Из Киева шахтерская жизнь кажется чернее каменного угля. В новостях рассказывают то о взрывах, то о завалах, то о копанках-душегубках. Да и эксперты-экономисты уголька в топку подбрасывают: мол, отечественные шахты поглощают миллиарды бюджетных средств, они нерентабельны, содержать их бессмысленно. «Репортер» провел рабочую смену на одном из угольных предприятий Донбасса и посмотрел на ситуацию в отрасли глазами самих горняков

Поменяйте мне голову!

– Большинство репортажей про нас написаны «на белую голову», — с ходу обескуражил меня Максим, мой старый приятель-шахтер из Дзержинска.

– Как это?

– В белых касках под землю спускаются руководители разного ранга, ну и журналисты, которые попадают туда официальным путем. Разумеется, вместе с сопровождающим. Покажут тебе только то, что можно видеть, дадут поговорить лишь с образцово-показательными людьми, да и те толком ничего не скажут. Ляпнешь чего-нибудь не так — отправят работать на участок, где меньше платят. Но у тебя все будет по-настоящему. Спустишься не как журналист, а как шахтер. У меня есть для тебя все что надо — запасная роба, светильник, каска.

– Черная?

– Оранжевая!

В последние годы в Дзержинске закрылись две шахты. Одна из них, имени Артема, встречает гостей прямо при въезде в город. Некогда это было образцово-показательное предприятие. Но теперь здесь царит полное запустение: окна админкорпуса заколочены, внутри оставшегося без крыши ДК раскинулась молодая рощица. О светлом прошлом комплекса напоминает лишь памятник Максиму Горькому. Местные жители называют эти руины Сталинградом.

Пустые вагонетки. Тот случай, когда Донбасс таки гонит порожняк

Впрочем, чем ближе я подъезжаю к центру города, тем меньше замечаю намеков на кризис. На чистых улицах возвышаются ухоженные многоэтажки. Рекламные плакаты предлагают купить жалюзи, сделать ремонт. Самый престижный ресторан города, «Шато», расположившийся в здании бывшего детсада, по выходным полон клиентов.

– Вот смотри, у нас есть даже площадка для скейтбордистов! — хвастается встретивший меня на автобусной остановке Максим. — Правда, ни одного скейта у местной ребятни я не видел, но все равно приятно.

По словам Максима, в Донбассе благосостояние городов и их обитателей напрямую зависит от деятельности шахт. Есть шахта — люди живут, работают и деньги получают. Закрыли шахту — народ начинает уезжать. Уголь и жизнь — синонимы.

– Слава богу, в Дзержинске еще пять предприятий работают, — говорит он. — Закроют их — и город вымрет.

Чтобы не испытывать судьбу, мы заходим на территорию шахты не с центрального входа. На плече у меня «спасатель» и шахтный светильник — такие агрегаты в магазине не купишь, посторонний их днем с огнем не сыщет. Макс придирчиво осмотрел фальшивого шахтера, затем провел по моей щеке грязным рукавом своей фуфайки.

– Вот теперь совсем как настоящий!

Предприятие, где работает мой друг, производит впечатление довольно противоречивое. Унылый, обветшалый фасад весело блестит новенькими стеклопакетами. Пациент то ли скорее мертв, чем жив, то ли скорее жив, чем мертв. Максиму больше нравится второй вариант.

– Ты такого, как у нас, нигде больше не увидишь! Тут есть участки, где постоянно +50°С и угольщики, как в бане, голышом работают — только каска на голове и сапоги на ногах. А еще можно заскочить на вагонетку и мчать в темноту!

Вниз по кроличьей норе

В серой фуфайке, каске с тяжелым светильником и странным металлическим бочонком на плече я подхожу к клети — так называют шахтный лифт.

