Документальный театр не рассказывает на сцене выдуманные истории, а говорит со зрителем на неудобные остросоциальные темы. Причем сухим языком новостных сводок и газетных публикаций. Это явление — один из театральных трендов последних лет. Известный политолог и галерист Марат Гельман и вовсе считает его спасением для театра. Мода добралась и до нашей страны. Корреспондент «Репортера» отправился на украинский фестиваль документального театра «Документ», сыграл в одном из спектаклей и выяснил, чем так важен этот вид искусства

Леденец для Карпенко-Карого

Крупный торгово-развлекательный центр. Молодой человек бродит от магазина к магазину, рассматривая витрины. За ним следует компания из 15 человек. В зале, где торгуют одеждой, парень примеряет пиджак. В магазине техники тычет пальцем в экран планшета. Процессия останавливается возле большого зеркала в коридоре торгового центра. Молодой человек достает из рюкзака охапку шапок и начинает примерять каждую, словно не замечая, что все они одинаковые. Потом задумывается о чем-то и, не говоря ни слова, стремительно уходит, оставляя компанию наблюдателей среди торговых залов.

Так заканчивается «ЛЕдЕнЕц» — один из спектаклей, который показывали на нынешнем украинском фестивале документального театра «Документ». Компанией, преследовавшей парня, были зрители. Молодым человеком, который ходил по торговому центру, оказался актер, исполнявший главную роль. Его зовут Алексей Доричевский.

В этом году он закончил театральный институт им. Карпенко-Карого, но устраиваться в какой-нибудь классический театр не спешит. Говорит, закоренелый академизм ему не интересен.

— Мне кажется, как придумали в 1970-х схему, так по ней и работают. Но мир-то вокруг меняется. В академическом театре слишком много ограничений. Там не ищут нового. Есть рамки. Ты в них один раз вписываешься, а затем год за годом покрываешься театральной пылью. Документальный театр, напротив, постоянно в поиске. Здесь в каких-то обыденных или иногда страшных моментах мы можем открывать красивые интересные вещи.

Спектакль «ЛЕдЕнЕц» посвящен трудностям общества потребления. Его идея: предоставить возможность зрителям посмотреть на процесс шопинга со стороны. Компания из 15 человек, которую Алексей Доричевский водил по магазинам, выглядит воодушевленной. Экскурсию они оценили. Даже слишком. На Алексея смотрят как на экстравагантного преподавателя университета, только что убедительно доказавшего несостоятельность десятилетиями работавших принципов глобального маркетинга.

За закрытыми дверьми собрание тайного ордена документальных сценаристов и актеров

Мне неловко нарушать идиллию, но на языке с первых минут спектакля вертится вопрос:

— Чем эта экспедиция по торговому центру отличается от обычного посещения магазина? Зачем называть театром то, что человек и так может увидеть каждый день?

Мне коллективно объясняют: дело в акцентах. Люди действительно не видят того, что с ними происходит. Явление становится очевидным только после того, как оно описано. Это доказано еще социологами. Точка.

Театральная социология

— Мне нравится документальный театр тем, что у него много возможностей для высказывания, — объясняет Андрей Май, организатор фестиваля.

Мы сидим в херсонском ресторане с подходящим к теме беседы названием «Буржуа». Мне кажется, что документальный театр создан как раз для этой прослойки населения. Для пресыщенных и много повидавших людей, которых традиционным театром уже не проймешь. Я пытаюсь выяснить у Мая: что, собственно говоря, такое документальный театр?

— В мире существуют разные подходы к этому виду искусства. Чистый документальный театр — это перенос на сцену нецензурированной речи живых людей. Это когда актер сначала интервьюирует человека на какую-то тему, затем собирает из его ответов монолог и зачитывает его на сцене. Этот подход, так исторически сложилось, прижился в России. В Европе же документальный материал обыгрывается. Работают с ним по правилам классической драматургии. Но суть от этого не меняется: невыдуманные истории на социальную тематику, — объясняет Май.

Материалом для пьес документального театра служат новости, интервью, газетные заметки — то есть тексты, для сцены не предназначенные. Главное отличие документального театра от классического: он не показывает придуманные драматургом истории, а говорит о резонансных событиях и социальных проблемах.

