Директор московского интернационального приюта «Незнайка» Сапар Кульянов когда-то бросил физику, чтобы спасать бездомных детей. Сейчас в его приюте семьям из разных стран, включая Украину, помогают вернуться домой. Здесь отказываются от гранта Мадонны, чтобы не учить детей каббале, но принимают в дар бывшую гостиницу для новых русских. Чтобы сделать в ней приют, куда можно прийти без справок и направлений

Абангу

Свое черное лицо она замотала шарфом до самых глаз. Тонкая куртка, грубые перчатки, охапка дров в руках. Она носит их, перешагивая через сугробы. Через весь двор в дом, похожий на замок, и опять сюда. Она носит их так, будто ее наказали. С молчаливой стойкостью африканских женщин, негнущейся спиной и вскинутой головой. Ей 34 года, зовут Абангу. Ударение на У.

— Когда там дома проблем политик, ля гэр... как это по-русски будет? Война. И потом мой папа меня отдал замуж. У этого мужчина четыре жена есть. Я сказала: «Нет!» Я убежала из дома. К подружке пришла: «Помогай меня, вот этот мужчина я не люблю!» Мы жили в маленькой деревне в Кот-д’Ивуаре, он меня бил. Я от него сына родила. Я не знаю сейчас, где мои мама, папа, сестра, сын. Даже письмо не могу написать.

Я мусульманка, папа сказал: «Во французскую школу не пойдет, она девочка». Но мама сказала ему: «Идет эволюция, и уже можно учиться всем». Младшие братья пошли учиться, а я нет.

Подружка мне помогла с билетом на самолет, я прилетела в Дубай, а потом сюда. Здесь меня встретил ее друг, взял паспорт, дал денег, сказал: «Иди купи себе манжэ — поесть — и жди здесь». Я два дня там в аэропорту ждала, он не пришел. Африка снег нет. И когда я пошла на улицу — там все белое, холодно! Никто не знает французского. Английский или русский. У меня никаких теплых вещей, в тапочках. Девушка мне куртку дала.

Абангу подходит к шкафу и достает зеленую куртку, слишком холодную для зимы.

— Все люди идут, идут, а я не знаю, куда идти. Автобусов много, ходят и ходят, а я не знаю, куда ехать. Села в автобус — меня выбросили из автобуса. Потом метро. Африка метро нет, только вокзал. Два дня в метро спала. Пить нету, кушать нету. Один африканский мужчина мне дал доллары, а я не знала, где поменять. Я устала, пить хочу. Двум африканским мужчинам сказала: «Помогай мне!» — они не помогали. От меня воняло, я четыре дня не мылась. И одна девушка — я услышала, что она говорит по-французски в метро. Я сказала: «Пожалуйста, помогай мне! Кушать и спать!» Она говорит: «Я тебе ничем не могу помочь».

Я говорю: «У тебя дома есть балкон — я там буду спать!» Она говорит: «У меня дома нет». Она знала Сапармулай. Она дала мне деньги и письмо, и так я приехала сюда. Потом ФМС, интервью, много раз интервью. Она — это бог. Я не знаю, что бы со мной было, я бы умирать на улице. Ее звали Мари, она тоже здесь жила. Что со мной будет — не знаю. Сапармулай решит.

Сапармулай

Абангу называет директора приюта Сапармулаем, потому что он Сапар Муллаевич. До того как начать спасать женщин с детьми, Сапар занимался физикой и был ведущим инженером в московском НИИ. Начинались 1990-е.

— Надвигался вал беспризорности, и я попал в экспедицию, мы проехали по России — от Москвы до Владивостока. И я понял: надо заниматься детьми.

Из инженеров он ушел на улицы.

— Конечно, по тем временам это было сумасшествие.

— Для ваших коллег из НИИ?

— Даже для моей семьи.

Он недоговаривает. В конце 1980-х умерла его мать. Он учился в Москве, она жила в городе Нукусе в Узбекистане, работала в киоске «Союзпечати» на городской площади. После ее смерти Сапар с братом нашли дома сотни открыток со всех концов Союза: люди благодарили их маму и приглашали к себе. Всем этим людям, командированным или попавшим в беду и заглянувшим с вопросом в окошко «Союзпечати», она давала приют. Каждому на его родном языке она повторяла: «Подождите, я закроюсь — переночуете у меня».

