У окна — коврик для намаза, на полке — Коран, на столе — мигающий компьютер и много книг. За столом — хрупкая женщина в хиджабе, автор ряда экспертиз о создании «ваххабитского интернационала» в России. Женщину зовут Галина Хизриева, она научный сотрудник Российского института стратегических исследований (РИСИ). Галина рассказала «Репортеру» о том, что питает исламизм и насколько он опасен для мира

– Вы всегда в хиджабе ходите?

– Почти. Меня никто не боится, не связывает со мной «черных» мыслей. Я никого не шантажирую.

– Вы не думаете, что провоцируете людей на негативные действия, путешествуя в таком виде по Европе?

– Я знаю, куда и к кому еду. Даже если это мусульманское мероприятие, то могу быть не в хиджабе, а в платке, повязанном по-татарски. Или просто накинуть шаль.

– Во многих странах, даже с преимущественно мусульманским населением, запрещено носить хиджаб. Зато он обязателен в Афганистане, Иране и Саудовской Аравии. Хиджаб не стал символом противостояния традиционного и радикального ислама?

– Не вижу никакого противостояния. Меня иногда спрашивают: «Что исповедуют мусульмане?». Я отвечаю: «Ислам». — «А исламисты?». Я говорю: «Исламизм». Знаете, какая разница между ними? Они не связны между собой никак. Ислам — религия. Исламизм к религии не имеет никого отношения. На диалог с радикалами-исламистами пошел арабский мир. И что из этого вышло? «До основанья, а затем»? Они не знают, а мы знаем: затем наступает мрак, бардак и жуть. Ну свергли руководство в Египте, расчленили и перевернули вверх дном Ирак и Ливию. Чего добились? Чего исламисты добились в Пакистане, Афганистане или в воюющей Сирии? Мрака и безвластия.

А все начиналось со споров о толковании сур Корана или с тех же хиджабов на головах девочек, неважно где — в Тунисе, Йемене или во Франции. При всем моем уважении к праву наций на самоопределение я вижу, к чему привел диалог с исламистами. И помню хадис Пророка: «В тот город, где нет врача, можно зайти, но не надо. В город, где нет правителя, лучше не заходить вообще».

– Можно ли говорить о появлении радикального ислама как о порождении конфликта отцов и детей? Молодые мусульмане просто не хотят быть похожими на своих родителей и считают, что в новом изменившемся мире нужно быть злее?

– Традиционный ислам вытесняется на периферию. Он стал религией пожилых людей. Конфликт отцов и детей налицо: финансирование из Саудовской Аравии, обучение молодых людей в ОАЭ, Египте или Катаре привели к тому, что одежда, брачное поведение и ментальность части молодых татар-мусульман в России копируют арабский менталитет. Им происходящее на Ближнем Востоке роднее, чем жизнь в собственной стране. В любом зажиточном татарском селе можно увидеть спутниковые антенны, настроенные на «Аль-Джазиру» или «Арабию».

За последние 20 лет ваххабитские холдинги сформировались в каждой из мусульманских республик.

– Чечня, пройдя две войны, осталась частью РФ. Возможно, ее отторжение избавило бы страну от многих проблем с радикальным исламом.

– В критический момент отечественной истории, преодолев свои этнические боли и депортации, мусульмане спасли страну от распада, а веру от исламистов. Если бы

Чечня пала, погиб бы традиционный ислам России. Предположим, для христиан и иудеев это небольшая беда. Но угроза гибели нависла бы и над Россией. Потому что исламистская Ичкерия в соединении с турецким, грузинским экстремизмом и международным терроризмом — плацдарм для кровавого месива, в которое планировали втянуть шестую части Земли.

- Идеология ваххабитов строится на некой исключительности мусульман, их приближенности к Богу, а значит, и правоте их воззрений. Кто является проводником идеи этой исключительности?

- Их главная идеологема — нефть принадлежит мусульманам во всем мире, она «особая милость Всевышнего» к мусульманам. У иудеев нефти нет? «Это им наказание. Бог их не любит, Бог любит нас. Всюду, где есть мусульмане, есть нефть. Нефть — мусульманский продукт», — так думают ваххабиты.

Эту веру в исключительность мусульман десятилетиями взращивают США и Великобритания. Сначала через правозащитные организации, сегодня через людей «Аль-Каиды», которые, кстати, в том числе сенаторы и конгрессмены США, парламентарии Великобритании. Правда, с буйством «арабской весны» США начали понимать, что инструмент глобализма, который они вырастили, становится неуправляемым. Дело даже не в братьях-мусульманах или талибах. Это внешнее проявление глубинных процессов: исламистского банкинга и викха — юриспруденции, сети параллельных государственным структур власти, международного наркотрафика, подпольной торговли оружием. Даже на официальном уровне что арабы делают сами? Проектируют им японцы и немцы, строят индийцы и китайцы, воюют за них российские и африканские мусульмане, афганцы. Они уже ведут себя как «белая кость». Вот последствия взращивания исключительностей.

– Насколько дееспособна в противостоянии исламистам идея евроислама?