Такая форма особенно востребована в стрессовые периоды истории. Так, в 1960-х во время переосмысления Германией преступлений фашизма появилось одно из всемирно известных документальных произведений — пьеса Петера Вайса «Дознание», смонтированная из протоколов судебного процесса над функционерами Освенцима.

Первой документальной постановкой можно считать спектакль 1925 года немецкого режиссера Эрвина Пискатора «Вопреки всему», который был составлен из речей политиков, газетных публикаций, фотографий и фильмов и рассказывал о революциях в истории человечества.

Приблизительно в то же время документальность в театр активно внедрял советский режиссер Всеволод Мейерхольд, который использовал в постановках сводки с фронта Гражданской войны. В этом смысле Херсон — место для проведения фестиваля документального театра не случайное. Именно в Херсоне Мейерхольд основал «Товарищество новой драмы», труппа которого заговорила со зрителем на новом языке.

— Это уникальная технология. Я наблюдал, как за четыре дня была создана довольно мощная и интересная пьеса «Мотовилихинский рабочий» о трудящихся завода в Перми. Драматурги братья Дурненковы отправились туда и общались с людьми, которые ходили на работу, хотя и знали, что через два месяца их уволят. Мы уже с трудом сопереживаем выдуманным историям. И русский театр, если и имеет шансы выйти на какую-то глобальную международную сцену, то, думаю, только через новую драматургию, в том числе такую, которая принята в документальном театре, — говорит Марат Гельман, политтехнолог, галерист и бывший директор пермского музея современного искусства PERMM.

Творческая группа обсуждает детали будущей постановки

Среди европейцев лидером документального театра считается немецкая труппа «Римини Протокол». Она собирает аншлаги в ведущих театрах Европы. На постановки проекта приходят все — от театралов до домохозяек. В активе «Римини Протокол» — «Серебряный лев» Венецианской биеннале и Европейская театральная премия.

Типичный спектакль этого театра выглядит так: на ярко-зеленой сцене находится сотня человек. Сверху их снимает видеокамера, изображение с которой транслируется на экран на заднике сцены. Из толпы к микрофону выходит человек и спрашивает: «Вы часто врете?» Толпа разделяется на две части и расходится по разным сторонам сцены. Над одной группой поднимается надпись «Да», над второй — «Нет». «Окей, — продолжает ведущий. — Следующий вопрос...»

Это фрагмент из последнего крупного проекта «Римини Протокол». Называется он «100%».

— Ребята приезжают в город и исследуют уйму статистических данных о населении. Затем составляют своеобразный социологический портрет местности. Потом проводят кастинг и отбирают 100 жителей: старых и молодых, белых и черных, гомосексуалистов и натуралов, местных и эмигрантов. Затем все эти люди на сцене отвечают на 100 вопросов, которые оказались самыми важными для города, — рассказывает Андрей Май.

Спектакль пользуется популярностью у чиновников — заказывать его любят муниципалитеты крупных европейских городов. Такие проекты проходили в Осло, Берлине и Кракове. Сейчас постановка «100%» готовится для Москвы. Спектакль играет важную коммуникативную роль — жители города начинают лучше понимать друг друга, узнают о проблемах, с которыми сталкиваются представители различных меньшинств. В общем-то, это основная миссия и идея жанра «документальный театр».

Именитый режиссер-экспериментатор Войтек Фаруга нашел в Херсоне естественную среду обитания

Работа с документами

С российским подходом к документальному театру я знакомлюсь на первой встрече в рамках подготовки к спектаклю с моим участием. У нас есть пять дней. За это время мы должны написать сценарий, разучить роли и выступить перед публикой. Весь этот процесс курирует именитый польский режиссер Войтек Фаруга. Он раздает нам листки с монологами.

— Прочитайте их и определите для себя проблемы, спрятанные в текстах. Но это должны быть действительно тревожащие вас вопросы. Заниматься документальным театром необходимо для того, чтобы задавать вопросы, на которые у вас нет ответов. Иначе спектакля не получится, — объясняет Войтек.