– Этот похожий на термос бочонок называется самоспасатель, — инструктирует меня Макс. — Устройство, которое вырабатывает дыхательную смесь. Если попал под завал, «включаешься» в него и можешь спокойно дышать. Работать с ним положено всю смену. Но обычно мы эту хренотень снимаем. Слишком уж неудобно носить: постоянно спадает с плеча. Мне рассказывали, что когда-то давно произошел выброс и все шахтеры бросились к спасателям.

Но на всех их не хватило, и мужики впали в панику. Начали драться за спасатели «пиками», которые в отбойный молоток вставляют. А был еще случай, когда звено решило подъ…ть проходчика. Взяли и прибили ремень этого «термоса» к доске гвоздем. И пора подниматься, шахтер хватает спасатель, а оторвать его не может. Шахтерский юмор.

Но мне пока не до смеха.

– А канат, на котором мы будем опускаться, толстый? — уточняю я.

Мне, как и всем новичкам, не по себе. Ржавый, явно не новый «шахтный лифт» доверия у меня не вызывает. Однажды сюда пришли устраиваться на работу бывшие металлурги. Их завод закрыли, и центр занятости предложил парням вакансии горнорабочих. Сначала они согласились. Но потом взглянули на клеть, представили, что надо спуститься под землю на глубину сотни метров, и тут же уволились. Хотя парни вроде были крепкие, многое на заводе повидавшие.

Естественно, позволить себе такую слабину я не могу — шагаю вслед за Максом в клеть. И после пронзительного сигнального звонка и резкого рывка она начинает падать в темноту. Почему-то вспоминается героиня сказки «Алиса в стране чудес», которая летела к центру земли вслед за белым кроликом. Я инстинктивно включаю свой светильник и тут же слышу витиеватый мат в несколько этажей. В переводе на вежливый русский это означает, что они крайне недовольны тем, что я решил посветить им прямо в глаза. При этом слов «фонарь», «светить» и даже «глаза» в этом изречении мною обнаружено не было.

– Где-то я читал, что японцы проиграли войну из-за того, что у них сложный язык, — пытается разрядить обстановку Макс. — Их командиры отдавали приказы по полторы минуты, вот они все и про…али. То ли дело у нас! С помощью «на х…» можно объяснить что угодно.

Скорость спуска клети немалая — 3–5 метров в секунду. Но время течет очень медленно. Так же медленно по стенам ствола стекают грунтовые воды.

– На другой шахте мы успевали две партии в «козла» сыграть, пока опускались, — рассказывает шахтер Богдан. — А на этой был потешный случай. Старый мастер решил подшутить над учеником. Говорит ему: «Обними меня крепко, сейчас клеть поворачивать будет». Ну, тот и прижался к нему, что есть силы. Все чуть не усс…сь от хохота!

Шахтный лифт называют клетью, но на клетку он не похож

Чеширский шахтер

Наконец мы спустились. Удивительно, но сотни метров породы над головой совсем не чувствуются! Сама по себе глубина не давит и не заставляет нервничать. Все разговоры об этом — вымысел! Перед нами коридор в форме арки. Шахтеры привычно и быстро шагают вперед по шпалам и рельсам для вагонеток. Мы с Максом — за ними.

Вдоль стен вьются застывшие змеи электрокабеля, а под потолком толстая труба, на которой написано мелом: «Директор — п…ас. Купил авто за наши деньги».

– Все знают, что из бюджета выделяются миллиарды гривен для шахт! — говорит Макс, перехватив мой взгляд. — Но ты посмотри, какое здесь все старое. Я тебе сейчас покажу провода, замотанные презервативом, как изолентой! Новое оборудование почти не покупают. Деньги из бюджета пилятся и отпадают. Надо же им машины как перчатки менять. Слава богу, хоть зарплату платят вовремя.

Запредельная изношенность оборудования — проблема не только государственных, но и частных шахт.

– Разница лишь в том, что там деньги на переоснащение не воруют, а всего лишь экономят, — поясняет Макс. — Куда дешевле и проще использовать технику до упора.

А если износится совсем, можно попросту закрыть шахту. О том, что простые угольщики останутся без работы, голова у бизнесменов не болит.

