Одна из звезд европейского кинематографа, сербский режиссер и музыкант Эмир Кустурица, после киевского концерта своего оркестра The No Smoking Orchestra поговорил с «Репортером» об анархии, «русском мире», геополитике, цене за ассоциацию с Евросоюзом, Владимире Путине, православии и о том, почему социальная революция лучше демократии

— Вам почти 60 лет. Вы до сих пор называете себя анархистом?

— Нет, я не могу так сказать. У анархиста не должно быть детей, дома, вообще ничего не должно быть. Я живу совсем иначе. Так что в этом смысле нет, я не анархист.

— А в каком смысле анархист?

— Понимаете, мне очень близки забытые политические идеи и движения. И я в меру сил пытаюсь защищать те из них, которые в разное время казались разумными. Это способ сделать жизнь людей лучше. Если вы помните историю Европы, одно время здесь было лучше считаться анархистом, чем фашистом.

— В ваших фильмах и в вашей музыке присутствует тема свободы. Причем не в смысле анархизма и вседозволенности, а как естественного для человека состояния комфорта.

— Известный французский писатель Жан-Поль Сартр как-то сказал: «Ты свободен до тех пор, пока у тебя есть возможность оставлять чаевые официанту в баре». Я считаю, что это очень верное определение термина «свобода». Верное для Западной Европы.

— Несколько лет назад вы приняли православие. Как представления о свободе сочетаются с достаточно жесткими правилами, которые предлагает религия?

— В России, или, если говорить шире, в «русском мире», свободу понимают гораздо глубже, чем в Европе и Америке. Свобода здесь — это вопрос духовности. Лет 10–15 назад, когда я работал в Голливуде, один американец спросил меня: «Духовность? Что это означает? Ты имеешь в виду исполнение спиричуэлс чернокожими или что-то в этом роде?». То есть для него это всего лишь музыка и пение определенного жанра. И специально отведенные места, куда можно приходить и создавать «духовность».

— А что такое духовность?

— Это нечто, что дает вам покой, делает вас свободным — изнутри и от внешнего мира. На мой взгляд, в православной церкви и шире — в этой религии для духовности отведено гораздо больше места.

— Вы также поддерживаете Владимира Путина. Его критики считают политический режим современной России авторитарным, далеким от понятия «свобода».

— Неважно, как сегодня называют президента России и его режим. Я уверен, что лучше Путин, продвигающий россиян к благополучию и диалогу с Западом, чем абстрактный европеец, который придет сюда, в Россию или Украину, в ваш дом. А они же хотят этого. Не в первый раз Европа пытается протянуть руки к вашим ресурсам и вашей природной энергии. Посмотрите на проблему с Косово. Ведь это не только вопрос политики Албании. Запад стремится создать новую стратегическую конфигурацию, в результате которой он станет ближе к вам и к России. Плюс это также вопрос сербских природных богатств, теперь отрезанных от нас. В горах, которыми мы владели, масса ресурсов. Теперь они не наши — находятся на территории частично признанного нового государства Косово.

— Украина сейчас стоит перед выбором. Подписывать Соглашение с ЕС либо идти в Таможенный союз с Россией…

— Я считаю, что это очень надуманный выбор. Вы говорите по-русски. Вы часть русской культуры. Большинство жителей вашей страны — православные. В каком-то смысле Россия ведет свою родословную из Киева. И сейчас вы решаете вопрос: идти вам в Европу или нет? Помните, в «Войне и мире» один герой спрашивает, когда же наконец придет Наполеон и сделает русских европейцами? Но этого никогда не случится. Вы уже в Европе. Почему вы думаете, что вы не в Европе?

— У нас проблемы со свободой и демократией.

— А что такое демократия? Демократия умирает. Все мы знаем, что это произойдет достаточно скоро. Технологическая революция изменила умы людей. Демократия нужна тем империалистическим странам, которые хотят завоевать мир, потому что демократия делает это возможным. Поэтому демократия в Нигерии или Сербии применяется совершенно иначе, чем, например, в Финляндии. Словом, когда вы говорите «демократия», что вы имеете в виду? Ее у вас всегда столько, сколько нужно для реализации ваших политических идей. Нельзя одним рывком впихнуть в страну больше демократии, чем у нее есть.

— Какая альтернатива демократии?

— Социальная революция. Собственно, она в вашей стране идет уже сейчас. И я уверен, что это гораздо лучше. Украина демократическая ровно настолько, насколько это возможно. Но через 10 лет вы будете более демократическими, если Украина останется с Россией, чем если вы примете навязанную демократию из Европы. Вообще, выбор между Европой и Россией — это ложный выбор.