Монологами оказываются обработанные беседы с несколькими десятками херсонцев. Просто рассказы о том, как каждый из них проводит обычный день. Тематика не то чтобы вдохновляет. Но из монологов мне нужно достать неочевидные внутренние драмы простых людей. Это и есть первое задание.

Вот монолог пожилой женщины, которая боится смерти. Вот — парня, тратящего свою жизнь на пиво и видеоигры. Вот — история 11-летнего мальчика: взрослея, он сталкивается с первой ответственностью — родители поручают ему укладывать спать младших братьев.

— Тут все истории одинаковые. Пустая жизнь. У нас выйдет какой-то однобокий спектакль, — заявляет девушка, сидящая напротив.

— Может быть. Главное, не придумывайте драмы специально. Просто глубже покопайтесь в текстах, — отвечает Фаруга.

От того, в каких монологах мы найдем что-то стоящее, зависит сценарий спектакля. Мне достается монолог девушки, которая признается, что она трудоголик. Драма здесь более или менее понятна: на самом деле, загружая себя работой, девушка старается выбросить из головы бывшего молодого человека. Чувствую себя как на уроке литературы, когда нужно разбирать характеры персонажей какого-нибудь романа.

Организатор фестиваля «Документ» Андрей Май

Перенос на сцену прямой речи обычных людей — распространенный метод в документальном театре. Эта технология называется «Вербатим». Из рассказов людей монтируется текст пьесы. При этом важно, чтобы актеры очень точно передали не только реплики своих героев, но и особенности произношения, акценты, речевые огрехи. Словом, придется вживаться в роль. Я-то думал отделаться сухим зачитыванием текста!

— Такой подход используется в России, где документальный театр сейчас очень популярен. Самая известная площадка — это московский «Театр.doc». Там ставят спектакли модные российские драматурги и режиссеры: Максим Курочкин, Иван Вырыпаев, Михаил Угаров. Но это не только столичное движение. В России мероприятия в рамках документального театра привлекают огромное количество театральной молодежи по всей стране, — рассказывает нам херсонский социолог и драматург Николай Гоманюк.

Отобрав истории, мы разбиваемся на группы по три человека и читаем друг другу текст с распечаток. Со мной в команде Ира, преподаватель Крымского университета культуры, и Антон Романов, режиссер симферопольского арт-центра «Карман». Оба для театра люди не случайные.

— Меня зовут Светлана. Мне 33 года... — начинаю я свой монолог и понимаю, что социальная драма стремительно превращается в комедию.

Уже в конце дня Войтек Фаруга дает нам задание на ночь. Оказывается, интервью херсонцев — только небольшая часть будущей постановки. Основная работа еще предстоит.

— До завтра вы должны покопаться в интернете и найти события, которые произошли 3 ноября 2012 года. Новости, ролики на YouTube, записи в блогах. Все, что вам покажется интересным, — прощается с нами режиссер.

Премьера, которую мы готовим, запланирована на 3 ноября. В ней мы должны будем рассказать о совершенно обычном дне, прошедшем ровно год назад. «День, в который ничего не произошло» — так называется спектакль.

Костюмы актеров обошлись в стоимость пары рулонов туалетной бумаги

Главная новость дня

«Ученые доказали отсутствие жизни на Марсе», «Активистка „Фемен“ обнажилась в эфире арабского телевидения», «Украинский телеканал провел опрос: „Что нужно мужчинам для счастья?“». На следующий день в одном из помещений херсонского ночного клуба мы зачитываем Войтеку Фаруге новостные события 3 ноября 2012 года.

— Пока это просто заголовки. Поработайте с ними, как со вчерашними монологами. Найдите потаенные конфликты, — предлагает нам режиссер.

Затем усаживается на диван и раскрывает блокнот. Все дни подготовки к спектаклю Фаруга тщательно конспектировал все, что происходило на наших репетициях. Видимо, готовил сценарий спектакля о том, как группа из 30 человек учится делать документальный театр. Но спросить я так и не решился. Возможно, потому, что польский режиссер — плотный, основательный бородач возрастом за 30 — фактурой напоминал владельца какого-нибудь паба. Полумрак, барная стойка, фартук с логотипом, пухлые пальцы механически ерзают по рычагам пивного аппарата: на откровения таких не особенно вытянешь.