В большом зале шумят и играют дети. Каждые пять минут кто-то дергает его за рукав.

— Первый приют, «Дорога к дому», мы создали в Медведкове в 1995-м. Работали с детьми, оказавшимися в сложной ситуации. Туда можно было постучаться и жить. Обычно так не бывает — отправляют в больницы собирать справки.

Теперь от «Дороги к дому» остался только сайт. Фотографии детей — до и после. Из затравленных зверьков, подобранных на улице, они превращались в нормальных людей.

— Приводили, разговаривали: «Хотел бы ты жить в семье?» — «Да, хотел бы». Полгода учились с ними сидеть за столом, не шмыгать носом. Тогда я понял, что работать с одним ребенком мало, надо работать с семьей. Мы одно время готовили у себя в приюте детей к усыновлению и тут когда-нибудь сделаем так же. Здесь будут играть и находить друг друга дети и родители. Представьте: группа из 10–15 детей, убежавших из детдомов. Усыновитель берет отпуск на неделю, мы бы их здесь поселили, они бы познакомились, сходили в поход, оформили документы и уехали. Меньше было бы отказов.

— А что вы думаете о том, что американцам запретили усыновлять детей из России?

— Это сложный вопрос. У каждого ребенка свой счетчик: ему надо помочь сегодня, и если не помочь, время уйдет. Он или станет инвалидом, или сопьется. Так что он может просто не дождаться.

Дети тем временем поднимают невообразимый гвалт.

— Так! — реагирует Кульянов. — Кто там стучит?

— Это мы строим! — откликается девушка-волонтер.

— Лучше не ломайте, но и не стройте! — воспитывает он. — У нас дети маленькие ломают все, вот от подоконников рейки отломали. Газовую плиту перевернули — представляете? Я бы вообще делал школу для всех родителей. Времени нет на детей —

это из рода в род копируется, и эту цепь надо прервать. Наташа вот замечательная! —он отвлекается на девушку, вокруг которой вьется рой малышни. — Мы ее взяли на вокзале с мужем и двумя детьми, и еще она была беременна. Рядом бомжевала с сожителем ее мать. Они к нам попросились на полтора месяца. Но мы сказали: «Нет. Года на полтора». Потому что надо помочь семье, научить их биться за своих детей.

Наташа

Муж Наташи — строитель из Ейска. Наташа из Украины. Говорит, ей было 18, когда мать продала квартиру и уехала в Москву. И Наташа тоже поехала.

Вокруг нее куча малышей — трое своих и трое чужих. Прошлой зимой два с половиной месяца девушка жила на вокзале.

— Я с двумя детьми была, беременная, за квартиру не хватало заплатить, и хозяева не захотели ждать, выгнали нас с детьми на мороз. Ну мы и пошли на вокзал.

— Как жили?

— Как обычно. С утра встали — умыться-подмыться из бутылки с водой. В обед волонтеры приезжали нас кормить. Был там такой Саша, он мне еще один приют нашел, но там детей забрали и заставили нас одеться в черную одежду. Мы сбежали, вернулись на вокзал. Нас в милицию забрали, сказали: «Чтоб через два дня вас тут не было, а то лишим родительских прав». И волонтеры посоветовали нам «Незнайку».

Прошел год. Наташа заботится о детях, готовит, стирает, думает о доме в деревне. Приют помог оформить документы, муж взял на себя отцовство. Теперь Наташа поедет в Украину, возьмет справку, что не была замужем, и официально выйдет замуж. Тогда все они станут гражданами России.

— Что такое кризисная ситуация и как человеку из нее выйти? — поглядывает на нее Кульянов. — А что значит ему помочь? Выясняется, что он всю жизнь бродяжничал, никогда ничего не умел, и вот он приходит к нам. И что делать? Кормить его? Если помещаешь в приют, и кормишь, и поишь, и ему ничего не надо делать — он ничего и не делает.

— А что надо делать?

— Ему предлагают прийти на короткий срок, чтобы изменить ситуацию. Если человеку

и так хорошо, то способность переживать достойно трудности у него может вообще исчезнуть. Это как дряблые мышцы тренировать — нужна нагрузка, усилия. Трудности как катализатор: в человеке они могут поднять такие силы, такие возможности, о которых он и не знал. Есть ведь люди, которые переживали концлагеря, ГУЛАГ и не сломались. Конечно, мы не можем устраивать испытания с риском для жизни, но какие-то походы, где бы он менялся к лучшему, тренинги, чтобы он понял, в чем ошибался... Много просто неудачников по жизни: все время делают одно и то же и неправильно. И все время всех винят: все виноваты, кроме меня.

