикормом. Но не это сейчас беспокоит жителя села Забужье Любомльского района Волынской области Михаила Коваля — он то и дело тревожно посматривает в сторону Буга. В этом году река подошла так близко к огороду, что последние рядочки придется докапывать вручную, а не трактором, дабы с обрывистого берега в воду не рухнул. Да чего там трактор! Сами мужики, ежели пропустят в поле за обедом парочку рюмок («Щоб добре вродило!»), то стараются держаться подальше от края огорода.

Кроме неожиданно подкравшейся к людским огородам реки, появилась недавно у здешнего люда еще одна головная боль — столб. Бетонный, метра два высотой, вырос посреди паевого поля. Прока от него никакого, разве что коня привязать. Зато вреда сколько: ни травы накосить вблизи — косу сломаешь, ни посадить чего-либо рядом.

И вообще, селяне побаиваются этой выкрашенной в полоску версты. Оно и понятно: двухметровая каланча в поле — не просто столб, а пограничный знак с медным тризубом и желто-синей раскраской! И река эта — не просто река, а государственная граница между сопредельными государствами Украиной и Польшей! И картошку работящие забужане копали не просто на поле, а на территории контрольно-следовой полосы!

Так и живет баба Аня — от урожая до урожая, от печки до сарая



В школе — только по-польски

– То тепер тут кордон і жовніри (солдаты. — Авт.) коло Буга ходять, — рассказывает баба Аня из Забужья. — А як я була мала, то в річці коноплю для пряжи та батькові маринарки (жакеты. — Авт.) полоскала. А моя мама — вона ще при Миколці (Николае ІІ. — Авт.) жила — за Буг на човнику плавала женихатися.

Баба Аня, или, как написано в паспорте, Анна Никитична Шевчук, в свои 86 держится молодцом. По хозяйству делает все (я ее застал, кстати, когда кабачки в сарай таскала). Она смотрит за коровами, свиньями, птицей, правда, в поле уже не ходит — «вельми вже далеко», перечитывает все газеты, которые выписывают внуки, «особенно за политику всякую». Лицо у нее светло-коричневого цвета, как спелая тыква в урожайный год. И это не только от загара, а от жара вечно протапливающейся печки, от огня пастушьего костра, от зноя бесконечных трудодней в поле.

В 1934 году Аня Шевчук пошла учиться в школу-пятилетку своего родного Забужья, тогда еще Любомльского повета Речи Посполитой. С 1921-го по 1939-й теперешняя Волынская область находилась под властью Польши (как говорят местные, «за Польши»). Обучение велось исключительно на польском языке. Баба Аня даже вспомнила, как однажды учительница отчитала ее за родную речь на переменке: «Бенджеж в дому розмавять в хохлянсим ензыку, тутай розмавляй по польску!» После окончания пятилетки Аня приступила к тому, для чего, собственно, их тогда матери с отцами и рожали: зимой — с раннего утра до поздней ночи при лучине пряла пряжу из конопли и льна, а в остальное время года — работала в поле. Поначалу гнула спину на польского пана, потом на немецкого хозяина, затем зарабатывала трудодни и болячки в советском колхозе.

Первые годы немецкой оккупации — 1941–1944 — Анна Никитична особо не ругает. Говорит, что немцы уважали тех, кто «добре хазяйнував», никого не убивали. В селе вообще не было слышно выстрелов. Как-то унтер-фельдфебель пришел к соседке бабы Ани набрать яиц и масла для банкета по поводу взятия немцами очередного города. Однако, увидев во дворе кучу голопузых ребятишек, которые мастерили из пулеметных гильз свистки, ничего брать не стал, а, наоборот, дал детям шоколадку.

Но в мае 1944-го в Забужье прогремел прицельный выстрел. И все изменилось.

Колышки с ржавой проволокой, чтоб худоба в речку не свалилась — вот и вся государственная граница



Чудом спасенный младенец

Бескрайние волынские леса в годы войны приютили много кочевого люда: партизан, воинов УПА, дезертиров, бандитов, селян, которые плюнули на немецкую, на советскую власть и пошли жить туда, где нет никакой власти. Кто из лесных обитателей майской ночью в забужском урочище Бабина гора спустил курок карабина, доподлинно неизвестно. Баба Аня утверждает, что бандеровец, другие старожилы села доказывали мне — стрелял-де партизан. Как бы то ни было, пуля попала в голову коменданту дислоцировавшегося в Забужье немецкого гарнизона. Спустя несколько дней — 13 мая — в еще спящее село ворвался карательный отряд СС. Началась акция возмездия.