На плечах у шахтеров — «спасатель», вещь неудобная, громоздкая, но жизненно важная

Под моими сапогами противно чавкает грязь. К месту, где непосредственно добывается уголь, нам приходится идти несколько километров. Под ногами то лужи, то выбоины. Надо постоянно смотреть под ноги, идти аккуратно, не спеша. Света от фонаря явно недостаточно. Я неожиданно ловлю себя на странной фантазии: мне чудится, будто мы внутри огромной змеи или рыбы.

А опоясывающие стены и потолок выработки металлические балки — ржавые ребра этого чудовища.

– Знаешь, как я называю темноту в шахте? — говорит, почувствовав мое состояние, Макс. — Тьма, которой миллионы миллионов лет. Уже три года здесь работаю, но никак не могу привыкнуть, иногда становится страшно. Иду как-то один, и тут из темноты голос раздается: «Сынок, отведи меня на рудничный двор». Я о…ел. Но потом успокоился и заметил деда-слесаря с датчиками и перегоревшим фонарем. Лицо у него было все в угле перемазано, только улыбка и глаза блеснули. Мы весело поболтали о том о сем, и больше я его не встречал.

Глаза и улыбка… Бесследно исчез… На долю секунды я как будто и сам вижу того шахтера где-то в глубине этой тьмы, которой миллионы миллионов лет. Его черное лицо с белыми зубами вдруг расплывается, покрывается шерстью, из верхней губы выстреливают длинные усы — и вот уже передо мной вовсе не шахтер, а Чеширский Кот все из той же «Алисы в стране чудес». Вечно улыбающийся и умеющий растворяться в воздухе, оставляя вместо себя лишь улыбку. Я изо всех сил сдерживаюсь, но все-таки наружу вырывается смешок. Мой приятель бросает на меня испуганно-вопросительный взгляд.

– А почему ты в шахтеры пошел? — на всякий случай резко меняю тему.

– Ну, я учился в инязе в Горловке, — отвечает Макс. — Учебой не заморачивался, и меня отчислили за неуспеваемость. Батя был в бешенстве, и я сбежал от него в Донецк. Работал в кафе барменом. Но потом отец меня нашел. Посадил в машину и сказал: «Завтра же пойдешь на шахту! Будешь учиться дисциплине с помощью физического труда!».

– И что, научился?

– Поначалу было интересно. Шахта — это особый мир, где ты чувствуешь себя первопроходцем. Но потом меня по ноге вагонетка весом три тонны бахнула (хорошо, что по мышце, а не по кости!), и я сразу понял, насколько хорошо сидеть на паре с бабами в чистой одежде. Теперь учусь заочно. Экзамены сдаю сам, без взяток. Ну а на шахте работаю ради денег. Где я еще столько смогу получать?

Сейчас на шахте можно заработать 10 тысяч грн и больше. Далеко не каждый столичный менеджер может похвастаться такой зарплатой. А горняки только и делают, что длиной диагонали новых телевизоров меряются

Заработная плата у Максима — 5 тысяч грн. Большие деньги для небольшого города.

– У нас в Дзержинске недавно открыли кинотеатр, но туда никто не ходит. Почти у каждого шахтера есть домашний кинотеатр, — хвастается Макс. — В клети только и разговоров, у кого длиннее диагональ телевизора и кто к каким пакетам подключился.

Конечно, после окончания вуза Максим тут же уйдет с тяжелой работы, переедет в Донецк, Харьков или Киев. Но многие горняки просто не представляют жизни без шахты. Те, кто уехал в 1990-е на заработки в Киев или Москву, все чаще возвращаются в забой. Зарплата у подземных рабочих может быть 8–10 тысяч грн и больше, далеко не все менеджеры в столичных офисах столько получают.