— Ислам, не ломай! — прерывается он на борьбу с хаосом. — Брэд! Не надо так делать! Где мама? Мама! Ребенок писать хочет. Почему я слышу, а ты нет?

Африканская мама уносит ребенка на горшок.

— У французов есть понятие «резильентности» — это благополучное преодоление неблагополучных условий. Они отмечают пять составляющих: первое — чтобы социальное окружение принимало человека таким, какой он есть, и хотя бы один человек ему помогал. Второе — это вера. Третье — способность что-то делать самому. Четвертое — самоуважение. И пятое — чувство юмора. Развивая эти качества, мы можем создать человека, который преодолеет трудности.

Теперь Наташа и ее сыновья живут на втором этаже замка из красного кирпича. В его очертаниях чувствуется отзвук 1990-х, чудится малиновый пиджак. И точно: строили его как гостиницу для новых русских. Это был целый архитектурный ансамбль. Теперь он разделен забором, два коттеджа принадлежат соседям, с которым приют связывает непримиримая вражда: не нравятся им черные нездешние люди и дым из трубы.

Дирижер без оркестра

— Вот этот гражданин, — комендант приюта Саша кивает на дом из «ансамбля», — вообще постоянно пишет на нас. У него знакомые в верхах. Он сказал: «Я вас закрою», — и многое сделал, чтобы закрыть. Комиссии приезжали, но нарушений не нашли.

За коттеджами начинается деревня. Ее хорошо видно из окон второго этажа. Некоторые женщины из приюта подрабатывают у местных бабушек за 500 рублей в неделю. Из деревни видны остроконечные башни замка, но не видно, что первый этаж стоит недостроенный и холодный.

Большой зал на втором этаже недавно отремонтировали, теперь здесь волонтеры играют с детьми, и дети больше не боятся людей. А раньше прятались.

Здесь 30 постояльцев и всего три сотрудника: директор, комендант и доктор. Обязанности вольно распределяются на всех, денег не получает никто. Директор и доктор приезжают по выходным, комендант Саша живет здесь пять дней в неделю, а на выходные уезжает домой. Кульянов чувствует себя дирижером без оркестра:

— Стоят инструменты, я слышу партию каждого, могу подойти и сыграть, но людей нет. Я не могу всех заменить. В приюте «Дорога к дому» у меня было 30 человек штата. Социальные работники, медики, психологи, воспитатели, юристы — все они нужны, и мы их всех пытаемся в меру сил заменить. На сегодня мы просто показываем, что в этом здании возможна какая-то работа.

За неимением средств приют научился обходиться малым. Два газовых баллона в неделю — с уговором не печь в духовках. Раз в месяц благотворители привозят продуктов на 100 тысяч рублей. Дрова тоже дарят. За электричество приходится платить.

А если бы развернуться, как мечтает Кульянов, нужен бюджет — полмиллиона в месяц.

— Может быть, когда-нибудь и можно будет получить, — уклончиво замечает директор. — Аналогичные учреждения получают, это нормальные деньги, я даже занижаю.

— А почему не сейчас? Боитесь с государственными деньгами получить и условия?

Он смеется, не открывая рта, будто боится, что оттуда что-то выскочит. Пока приют не государственного образца, нет строгих правил. Сюда можно попасть по первой просьбе, без обследования в больнице и направлений соцзащиты. Приютов с таким простым входом ни в Москве, ни в Подмосковье больше нет. Вернее, в Подмосковье вообще нет приютов.

— Попробуйте позвонить и сказать: «Я приехала с грудным ребенком, мне некуда идти», — и справочная даст мой приют, и патриархия даст, — говорит Кульянов. — Пытаюсь сейчас создать в Москве центр первичного приема и распределения. Просил несколько раз в мэрии помещение: две комнаты отдыха, два склада — продуктовый и вещевой. До приюта можно даже не доводить: где-то с билетами помочь, где-то в больницу оформить. Существуют же выходы из положения, но люди о них не знают. Есть государственные чиновники, они дают сертификат, можно пойти получить билет...