Начинающие драматурги за работой

Наша группа отбирает три новости. Зомби-парад в Одессе, открытие московского духовного семинара под руководством самозваного гуру и интернет-ролик об охоте на педофилов.

— Теперь придумайте, как эти новости можно показать на сцене, — дает новое задание режиссер.

Полчаса мучений, и задачу нам упрощают. Фаруга предлагает сконцентрироваться над одним из сообщений. Мы устраиваем голосование. Побеждает сюжет о педофилах — он самый драматичный.

Размышлять над ним нас отправляют на свежий воздух. Пока перекуриваем стоя у выхода, к нам присоединяется Войтек Фаруга с ребятами из группы, которой досталась новость про опрос «Что нужно мужчинам для счастья?». Тем временем соседние с нашим помещением залы клуба начинают наполняться посетителями. Фаруга пытается с ними пообщаться.

— Опрос о том, что нужно мужчинам для счастья, мы не будем превращать в текст пьесы. Мы сейчас проведем свое исследование среди посетителей клуба, — решает Войтек, занимает выжидательную позицию у дверей и включает видеокамеру.

Херсонский планетарий проектировали с оглядкой на Колизей

Актеры чтят уголовный кодекс

На следующий день работа с новостью продолжается. В видеоролике, который наша группа выбрала для постановки, — кадры, где херсонские «охотники за педофилами» ловят мужчину, пришедшего на свидание с подростком. Его унижают, обливают мочой, обвиняют в растлении малолетних. Ролик очень брутальный.

— Это перспективный материал. Но для вас очень важно не попасть в ловушку собственных оценок происходящего. Вы не должны оценивать эти факты и говорить, хорошо это или плохо. Попытайтесь максимально объективно рассказать, что же на самом деле произошло, — инструктирует нас Войтек Фаруга.

Мы пересматриваем ролик несколько раз, анализируя каждую реплику. Двойных смыслов там нет — все предельно просто. Некий 25-летний молодой человек на сайте знакомств договаривается о встрече с 16-летним юношей и предлагает ему заняться сексом. Но вместо юноши на встречу приходит компания молодых людей, решивших наказать «преступника». Поводом для агрессии служит обвинение мужчины в нарушении 156-й статьи Уголовного кодекса.

Открываю ноутбук и вбиваю в строку поиска «Уголовный кодекс Украины». Статья 156-я гласит: «Совершение развратных действий относительно лица, которое не достигло 16-летнего возраста, наказывается ограничением свободы на срок до пяти лет или лишением свободы на тот же срок». Учитывая, что на видео речь идет о подростке, уже достигшем 16 лет, данная статья здесь неуместна, а значит, «охота на педофила» как минимум превращается в «охоту на гомосексуалиста».

— Я нашел в социальной сети страничку того, кто выложил это видео, — сообщает Антон.

Для документального театра информация в социальных сетях — тоже материал, который можно использовать. Что мы и делаем.

Человек, опубликовавший ролик, увлекается группами «Потрясающий расизм» и «Бей хачей», а также восторженно комментирует запись, на которой видно, как скинхеды убивают какого-то человека в электричке. Похоже, что речь идет не о борьбе с педофилами или гомосексуалистами, а о ненависти ко всем, кто отличается от «арийского образца».

— С похожими ребятами мы имели опыт общения в Симферополе, — вспоминает Антон, — у нас в театре показали фильмы о даче Януковича и деятельности «Пусси Райот». После этого к театру несколько раз приходили люди в масках: били людей, бросали дымовые шашки. Недавно после репетиции «Маленького принца» мы с актрисой вышли покурить. Подошел человек лет 30, направил на меня пистолет, передернул затвор и сказал, чтобы мы не расслаблялись — мол, они еще скоро зайдут. Зрители боятся к нам ходить, да и актеры тоже.

О влиянии документального театра на жизнь Антон говорить не хочет — остросоциальные спектакли, да еще и основанные на документальном материале, опасны для здоровья. Не захотел об этом беседовать и Войтек Фаруга. Но уже по иной причине: искренне не понял, как из-за социальной постановки можно нарваться на неприятности.