Это некий конструкт, который не разделяют ни традиционалисты, ни тем более салафиты и ваххабиты. Зато исламистская посредническая терминология работает. Помните, в начале 1990-х в России многие, в том числе основополагающие термины, стали переосмысляться? Отказались от понятия государственная безопасность из-за аналогии с КГБ и ввели понятие национальную безопасность. А national security не означает государственной безопасности. Это хитрая штука. Впервые этот термин прозвучал, когда США надо было отнять Панамский канал. Вслед за США в 1960-е годы о смысловой перенастройке исламских терминов заговорили ихваны (они же братья-мусульмане. — «Репортер»). В англо-язычных трудах они пишут об epistemo-logical — наполнении ислама политическим содержанием. Аль-Кардави, богослов из Египта, говорит о том, что, если вы верите в 99% ислама, но не верите в 1%, который есть политика, вы не мусульманин. И получается, что как светскую жизнь мы наполняем иными смыслами, подменяя государственную безопасность национальной, так и в религиозной меняем устоявшиеся смыслы.

По миру ячейки братьев-мусульман начали формироваться еще в 1950–1960 годы, когда после войны в Европе понадобились рабочие руки. Первыми в Швейцарию прибыли идеологи ихванизма Саид Рамадан и Хасан Аль-Банна. Их и их последователей взяли в оборот спецслужбы. Когда сети ихванов-мусульман оказались причастными к серии убийств на Ближнем Востоке, их оттуда начали изгонять. Они перебрались в Саудовскую Аравию, примкнули к ваххабитам. Брожение же ваххабизма в Европе связано с идеологией фашизма. Был такой муфтий Палестины Эль-Хусейни. Он возглавлял мусульманскую армию Гитлера, для которой была разработана «мусульманская» форма. В мусульманском мире, в том числе на оккупированных территориях СССР, эта армия на аджале — арабской вязи — распространяла листовки о том, что Гитлер тайно принял ислам, его зовут Хайдар. Сегодня реинкарнация фашизма словно калька из прошлого. Любимая легенда исламистов: «Обама — тайный мусульманин». В смысле исламист. Ихваны приветствуют друг друга рукой, вскинутой вверх, а ваххабиты и салафиты — пальцем, поднятым вверх. У ихванов новый «хайль» называется «равия» — по имени площади в Каире, где недавно погибли их соратники. Кстати, считается, что салафиты умереннее ваххабитов. «Умеренные» они, пока не могут сломать общество. Их идеолог Аль-Кардави говорит: «Выходите на свой путь тогда, когда созреют условия. Они созреют тогда, когда станете шеей власти или ее мозгами». И эти люди стараются. Я знаю, например, что среди лесного братства Чечни и Дагестана погоду делают дети, в том числе людей, которые работают в «Газпроме» или в банковском секторе Махачкалы. Они учатся или закончили Оксфорд, Йель. Тот же бостонский террорист Царнаев учился в Кембрижде, о чем «тактичные» американцы умалчивают. Жил на вилле у некоего муфтия. Я не могу своего ребенка отправить в Кембридж. Простые семьи исламистам не интересны, разве что как «пушечное мясо». Им интересно через детей проникновение в олигархические и правительственные среды. А детям из бедных семей они морочат голову фетвами о «равие», о пальце, поднятом вверх, или о секс-джихаде.

– Что такое секс-джихад?

– Это когда молодая мусульманка обязана оказывать сексуальные услуги боевикам в любой стране. У исламистов есть фетвы, связанные со «святой обязательностью» секс-джихада. Такой «ислам», который они пытаются навязать, на самом деле фитна — моральное разложение. Вот, казалось бы, данность — все религии призывают к целомудрию, кроме ваххабизма. Секс-джихад, по их фетвам, — целомудрие. Меня потрясла история сирийки, которую выдали замуж за члена оппозиционной группировки «Джабхат ан-Нусра». Когда она приехала к мужу, сначала он на ней «женился», потом за день она поменяла восемь «мужей» и покончила с собой. Но если сказать ваххабиту, что это преступление или блуд, он возмутится: «Нет, это женитьба!» В исламе есть понятие «фытра» — религиозное чувство. Исламистам его вычистили. Вот этими самыми epistemological или смысловой перенастройкой исламских терминов, которые обернули в некую «исламскую» обложку фашистский «Майн Кампф». Так исламисты клевещут на ислам, перевирают слова Всевышнего, приписывают ему жестокости, которые якобы он благословлял. А обычные люди начинают думать: «Боже, это ислам?»

– Не отсюда ли у европейцев устойчивое представление о том, что ислам и терроризм чуть ли не синонимы?

– Ислама, который нам предлагают, я тоже боюсь. Хотя

и мусульманка. Это не религия моих предков, мне так жить не завещали ни Пророк, ни прадеды, ни деды, ни отец с матерью, ни герои Кавказской войны, ни имам Шамиль. Исламизм — питательная почва для роста исламофобии.

– Граждане России и Украины, которые в роли наемников участвуют в военных конфликтах за рубежом (например, в Сирии), возвращаются и создают социальную антисистему. Правильно я понимаю?

– Скажу больше: они создают иные цивилизационные системы, временно поддерживая существующий правопорядок. А мы пытаемся с ними вести «межкультурный и межрелигиозный диалог». С людьми, у которых, по сути, нет ни культуры, ни религии. Исламизм не договороспособная идеология, она принципиально устроена для войны. Из-под исламистов надо последовательно выбивать идеологию исключительности. Сейчас бьют по внешним атрибутам: хиджаб, борода, арабские штаны. Это проигрыш. Убежденный ваххабит в нашем обществе чисто выбрит, одет как английский денди и заседает, например, в региональных парламентах или в респектабельных банках и корпорациях. Поэтому бороться с ними надо каждой стране на законодательном уровне.