Ну и многие организации: «Возьмите, возьмите, возьмите». Я говорю: «Нет места, и нет питания, и не на что содержать». — «Ну, у вас же все равно лучше, чем на улице или на вокзале».

Его голос соскальзывает на шепот.

— И вот берешь, берешь, берешь... А главный санитарный врач сказал: «А зачем берете? Вы же не можете их содержать!». «Не можете» — это в том плане, что у нас нет песочницы, санпропускника, медицинского поста. А то, что люди накормлены, что есть горячая вода, что есть белье чистое, — это неважно.

— Что за песочница?

— Песочница для детей! Да! У меня на улице должна быть оборудована площадка, должны быть качели и не просто песочница, а еще постоянные анализы песка. И если чего-то нет, то налагаются штрафы.

— И вы подвергаетесь?

— Ну сейчас! Я строю. На этом этапе мне должны выписать штраф.

— А за что?

— Ну, — почти шепчет он, — за то, что у меня нет песочницы. И мы же не говорим, что у нас не будет песочницы, — будет. И анализы будут. Но, извините, денег нет, не всегда на питание хватает, а вы о песочнице. Они говорят: «Нет качелей». Я говорю: «Зато карусель есть!».

Он барабанит пальцами по столу.

— У них перечень такой! Они пришли, увидели детей, говорят: «Ага, значит, у вас детский приют». Я говорю: «Ну, и мамы есть». Они: «А у нас на мам нет такого учреждения, у нас есть для детей учреждение — перечень, что должно быть. Вот давайте проверять». Нет, ну опять же прошу дать мне время. Не давайте мне денег. Не помогайте. Но дайте время. Это аналог того, как делается самолет нового поколения. Он еще плохо летает, у него крылья не в ту сторону растут, и все говорят: «Да зачем вы этим занимаетесь, кому это нужно?» Но настанет момент, когда этот самолет будет летать выше, быстрее, надежнее, и все поймут: ага, обратный угол крыла — вот то, что надо было! То же самое и с нашим учреждением: пройдут годы, и таких будет много, и каждый человек будет иметь право на то, чтобы ему оказали помощь.

Заходит бурятка Камилла. Ездила в Москву, нашла работу в детском саду, туда же возьмут и ребенка. Осталось снять комнату и уехать. Это ее вторая попытка встать на ноги.

— Меня женщина из деревни на джипе подвезла, — говорит Камилла. — Иду, ребенка тащу, она остановилась. «Хорошо, — говорит, — что я вас сюда подвезла, а то мы все думали, что тут что-то нехорошее. Надо теперь съездить, продукты привезти».

Пара диванов и кресел, стол с компьютером и три пианино в ряд — четырехлетние пацаны покоряют их, взбираясь наверх и прыгая вниз. В зал входит огромный оранжевый заяц: приехали волонтеры. Через пять минут все, кто уже научился ходить, прыгают через скакалку и рисуют на застланном бумагой полу.

Волонтеры

— Новые дети поступали? — доктор так спешит, что забывает поздороваться. Худой, сутулый, в очках, он похож на Чехова или на чеховского персонажа.

— Новый мальчик узбекского происхождения, два года!

— Мне все равно, какого происхождения, мне главное — чтобы все были осмотрены!

На кухне начинается мастер-класс по домашнему мылу для мам: Даша отмывает свое богатство — микроволновку, сейчас она перейдет в общее пользование, рядом волонтер Лена раскладывает формочки, флакончики с краской и эфирными маслами, мыльную основу неживотного происхождения.

— Сейчас вам надо выбрать форму, — говорит она мамам. — Все, что нужно для мыла: мыльная основа, краситель, ароматизатор и масло.

Мыльная основа плавится в микроволновке, мамы заглядывают в нее, как в телевизор. Прибегают погалдеть русские, узбекские и африканские карапузы.

— А вот эта заготовка мыла — она дорогая? —спрашивает Надежда.

— Килограмм — 250 рублей.

— А с килограмма сколько кусочков?

— Ну, штучек двадцать.

Надежда подходит к делу практически:

— Это на тысячу рублей для начала надо всего купить?