– Почему я снова здесь? — пробует на вкус мой вопрос 48-летний широкоплечий угольщик Андрей. Его майка блестит от пота, смешавшегося с угольной пылью. Лицо все перепачкано углем. — Понимаешь, тосковал я без ребят, без своего коллектива. Мы же вместе 10 лет работали. Столько всего было пережито под землей. Сколько переговорено и выпито. Мы как семья. Ну вот какие отношения в фирмах? Жена в банке работает, говорит, что не знает, как зовут людей из соседнего кабинета. У нас тут отношения почти родственные, шахта — как второй дом.

– У заробитчан жизнь не сахар, — включается в разговор его 35-летний коллега Иван. — Конечно, в Киеве заработать можно больше. Но ты в столице крутишься, а сын твой растет как сирота. Я к своему приехал, посмотрел, как его мама и бабушки воспитывают… Видно, что не хватает ему отца, что нужно из него мужика делать. Потом стал считать: отними от моего столичного заработка деньги за жилье, проезд и еду, и получится сумма меньше, чем сейчас у нас на шахте. Так зачем мне тот Киев?

– Мне батя говорил: «Тебе только кажется, что пенсия далеко. Ты оглянуться не успеешь, как старость придет», — в разговор включается еще один горняк. — Многие здесь ради стажа. Оттрубил 15 лет — и вот тебе шахтерская пенсия. А она может быть и 3, и 6 тысяч — в зависимости от заработка и должности. Так что хоть на это нам грех жаловаться.

Шахтеры — народ веселый, но часто их юмор черный, да и много ли под землей белого?

Подземное чаепитие

Выработка, где непосредственно добывается уголь, представляет собой лаз высотой чуть больше метра. С одной стороны черная стена угля, с другой — стоящие вертикально стойки. Внутри жарко и душно. Футболка неприятно липнет к телу. И это притом что я ничего не делаю. Просто на четвереньках карабкаюсь вдоль стены. Каково же здесь работать?!

Но прежде чем взять в руки лопату, мы садимся перекусить. Рядом нагромождение каких-то электрических устройств. Все в толстых металлических корпусах.

– Их такими делают, чтобы электрическая искра не воспламенила метан, — объясняет Макс. — У нас шахта очень опасная, даже электронные часы нельзя носить. Но за всеми не уследишь. Был у нас один «музыкальный проходчик», он с собой на работу брал маленький музыкальный центр. Идет себе такой по глубине в километр, «ВИА Гру» слушает.

Макс достает из кармана фуфайки «тормозок», протягивает мне хлеб с салом и полуторалитровую бутылку с теплым чаем. Беру бутерброд, на сале чернеют отпечатки моих пальцев — еще не работал ни минуты, а уже весь в угольной пыли.

Крепь в форме арок напоминает ребра диковинного зверя

К нам подходят еще три шахтера и достают свои пакеты с едой. Говорят то о бабах, то о работе, то о зарплате.

– Я при Союзе в Луганской области работал, — вспоминает пожилой шахтер Сергей. — У меня зарплата была 900 рублей! Кому еще тогда такие деньжищи платили? Космонавтам? Я мог каждый месяц себе мотоцикл покупать. С женой летали в Сочи! А потом распался СССР — и все развалилось. Нам в девяностых частями зарплату давали. Иду я с малым своим, он просит: «Папа, купи чупа-чупс». А у меня даже на эту конфету ср…ую денег нет! Батя мой, тоже угольщик, плюнул и ушел с шахты. Так ему еще два года долги по зарплате отдавали.

– А помнишь, как мы по очереди скидывались на холодильники? — вспоминает его товарищ Руслан. — Всем звеном деньги собирали, чтоб купить его всем по очереди.

– И жрали тут хлеб и картошку! — подхватывает третий шахтер Алексей. — Никто тогда про сало и не вспоминал. Сейчас, слава богу, все по другому. Не х… делать за год на квартиру скопить. Наши машины покупают, все остальное.9 тысяч ты зарабатываешь, 4 тысячи проел, 5 тысяч отложил. За год 60 тысяч получается. Нормально?