«Я пам’ятаю, як люди вибігали з палаючих хат, а солдати по них стріляли», — рассказывает баба Аня, сама же украдкой поглядывает на образ Божьей Матери в углу, то ли прося за убиенных, то ли за себя.

Эсэсовцы хату за хатой поливали огнем из огнеметов, соломенные крыши воспламенялись как факелы, через окна и двери выпрыгивали горящие люди, детей выносили на руках. Односельчанка бабы Ани тетка Левчиха убегала в лес с девятью детьми. Самую маленькую, завернутую в тулуп, несла на руках. Километра через два, когда выстрелы и взрывы уже не слышались, женщина остановилась, развернула тулуп, и... о, Господи! — пусто. Не успев даже перевести дыхание, мать приказала детям лежать под кустами, поцеловала всех на прощание и понеслась обратной дорогой. Туда, где смерть и не иначе.

Представьте себе: в деревне свистят пули, разрываются гранаты, от огнеметов плавится песок, взбесившийся и вырвавшийся из горящих сараев скот вспахивает копытами землю, туда-сюда колесят каратели на мотоциклах — и посреди этого пекла лежит и плачет грудной ребенок. Цел и невредим...

Вот, оказывается, почему баба Аня поглядывала в уголок, где под вышитым рушником висел образ Богоматери. Заступницей Ее в народе называют.

Пока еще на своей земле. Под своим небом…



Жизнь послевоенная

В августе 1944-го, после освобождения села от немцев, всех забужских мужиков в возрасте от 18 до 45 лет забрали на фронт. Провела и Аня Шевчук своего кавалера на войну. На вокзале, как водится, всплакнула, дала Петру харчей на первое время, зашила на выданной военкоматом шинельке кругленькие дырочки и одну большую (видать, от осколка) да обещала ждать.

В 1946-м вернулся Петро, правда, не весь — ступню оставил где-то в Австрии на противопехотной мине. Хоть и калеку, но сразу по возвращении повела его Аня в церковь венчаться. «А как же иначе? — объясняет бабушка. — Ведь на войну провожала его я, значит и принять с войны обязана, будь он хоть без обеих рук и ног». Вот такие они, женщины приграничного села Забужье.

После победы зажили Анна Никитична с Петром Ивановичем, как и большинство их односельчан, сельскими середняками: с голоду не пухли, но и не жировали. Муж освоил ремесло каменщика, ходил по людям муровать печки (народ-то после разрухи отстраивался), за что ежедневно имел миску крупы, ведро овса, кочан-другой капусты и сто грамм. Вот только беда — по берегу Буга снова колючую проволоку натянули, пограничников с собаками пустили, а на той стороне остались родня, друзья, женихи, невесты, любовницы. Вообще на памяти жителей Забужья государственная граница или была, но на замке — как при Союзе, когда погранведомство входило в состав грозного КГБ и за нелегальный переход давали

15 лет. Или ее не было вообще, как во времена польской власти, когда забужане за солью или спичками плавали на противоположный берег. Но такого, что происходит нынче на меже Украины и Польши, сельчане не припоминают даже в смутные времена политического межсезонья, когда немцы уже удрали, а красные еще не закрепились. Судите сами: нынче в районе села Забужье государственная граница вроде бы есть, но в то же время ее там нет. Как так может быть, спрашиваете? А она сегодня тут, а завтра, гляди, уже в другом месте!

А послезавтра Забужье, не ровен час, вообще перестанет быть Украиной. Не верите? Айда со мной на околицы села!