Надежда из Белгородской области. Прожила с мужем 23 года, муж ее бил так, что зубы вылетали. Но она терпела: куда с детьми убежишь? А как дети подросли, убежала в Москву, устроилась в депо мыть вагоны. Там встретила Сашу, рабочего из Узбекистана. Жена у Саши умерла, дети выросли. Стали вместе жить, сторожили дачу. А когда у них родилась дочь, хозяйка нашла для нее этот приют. Теперь тут и Саша, истопником.

— Мы тут как дома живем, — говорит Надежда. — А дома как? И дрова нарубишь, и полы помоешь. Труда не боимся, огород есть — до декабря месяца картошки-морковки своей хватает.

Надежда разливает по формочкам мыльную основу. Вокруг нее — недостроенная кухня, окна забиты, но главное — две газовые плиты. Здесь каждый готовит свои национальные блюда, ненадолго приближаясь к дому. Африканки удивляют всех манной кашей: взбивают, как крем, и подают с соусом.

Азиза

— Вот — не могу вернуться!

Ее родина — Узбекистан. Азиза гладит по голове сына, который играет у нее на коленях.

— Меня убьют за ребенка — как я могу вернуться? Отец ребенка хотел жениться на мне, поехал туда, а мама запретила. У нас все решает мама.

Тонкий профиль, миндалевидные глаза, брови изгибаются удивленно. Азизе 24, но выглядит она на 30.

— Если я туда вернусь, меня возьмет только 50-летний мужчина, я же не девственница. Без мужа я родила, — усмехается она, — они считают — шлюха.

Он бросил меня, я жила — 38 человек в трехкомнатной квартире. Хотела умереть, руками била свой живот. У меня пошла кровь. Вот, — она задирает футболку на спине сына, — у него до сих пор синяк. Потом пошли УЗИ делать, уже малышу у меня было пять-шесть месяцев. «Хочу аборт сделать», — говорю. Договорилась в одной клинике, мне надо было 38 тысяч заплатить, а у меня всего 15 было. Они мне говорят: «Хорошо, вот подпиши, что ты можешь умереть». Я нашла 28 тысяч, отдала. Они говорят: «У тебя еще три дня, найди еще 10 тысяч». Телефон продала. И тут пришла ко мне женщина и стала говорить: «Если ты сейчас оставишь ребенка, я тебе сделаю все — работу, жилье, будешь кушать готовить, ребенка временно отдадим, на ноги встанешь». Я не знаю, зачем она все это сделала... А потом, за месяц до родов, я осталась на улице. 1 января. Была русская женщина знакомая, она мне говорила: «Я сделала аборт — семь лет забеременеть не могу». Она сказала: «Поехали ко мне». Купила теплые вещи. А этой клиники директор, Таня, каждый день звонила: «Ты где? Как? Только ничего не подписывай, не отдавай никому ребенка». Когда родила уже, взяла его на руки, я уже никому не хотела его отдать. Три раза спрашивали: откажешься или нет? Таня устроила меня сюда.

Азиза не хочет жить с отцом своего ребенка, она хочет открыть свой бизнес, торгует мобильными и хорошо знает правила улицы.

— На Пушкинской торговать не очень — 3–4 тысячи выручка и полторы тысячи ментам. Это неофициально, зато у нас очень хорошая крыша была, мне никто не говорил: «Собирайся». На Юго-Западной очень хорошая торговля, но платить надо полторы тысячи в час. И все равно в милицию забирают, товар отбирали сколько раз.

У Азизы есть план: получить гражданство, заработать на дом, купить машину. И ей всего 24 года. Всего — это по нашим меркам.

— Старушка я уже! — говорит Азиза.

Русские парни ей не нравятся: «Они девчат меняют как перчатки!» Свои — тоже: «Узбеки, кажется, еще больше гуляют. Их мамы, если б знали, убили бы! Они туда все деньги отправляют, а сами живут как бомжи. Я сама оттуда, но они мне не нравятся».

Азиза решила остаться одна.

Разговорчики

— Чем дальше от Москвы, тем люди человечнее, — утверждает Кульянов.

— Так я скажу вам почему, — перебивает его гость. — Москвичей-то в Москве не осталось! Я иду — чеченский мент! А если он меня остановит, тогда что?!

Кульянов с любопытством разглядывает гостя. Он похож на братка или ветерана локальных войн. На самом деле он бизнесмен из соседнего района, недавно ставший чиновником.

— Если вам ребенка в школу надо устроить, я устрою. Только вы возить будете? Вы регистрацию им сделаете? — спрашивает бизнесмен.