– При Союзе тоже надо было год работать, чтобы на машину накопить. Но тогда дефицит был. Ничего в магазинах не было. А теперь все есть, — подытоживает Сергей.

В одной бригаде люди работают вместе 5–10 лет, это как одна семья

Впрочем, не только в деньгах счастье. Несмотря на то что на частных шахтах платят больше, идти работать туда угольщики не спешат.

– Там концлагерь! — восклицают они. — По восемь часов работают. А если работу не выполнил — должен остаться и доделывать во вторую смену. Но зарплату считают, как будто ты шесть часов отработал, как и положено. На 9 Мая заставили всех работать как в будний день! Наверное, директор — внук Гитлера. Да и деньги в конвертах выдают. Выйдешь на пенсию — и будешь минималку получать. Но мужики идут, думают: «Хоть сейчас немного заработаю, а там будь что будет».

После того как шахтеры уходят работать, Макс предлагает немного поспать. Говорит, что это вполне распространенная практика: нет работы — выключил фонарь и спишь. Но мне как-то не сильно уютно дремать на сосновой доске. Кто-то шуршит совсем рядом

– Крысы за объедками пришли. Когда скучно, можно по ним куски породы кидать, — спокойно говорит Макс. — Главное, чтоб начальство тебя не увидело. Помню, был у нас дед лет шестидесяти. Героический такой мужик, стахановец. Так при нем всегда надо было изображать усердную работу. Иначе он кричал: «Вы п…дота! Вы мне на х… не тарахтели с такой работой! Идем на расчет в отдел кадров!» — так нас гнобил.

Ага, вот и местная Червовая Королева, которая кричала всем подряд: «Отрубить ему голову!».

Но пора и попробовать шахтерский хлеб. Товарищ отводит меня к конвейеру, рядом с которым просыпался уголь: его надо загрузить на ленту. Беру лопату. Один взмах, другой, третий… Работать неудобно — ни развернуться, ни повернуться. Приходится стать на колени. Мне душно. Пот льет ручьями. Сердце начинает бешено колотиться и отдает в виски. Очень быстро накатывает усталость. Никогда бы не подумал, но меня не хватает даже на полчаса! Кажется, что руки вот-вот отвалятся. Отбрасываю лопату, перевожу дух.

Последние годы Украина добывает все больше и больше черного золота

Мимо проходит шахтер и, глядя на меня, говорит:

– Что стоишь? О бабе своей думаешь? Не думай о п…е, а то тебе придет п…а.

Сил ему ответить у меня нет. Сначала надо отдышаться.

– Ну как? — спрашивает Макс.

Я вспоминаю его слова, что с помощью «на х…» в шахте можно объяснить что угодно.

Выпей меня

Мы возвращаемся к стволу. Чувствую усталость, хотя мой день под землей не сравнить со сменой шахтера.

Максим рассказывает о традиции «ходить на бутылек». Чтобы расслабиться после трудного дня, иногда по окончании работы покупается трехлитровая банка самогона и выпивается бригадой.

– Я видел, как деды-шахтеры стаканами переворачивают — за раз 250 граммов. Но, странное дело, никто не спивался. Не было такого, чтобы из-за пьянки кто-то не вышел на работу, — рассказывает Максим. — А сейчас шахтеры и вовсе трезвеют потихоньку. Так, как раньше, уже не пьют. «Бутылек» по праздникам, по дням рождения — это да, бывает. Ну и покуражиться любят, конечно. Помню, забойщик по прозвищу Лапа закинул на плечи своего напарника, накачанного такого парня под 100 кг, и присел 100 раз. А мы ставки делали — сможет до сотни дотянуть или нет.

Шахтерская профессия становится все более и более популярной, но очередей за свободными вакансиями еще нет

Конечно, сегодня на коммерческих шахтах с пьянством сражаются серьезно. Угольщики из частных шахт жаловались, что перед началом смены у любого могут взять пробу на алкоголь. А провинившихся сразу же увольняют.