— А какой истинный?

— Истинный — это выбор военной стратегии. Как только вы станете частью Европы, можете быть уверены, что в Украине немедленно появится НАТО, которое будет вас контролировать. Я всегда задаю один и тот же вопрос: как так получилось, что Болгария и Румыния стали частью Евросоюза раньше Сербии и Хорватии? Порядок вхождения этих стран в Евросоюз подчинялся не гуманитарной логике, а военной стратегии.

— Вы же сами подолгу живете в странах Евросоюза. Например, во Франции. Но выступаете активно против этого объединения. Где логика?

— Я ничего не имею против Европы и против европейского вектора. И да, как вы верно заметили, я сам время от времени живу там. Но современные методы расширения европейской территории на восток напоминают мне времена, когда это происходило при помощи военной авиации и танков. Именно поэтому я в оппозиции к «актуальной европейской политике». Потому что она во многом определяется политикой военной. Цена, которую вам придется заплатить за вхождение в Европу, на мой взгляд, слишком высока.

И конечные цели современных европейских «дизайнеров», к сожалению, очень тесно связаны с военными задачами.

— Действительно ли существуют два мира: славянский и европейский?

— Я не думаю, что эти миры разделены. Славяне всегда принимали участие в развитии Европы. У нас были великие люди, которые способствовали прогрессу всего мира. К примеру, Сербия дала человечеству Николу Теслу — возможно, умнейшего человека в мире, множество других ученых, писателей, деятелей культуры и науки. А вы помните, что во время Второй мировой войны убили более 22 млн жителей Советского Союза? А знаете, что крохотная Сербия участвовала в Первой мировой войне — сто лет назад — и мы потеряли 2 млн сербов. Это 40% всего населения страны. Это кое-что да значит: we are Slavs, but not slaves (мы славяне, но не рабы).

— Вы сейчас что-то снимаете или только ездите с концертами?

— Я готовлю фильм, который называется On the milky road. Это драма, сюжет которой разворачивается на трех уровнях: предательство, любовь и религия. Эти сегменты проходят через сюжет картины: трагедия простого солдата — боснийского серба, сражавшегося на боснийской войне 1990-х, чью жену убивают сразу после свадьбы. Фильм должен выйти на экраны следующим летом. Кроме этого, я работаю над документальной картиной о президенте Уругвая — самом бедном президенте в истории. Он придерживается левых взглядов — почти анархист. Вот два фильма, которыми я сейчас занят.

— Вы еще, вроде, пишете книгу?

— Это такой мой личный долгострой. Называться она будет «Мой дорогой Федор». Во многом эта книга вдохновлена творчеством Достоевского. В ней идет речь о молодом человеке, который хочет снимать кино. Он находит богатую семью, просит у нее денег на картину. Те согласны, но с одним условием: режиссер получит финансирование, только если убьет жену одного из членов семьи. Молодой человек отказывается, однако его подставляют. Убийство происходит, и все улики показывают на него. Тогда он бежит в Косово, где попадает в ловушку: албанцы хотят вырезать и продать его органы. И это происходит, но не с ним, а с кем-то другим… Книга «Мой дорогой Федор» — это еще один большой проект Эмира Кустурицы. Надеюсь, однажды я его закончу.

— Ваши фильмы по жанру тяготеют к комедиям, хотя темы в них поднимаются не самые веселые.

— Это же говорят и о Чехове, о его рассказах. Считают, что все его драмы были комедиями, но на самом деле — нет. Чехов старался быть серьезным. Я тоже. Пытаюсь быть предельно серьезным, но в конце концов выходит так, что я — чуть ли не комедиант.

— В знаменитом Дрвенграде, поселке, который вы построили, все улицы названы именами режиссеров: Тарковского, Михалкова…

— Не только режиссеров. Там есть, например, улица Диего Марадоны, Брюса Ли, Лу Рида.

— На самом деле я хотела спросить: каких современных режиссеров вы бы выделили, чье творчество вам нравится?

— А, в этом смысле. Список, думаю, стандартный, но творчество этих людей я действительно пропустил через себя: Педро Альмодовар, Аки Каурисмяки, Джим Джармуш.

— Почему вы продолжаете называть себя югославом, хотя такой страны уже 20 лет как не существует?

— Это философский вопрос, но если отвечать на него более или менее серьезно, то сейчас я предпочитаю называть себя просто — гражданин мира.