«Незнайка» на 17 километров юго-западнее МКАД. И «Незнайка», и Кукушкино, из которого приехал бизнесмен, вошли в Большую Москву.

— Мы в Морошкино возили, это деревня по соседству, там школа есть. Но подпортили отношения, — говорит Кульянов. — Они не понимают, что дети из проблемных семей.

— Говорите громче, — просит бизнесмен, — у меня контузия.

— Директор школы говорит: «Ваши появились и испортили мне десять огнетушителей!» Я говорю: «А почему это мои?» — «А я не знаю, но они были целые! Поэтому мы будем выходить с ходатайством, чтобы их отправили в колонию для несовершеннолетних!» Говорю: «Я сам член комиссии по делам несовершеннолетних, но, в отличие от вас, мы сначала предлагаем людям помощь!».

Бизнесмен уходит. Кульянов задумчиво смотрит ему вслед.

Грант от Мадонны

У Наташи болит зуб. Она уныло слоняется по залу:

— Вы доктора не видели?

Кульянов копается в кармане, находит обезболивающее.

— На! В Туркмении меня звали Сашá-доктор, — ударяет он на последний слог в имени. — Я был восемь лет завотделением и замом главврача.

Удивленные взгляды.

— В свое время мне предлагали грант от Мадонны, — продолжает поражать он. —

Но надо было заниматься с детьми каббалой, я отказался. Такие учреждения не должны быть конфессиональными. Ребенок только попадает в приют, его сразу кидаются крестить, обрезать — это неправильно.

Во дворе своего нерелигиозного приюта он мечтает поставить храм всех религий. По одному крылу мусульманам, христианам и буддистам, и на каждом написать: «Бог есть любовь».

Любовь любовью, но берут в приют не всех.

— Часто звонят: «У меня трое детей, плата за квартиру взлетела, можно я к вам приеду?» — «Нельзя!» — «Почему?» — «Потому что мы помогаем людям в кризисной ситуации. Я занимаюсь людьми, которым до утра не дожить». Или спрашиваю: «До понедельника продержитесь? В понедельник семья выписывается». Отвечают: «Ой, я так и без вас могу снять!»

Кого-то берут на месяц — проверяют. Кого-то выгоняют. Профессиональных «пассажиров» здесь не терпят.

Модель

— Надо решить, какие лекарства закупить! — волонтер Миша открывает толстую тетрадь.

Доктор мнется, потом открывает шкаф с лекарствами:

— Вот, смотри. Все препараты закуплены, а деньги еще остались… Можно стационарную кварцевую лампу купить.

— Главное, чтобы много энергии не жгла.

Комната администрации заполняется людьми. Кипит чайник, на столе — чашки и сладости, небо за окном синеет. Доктор, закончив инвентаризацию, усаживается за стол и начинает говорить на все темы сразу.

— Сейчас, по данным ООН, на европейский континент идет 18 млн, — он громко переводит дыхание. — Может быть, отказаться от заповеди, что нельзя не давать в долг?

— Заповеди не давать в долг не было, — вставляет Кульянов.

Доктор, не сбавляя темпа, говорит уже о браке между мужчиной и женщиной.

— Несчастные женщины — это осложнение современных культурологических традиций!

— На вот, займи рот, — Кульянов подталкивает ему вазочку с печеньем.

Но доктор сердито мотает головой и продолжает.

— У тебя неправильный взгляд. Врач — это проводник, а не автослесарь!

— У входа я повешу скотч и напишу: «Медикам заклеивать рот!» — грозит Кульянов. —И ваши попытки заклеить мне рот!..

И доктор переходит к вреду культурологической традиции позднего грудного вскармливания у африканских народов.

— Сомали! Два племени, в одном 8 млн человек, в другом 9 млн. 5 млн убитых за три дня. Они вырезали друг друга ножами.

У природы всегда есть выход из кризиса.

— Убить всех?

— Да.

— А что было 200 лет назад, когда западные корпорации не качали в Африке нефть?

— Они просто умирали. Кризис продолжается до тех пор, пока силы не уравновесятся. После кризиса идет катастрофа, это закон.

И то, что делает Сапар, — это аналоговый выход из кризиса, без катастрофы. Это модель!

Кульянов метится в него коробкой от конфет. Но доктор не замолкает.