Весь оставшийся день мы отводим на написание текста пьесы. После нескольких часов обсуждений находим довольно простое решение: все реплики пойманного гомосексуалиста объединяем в один монолог, а все реплики «охотников на педофилов» (эта роль достается мне) — в другой. Объединяет оба монолога текст Антона, который должен рассказать зрителю, как мы работали над этим эпизодом.

— Я рекомендую вам лечь сегодня пораньше. Завтра будет трудный день, — обращается ко всем Фаруга.

Мы снова прощаемся до утра.

Инсценировка первого украинского парада зомби

Сербия за Геббельса

— Изменять что-то в реальности — это задание искусства вообще. От документального театра ожидают изменений в социальной сфере. Но это в идеале, — говорит Иоанна Виховская, куратор Восточно-Европейской платформы исполнительских искусств.

С Иоанной мне удается поговорить в последний день фестиваля, перед премьерой нашего спектакля. Полька еле держится на ногах от усталости — зарубежным гостям на фестивале приходится вкалывать больше всего. По сути, Виховская и Войтек управляют всем творческим процессом мероприятия.

Выдохся и переводчик. Все эти дни он работает практически без перерыва. Решаю его лишний раз не беспокоить. С Иоанной мы говорим на интернациональном суржике: смеси польского, английского и украинского. Я пытаюсь выяснить, насколько документальный театр эффективен. Может ли он, например, вызвать действительно заметный общественный резонанс. Желательно на уровне государства. Или все эти расследования и драмы не выходят за границы среды театральных документалистов и их ближайшего окружения.

— Такие примеры, конечно, есть. Может, документальный театр и не стимулирует прямые изменения в обществе, но, бывает, становится очень громким медийным событием, — уверяет Иоанна.

Затем вспоминает проект пары сербских драматургов Милана Марковича и Майи Пелевич, которые вступили сразу во все ведущие политические партии страны: Сербскую прогрессивную, «Объединенные регионы», социал-демократическую, либерально-демократическую и социалистическую. Каждой из них Маркович и Пелевич разослали свои предложения о государственной культурной реформе. Все без исключения партии поддержали инициативу драматургов. Некоторые даже предложили им должности советников по культуре.

— Все бы ничего, да только предложение драматургов было почти полностью взято из текста Геббельса «Знание и пропаганда», где они заменили «национал-социализм» на «демократию», а «идеологию» на «пиар», — объясняет Виховская.

На основе переписки с представителями политических сил Сербии Маркович и Пелевич создали жесткий политический спектакль «Они живы». Его запретили играть в главном театре Белграда, но авторы нашли способ донести свое творение до зрителя — показали спектакль на крупнейшем Белградском международном театральном фестивале.

— Конечно, на расстановку сил в парламенте это не повлияло, но все, кто увидел спектакль, поняли, что такое современная политика, — рассказывает Иоанна.

А те, кто его не увидел, прочли о спектакле в газетах. О дерзкой постановке Марковича и Пелевич написала вся сербская пресса.

Решив узнать, способны ли наши авторы на подобные выходки, звоню известному украинскому драматургу Наталье Ворожбит, которая и сама активно участвует в продвижении нашего документального театра.

— Да, уже появляются пьесы-размышления на остросоциальные, политические темы. Но пока это не идет ни в какое сравнение с сербским опытом. Мы недостаточно смелы и провокативны, у нас сильно развита самоцензура, — объясняет Ворожбит.

Документальный спектакль «лЕдЕнЕц»: наблюдение за подсматривающим

В прошлом году она посетила в Москве спектакль «Берлуспутин». Он о том, как Владимиру Путину пересаживают часть мозга Сильвио Берлускони. Сатира выглядела довольно жесткой. Постановку играли на Чистых прудах во время протестов.

— Я попала на эту премьеру с украинскими коллегами, и они все время боялись, что после спектакля всех повяжут. Но российским актерам ничего за это не было. Так что слабо могу себе представить у нас в театре спектакль про Януковича. Наши авторы более аполитичны, — объясняет Ворожбит.