С каждым годом речка-захватчица закрепляется на новом плацдарме



Рыбалка на границе

Еще не так давно, лет 15 назад, Забужье и граница, хоть и соседствовали, однако жили своей отдельной жизнью, не создавая друг другу особых проблем. Вдоль кордона периодически курсировал на «бобике» или «Ниве» пограничный патруль. Трактор время от времени перепахивал размываемую дождями контрольно-следовую полосу, молоденькие пограничники подкрашивали облупившийся пограничный знак, поглядывая на забужских красавиц, что неподалеку загребали сено. Село жило обычной жизнью захолустной деревушки в 240 хат, до которой по брусчатке, что еще помнит гусеницы танков Манштейна, два раза в сутки курсировал из районного центра Любомль старенький автобус. Хлеб из города возили по мере исправности хлебовозки и размытости дорог. Как правило, раз в неделю забужане выезжали в Любомль на базар — кто автобусом, кто телегой (если, скажем, продать свиней или купить корм), ну а кто и на собственных «жигулях».

Время от времени интересы села и границы пересекались. Допустим, на День Забужья пограничники могли приехать в гости к соседям и выступить с шефским концертом или пальнуть автоматным салютом на День Победы. В свою очередь селяне иногда просили разрешения у пограничников порыбачить на берегу Буга. «Сидят, бывало, наши мужички с удочками, — рассказывает председатель местного сельсовета Екатерина Хомик, — а на том берегу польские рыбаки. И когда клева нет, ка-а-ак затянут украинскую народную с обеих сторон реки». И Катерина Евтиховна, которая играет в самодеятельном коллективе троистых музык, заливисто протянула: «Несе-е-е Галя во-о-оду-у-у».

Также забужане обращались к стражам границы за санкцией на выкос сена в приграничной зоне. По закону, от кромки контрольно-следовой полосы до огорода, двора, поля — словом, цивильной территории должна проходить так называемая инженерно-техническая полоса — метров 500–800 земли, где запрещена любая хозяйственная деятельность, кроме сенокоса. Пограничники с радостью пускают мужиков в свои владения, не самим же косой махать. А не выкоси нейтральную полосу — граница на радость контрабандистам и нелегалам зарастет зелеными джунглями.

Но так было раньше. Нынче в районе Забужья косить нечего — инженерно-технической зоны с украинской стороны границы больше не существует. Она уже в Польше.

К пограничному столбу впору прилаживать колеса



По новому руслу

Сегодня без войны, пограничных конфликтов, Молотова и Риббентропа территория Украины отходит к сопредельному государству! Причем непрерывно. И захватывают нашу землю не солдаты и танки, а спокойная и безобидная, на первый взгляд, река Западный Буг. Ведь именно по ее фарватеру проходит государственная граница между Украиной и Польшей.

— Порой случается, что реки, особенно изгибистые, меняют свое русло. А если посмотреть на карту, то Западный Буг состоит из сплошных изгибов. Изменение русла — это природный процесс, и называется он меандрирование, — рассказывает заместитель начальника Западно-Бугского бассейнового управления водных ресурсов Валентин Мотронюк. — Это происходит из-за того, что на извилистых участках реки, где течение меняет свое направление, поток воды по инерции давит на берег и вымывает, разрушает его, прокладывая себе новое русло. Естественно, если один берег, допустим украинский, «съедается» (подмывается), то противоположный польский автоматически наращивается (намывается). Так и происходит сдвиг русла реки. Либо, иными словами, захват Бугом украинской территории. Как утверждают специалисты, бурлящий на изгибе поток воды способен с такой силой бомбить берег, что русло может сдвигаться в сторону со скоростью десяток метров за год.

А что же в Забужье? Какими темпами вероломный Буг наступает на его земли и мирных копачей картофеля — семейство Михаила Коваля? Я спросил у самого Назаровича, у него как раз перекур. Дядя Коля поднял голову в сторону Польши, по-снайперски прищурил левый глаз, чего-то пробормотал про себя, видать, высчитывал, и ответил: «Метров десять в год». Ого! А затем подвел меня к кромке своего огорода, откуда до реки-захватчицы оставалось несколько шагов, — смотри, мол, сам.