– С бодуна соображаешь хуже, а значит травму можешь заработать, — рассказывают шахтеры. — Или, что бывает чаще, можешь травмировать товарища. К тому же с похмелья смена дается тяжело. Ты в жаре, в духоте работаешь. Это же какая нагрузка-то на сердце и печень! Неудивительно, что на пенсии шахтеры долго не живут. Здоровья шахта никому не добавила.

– А как ты еще напряжение снимешь? Менеджеры не пьют по пятницам? — задает мне риторический вопрос еще один угольщик — Мы, шахтеры, народ эмоциональный и горячий. Правда, зла долго не держим. Был у нас случай, когда забойщики решили за что-то отомстить проходчикам. Бросили в вентилятор местного проветривания лопату с дерьмом. А там тупик, его не проветришь! В итоге проходчики бегали за забойщиками и морды били всем без разбора. Потом вместе сидели и пили не один «бутылек». А сейчас все — никаких обид.

И вот наконец ствол, пора подниматься на поверхность. Напоследок Максим приберег для меня сюрприз. Решил показать «час пик». В конце смены все стараются выехать на поверхность как можно быстрее, никто не хочет ждать. Толпа шахтеров бежит к клети, и уйти в сторону мы не можем — бежим вместе со всеми. Стволовому кричат: «Не спи, п…с» Те, кто уже зашли в лифт, вопят: «Куда, б…, прешь!». В ответ: «Да шел бы ты на х…». Людей набивается как шпрот в банку. Чей-то «спасатель» упирается мне в бок, и убрать его нет никакой возможности. Подъем превращается в ад. Жалею, что не могу уменьшаться, как та Алиса из сказки. Но впереди меня ждет свежий воздух, солнце и долгожданная сигарета (шутка ли больше шести часов без курева!). Значит, можно и потерпеть.

Есть ли свет в конце тоннеля? Будущее отечественного углепрома — очень темная история

Кино и немцы

Уже на поверхности, стоя неподалеку от кучки чумазых курильщиков, я невольно подслушал их беседу.

– Опять по новостям говорили, что шахты закрывать

будут… — произносит один из горняков.

– Да пошли они на х… Как нам без угля? Ты видишь, какую цену россияне на газ поставили? Братья-славяне, ё… твою! Закроем наши шахты, они и на свой уголек такую же цену влупят!

– Без шахты не будет металлургических заводов, без заводов не будет машиностроения. И что тогда? Станем нацией земледельцев? Но не с тяпкой же и лопатой по полю бегать! Нужна своя техника, комбайны, трактора, нужно развиваться, нельзя же все покупать.

– Да ладно! Если что, опять поедем в Киев касками стучать! А что? Кого нам бояться? Мы здесь под смертью каждый день ходим.

В этот момент мне вспоминается встреча со старым потомственным горняком Михалычем, который сторожит шахту в городке Брянка Луганской области, зная, что совсем скоро ее сравняют с землей.

– Вон видишь, какой ствол? — спрашивал он у меня, показывая шахту. — Совсем новый! Били, били, били его. Сколько денег вгрохали! И вот теперь будут рушить! Тут же запасы угля еще есть! Шахта могла работать и работать! Вредительство! Помню, как приехали к нам великобританцы эти, рассказывать, как шахты закрывать надо.

Я слушал-слушал и не выдержал. Пошел к техдиректору и спросил: «Почему немцы свои шахты консервируют? Так, чтобы в любой момент можно было снова начать работать. А мы все разрушаем? На кирпичи разбираем, пилим на металлолом. От предприятия не остается и следа — пустырь, степь!». Знаешь, я на жизнь не жалуюсь. Она у меня хорошая была. И не жалею, что на шахту пошел. При Союзе это была честь. Только за дело наше, угольное, душа болит. По ночам часто вижу один и тот же сон. Вроде иду я по выработке, а впереди темнота. И куда идти — неизвестно…