В России, впрочем, не все документальные спектакли на остросоциальные темы проходят так гладко. В том же 2012 году «Театр.doc» ставил пьесу по мотивам судебного процесса над «Пусси Райот». В качестве актеров пригласили реальных участников событий — адвокатов защиты и свидетелей. Закончилось все тем, что в зал ворвалась делегация православных христиан, а после приехал с проверкой наряд милиции.

— Зато однозначно был резонанс. Пресса об этом писала. Хотя я считаю, что искусство — это не лекарство, а боль. Не надо строить иллюзий, что документальный театр меняет реальность. Вы можете зафиксировать проблему, сделать ее более очевидной, но искусство по большому счету никогда еще ничего не меняло в реальности, — говорит Марат Гельман.

Репетиция. Режиссер сказал: «Замрите!»

А поговорить?

— У нас есть всего несколько часов, чтобы свести в один спектакль все то, над чем вы трудились в группах. Поэтому давайте включаться в работу, — говорит Войтек Фаруга за несколько часов до начала спектакля.

Мы на скорую руку делаем финальный прогон. Читаем свои монологи, которые польский режиссер выстроил в определенном порядке. Как в итоге будет выглядеть «День, в который ничего не произошло», кажется, кроме него, не понимает никто.

За 20 минут до начала спектакля зал уже забит под завязку. Я удивлен, что на экспериментальную постановку пришло так много людей, но в Херсоне, похоже, документальный театр пользуется спросом.

На импровизированной сцене натянута белая ткань. С одного проектора на нее транслируют разные видеоролики, связанные с 3 ноября 2012 года. С другого — показывают заголовки новостей, которые произошли в тот день.

На сцену выходит первая группа актеров. Новость о женщине, которая целый день проводит у телевизора в ожидании мужа, они превратили в абсурдное телешоу. Роль ведущего исполняет молодой киевский режиссер Елена Роман. Она месит тесто с пищевыми красителями, лепит разноцветные вареники и рассказывает, каким из них можно решить ту или иную проблему.

Выходит следующая группа. Новость о том, что активистка «Фемен» разделась на арабском телевидении, разыгрывается в виде перекрестного интервью. На паре стульев — актрисы: активистка и арабка. За спинами девушек — суровые мужчины, задающие вопросы о правах женщин.

Между сменами групп на сцене появляются одиночки, зачитывающие монологи херсонцев, над которыми мы работали в первый день.

На первый взгляд, градус абсурда зашкаливает. Но вопреки моему мнению, что спектакль будет разваливаться, разрозненные эпизоды постановки все-таки складываются в плавное повествование. В своеобразный стройный рассказ об обыденности — это и было идеей «Дня, в который ничего не произошло».

— Алексей, твой момент славы, — хлопает меня по плечу Иоанна Виховская.

Я выхожу на сцену и начинаю зачитывать свой текст: реплики парней, издевавшихся над 25-летним гомосексуалистом. Произносить их вслух неудобно. Большая часть слов — нецензурная лексика.

В целом спектакль занимает около 40 минут. Все это время зрители сидят молча и сосредоточенно наблюдают за представлением. Все очень серьезные. Не улыбаются даже в тех моментах, которые нам казались смешными. Как бы там ни было, а до конца выступления никто из зала не вышел.

Спектакль заканчивается, но действие еще не завершено. Важный элемент документального театра — обсуждение постановки со зрителями.

— Центра не было в вашем спектакле.

— Тексты плохо читаются.

— Я хочу понять, как смотреть эту постановку: как художественную или как документальную?

— Не слишком ли много мата?

— Разве место говорить об этих проблемах в театре?

На эти реплики нам приходится реагировать пространными объяснениями. Обсуждение длится почти час, но в дискуссии активно участвует всего три-четыре человека. Остальные зрители молчат. Но не уходят.

— Одна из тем нашего проекта — общественные слушания в театральном формате. Мы бы хотели привлечь к обсуждению тех людей, которые раньше этим не занимались, — пытается разговорить публику модератор обсуждения.

Но у него не выходит. Зрители продолжают молчать. Во время очередной паузы они еще раз аплодируют создателям спектакля и начинают расходиться. Слушать документальный театр наша публика уже готова. Говорить о нем пока стесняется.