В советские времена на территории села располагалась пограничная застава. Фото из школьного музея



Живой Буг

Вы не поверите, но, стоя на краю обрыва, я увидел... нет, не увидел — почувствовал, что эта река живая. Живая не в том смысле, что она течет и в ней всякая живность водится. Она шевелится! Двигается всем своим огромным водно-береговым туловищем. Представился даже гигантский питон, которому надоело ползти по бесконечной борозде, и он, виляя мощными боками, расширяет жизненное пространство. Это шевеление везде: беспрерывно сыплется песок с обрывистого подмываемого берега, жалостно скрипят ветками и оголенными корнями беспомощно свисающие над водой деревья. От этого предсмертного скрипа десятков дубов и сосен, который сливается в один жуткий вой, становится не по себе. Ведь подобная гибель деревьев — это вопреки законам природы, вообще вопреки здравому смыслу. Под вековыми дубами, которых, казалось, ни один ураган, ни один топор не возьмет, коварная река день за днем, неделю за неделей подтачивает почву, медленно, как в пыточной, оголяя корешок за корешком. Через два-три месяца вниз по Бугу уже плывет сухая коряга, из коих на пограничной реке можно гатить плотины. Парадокс: вода, которая должна питать растение жизненными соками, убийственно лишает его этой самой живительной влаги.

Больше смотреть на реку не хотелось, я ушел. Нужно было разобраться: где все-таки проходит государственная граница? Чтобы, чего доброго, не нарушить ее.

Редкая корова добредет до середины Буга



Бегающие столбы

Вот те раз! Нету. На границе отсутствует то, что должно нагонять страх на всяких шпионов и контрабандистов. То, без чего серьезный охраняемый объект государственной важности превращается в какой-то прозрачный кордонишко, через который самогонщики бегают в ларек сопредельной страны за дешевыми дрожжами. Возле Забужья нет контрольно-следовой полосы (КСП) — той самой вспаханной линии, которую преодолевают нарушители в детективах, напялив кабаньи копытa. Ею тоже овладела река-захватчица и оставила на сопредельной территории. Теперь КСП будут вспахивать не украинские пограничники, а польские фермеры. Однако вопрос: как же в таком случае держать границу на замке?

– На участке границы в районе села Забужье, где отсутствует КСП, личный состав пограничного поста проводит усиленное патрулирование, — рассказывает начальник пограничного поста «Новоугрузское» старший лейтенант Сергей Музмичук. — К тому же мы стали интенсивнее работать с местными жителями...

– Вербовать информаторов?

– Во все времена население приграничных сел было первейшим помощником пограничника.

Так-то оно так, но ведь на одном гражданском сознании забужан охрану государственной границы не построишь. В конце концов, захоти я перебраться на ту сторону — что мне помешает? На огороде Назаровича снял ботинки, чтоб ко дну не потащили, спустился к воде, 20–30 размашистых гребков — и я в Польше. Никаких следов, ищи-свищи. Да, соглашаются пограничники, КСП надобно восстанавливать. «Однако наша задача — охранять границу, — рассказывает начальник штаба Луцкого пограничного отряда подполковник Олег Шевченко. — А ее демаркация, создание необходимой пограничной инфраструктуры — это функции специальных межгосударственных комиссий и других компетентных органов». К тому же поди ж ты обустрой здесь новую контрольно-следовую полосу — разводят руками пограничники. Мы с вами уже видели, что сразу за Бугом начинаются земельные паи Назаровича и других обитателей Забужья. Не попросишь же селян: «Люди добрые, позвольте у вас между свеклой и картофелем прорыть режимный охраняемый объект». Смех смехом, но нечто подобное здесь уже происходит с пограничным столбом. Под мощным натиском наступательных действий бурлящего противника пограничные войска вынуждены были отступить вглубь своей территории и занять оборону посреди людского земельного пая. Где и установили столб. И так едва ли не каждый год стражам кордона приходится выкапывать полуторатонный символ границы и переносить его на новые рубежи государства — иногда до 40 м. Думается, что и на нынешнем месте он вряд ли покроется мхом — процесс меандрирования в реке не прекращается. Не за горами сезонный паводок, еще более ускоряющий подмывание берега. И кто знает: через три–четыре года не окажется ли бетонная верста с медным гербом в чьем-то дворе между погребом и сараем?

Отец Иоанн рыбачит на Буге



Земли уходят

Вечереет. Люди понемногу загружают мешки с картошкой на телеги и мотоциклетные коляски, усаживаются сами. Какая-то тетя в длинной юбке и кедах, привязывая мотыгу к багажнику велосипеда, весело кричит уставшим соседям: «Ничего, на следующий год будет меньше работы — поля меньше станет!» И не только поля — всей Украины станет меньше. «По всей 220-километровой длине Буга, что протекает по границе, — сообщают в Волынском управлении водного хозяйства, — выявлено 119 участков, где либо вскоре, либо уже происходит изменение русла реки с отторжением украинских земель. Общая протяженность этих опасных участков — 30 км». В итоге Украина ежегодно теряет десятки квадратных километров территории! Вот бы удивились, узнай это, жители государства Сан-Марино площадью 61 км² или Монако, территория которого 2 км².

Можно ли остановить наступление реки-захватчицы? Да. Поляки, чьи земли Буг также не щадит, уже многие годы укрепляют берега железобетонными плитами и высаживают крепящий грунт ивняк. Эффект — 100%. То же самое предлагают и наши гидрологи. Вопрос лишь в средствах. По подсчетам специалистов на «ремонт» Буга требуется минимум 200 млн грн. А выделено в прошлом году... Я назову сумму, только вы, пожалуйста, не говорите ее забужанам — полмиллиона.

На границе Украины жизнь такая же, как и внутри



Табачное убранство

Вернувшись с поля, я зашел в местный сельмаг, где продавец знает, кто сегодня копает картошку, с кем Мария поехала в Польшу и

к чьей жене позавчера бегал Мишка — кобель проклятый. Денег в кассе здесь практически

не бывает — весь расчет ведется в засаленной школьной тетрадке: «Коля П. — 24 грн, чекушка. Ганна В. — 1,6 грн, 300 г гречки». Причем продать в долг продавщица не откажет никому, даже шатающемуся на пороге охотнику тяпнуть. Потому как знает: либо сам, когда протрезвеет, либо жена с пенсии, но вернут по-любому. Иначе доверие иссякнет. Бабушки, бывает, сюда идут за куском мыла, а просиживают по несколько часов. По правде говоря, они и приходят сюда, дабы с живой душой пообщаться, убегая от постылой печки, с которой все труднее становится слезать, надоевшего телевизора, одиночества и — никуда от этого не денешься — от смерти. Ближе к обеду в сельмаге аншлаг. А к вечеру я уже знал о Забужье и его жителях практически все.

Окраина села на краю страны



Хозяйство и Польша — вот два основных источника доходов забужан. В навозе, вестимо, копаются люди постарше, а молодежь «ездит на Польшу». На Волыни это устойчивое словосочетание уже стало профессией, причем довольно распространенной, вроде шахтера на Донбассе. И если на вопрос «Где работаешь?» услышите: «Езжу на Польшу», то это значит, что человек перевозит за границу сигареты, где их цена в разы дороже, и там продает. Только давайте не будем называть их контрабандистами, как не называем троллейбусных зайцев правонарушителями. Они не любят этого слова. И не только потому, что оно прописано в Уголовном кодексе, а несправедливым по отношению к себе считают, даже обидным. «Контрабандисты табак возят фурами, вагонами, составами, — рассуждают «ездящие на Польшу», — наши же пять блоков — слезы».

Это целая наука — спрятать на теле 50 пачек сигарет. Вместительными считаются подмышки, живот, спина и ноги, а, скажем, к рукам курева не прицепишь — на таможне чем-то надо декларации заполнять. Выложенная по телу мозаика из «Прилук» и «Примы» фиксируется клейким скотчем. Ух, слышали б вы, как женщины орут — громче, чем в роддоме, когда сдирают с себя товар.

Если повезет, и на таможне «Ягодин», что находится в 25 км от Забужья, ей удастся напроситься к кому-то в машину (водитель не примет ее за придорожную путану или воровку), получится удачно пройти таможенный и пограничный контроль, в Польше не попасться в лапы полицейского, то через сутки она вернется домой. И положит на стол 250 грн — на одном блоке 50 грн навара.

К автобусной остановке меня подвозил местный батюшка отец Иоанн. Старый раздолбанный «Фольксваген» выл, как не спевшийся церковный хор из ворчливых бабушек. Батюшке всего 35, но вида уже чинного — темно-рыжая окладистая борода, по-монашески зачесанные назад длинные волосы. Отец Иоанн служит в Забужье всего два года, достраивает один из двух сельских храмов. Говорит, люди в селе набожные, по воскресеньям и праздникам в церковь ходят исправно.

На прощание, подбирая полы подрясника и умащиваясь в машину, батюшка пригласил меня снова в гости. Затем посмотрел в сторону реки и усмехнулся:

– Только не оттягивайте — Буг не дремлет.