Как отреагируют люди, если посреди торгового центра увидят валяющийся кошелек? А если на их глазах вор будет вытаскивать кошелек из чьего-то кармана? Сколько человек придет на помощь потерявшемуся ребенку? Откуда берется равнодушие или, наоборот, желание помочь? Социальные психологи пытаются понять психологию современного горожанина. Журналист «Репортера» принял участие в эксперименте, который проходил в Москве под руководством американского профессора Гарольда Такушьяна

Начинать пришлось с объятий. Это казалось мне самым трудным. Раскинув руки, я с улыбкой двинулся навстречу прохожим. Обойти меня было непросто.

— Давайте обнимемся! — предложил я первому встречному мужику.

— Нет! — гордо ответил он и ловко обогнул меня. Но я уже предлагал пообниматься бабульке со строгим взглядом.

Пообщавшись так с москвичами минут десять, я понял, что бить не будут. Многие даже соглашались обняться, особенно девушки.

Потом я предлагал незнакомцам пожать мне руку, раздавал прохожим конфетки, раз за разом терял кошелек и смотрел на реакцию окружающих. Москвичи не подкачали: многие жали руку, брали конфетки, все возвращали кошелек. Злобных почти не было, люди как люди, даже квартирный вопрос их не испортил.

Мы воспроизводим классические исследования психологии горожан — проверяем, насколько москвичи доброжелательны по сравнению с жителями других мегаполисов. Впервые эти эксперименты были проведены в Нью-Йорке 1970-х, а с тех пор — во многих городах мира.

Исследованиями руководит профессор нью-йоркского Университета Фордхэма Гарольд Такушьян — очень живой человек с румяным лицом и смешными усиками. Он резко выделяется в толпе: светлый костюм, уверенные движения, внимательный к лицам окружающих взгляд и широкая улыбка сразу выдают в нем иностранца.

Новые нормальные

Мы с Такушьяном познакомились на лекции в Московском городском психолого-педагоги­ческом университете.

— Москва — самый большой город самой большой страны мира. — Гарольд начал со статистики. — Сколько здесь живет людей, 12 миллионов? А есть ли хоть один биологический вид, который создает такие сообщества? Даже у пчел максимальное число членов сообщества — 50 тысяч, у муравьев — 100 тысяч. Люди стали уникальным в этом отношении видом, хотя размеры традиционных человеческих сообществ не превышали 2–3 сотен. Мы стремительно переселяемся в мегаполисы, но такая жизнь неестественна и для нашего вида.

Похоже, в переполненной аудитории собрались представители какого-то другого вида — глядя на них, кажется, что ничего естественнее мегаполиса для студента нет и быть не может.

Гарольд пытается напомнить студентам о проблемах городов наводящими вопросами:

— Вы ведь стоите в пробках?

— Да!

— Москва — чистый город?

Неожиданно, но «да» оказывается громче, чем «нет».

— А люди в Москве дружелюбные?

С каждым разом «да» аудитории звучит увереннее. Гарольд показывает видеоролик: пустое московское метро 1938 года, потом — толпу в час пик в наше время.

— Вам в метро нравится?

Видеоролик не действует, снова раздается дружное «да».

— И что, вы здесь счастливы?

— Да! Как посмотреть… Зависит от ситуации… — зал наполняется шумом.

Гарольд широким жестом бросает на пол тысячную купюру. Зал затихает.

— Если я уроню купюру, когда иду по улице, как поведут себя окружающие? У них три варианта: антисоциально настроенные люди тихонько подберут, просоциальные окликнут, а нейтральные проигнорируют. А теперь поднимите руку те, кто оставит деньги себе!

Антисоциальных оказывается неожиданно много, просоциальных — чуть больше, а нейтральных почти не находится, ну, или они не подняли руки, как им и положено.

— А в деревне была бы совсем другая картина, — торжествует Такушьян, — там люди охотней приходят на помощь. Неудивительно, что большинство людей со времен начала цивилизации смотрели на города как на источник проблем. Рай в Библии — это сад, а первым строителем города был Каин — первый убийца. Какие города вы помните из Библии? Содом, Гоморра, Вавилон — сплошной негатив. Христос родился в деревне, а когда пришел в город Иерусалим, его убили. С тех пор отношение к городам мало изменилось.

Город — это проблемы. Но между нашими установками и реальным поведением есть разрыв. Во все времена люди повсюду перемещались из деревни в город, а не наоборот. Конечно, есть яркие случаи переезда горожан в деревню, но это исключения, а массовый тренд обратный. Я называю это городским парадоксом. Вот скажите, кто-нибудь хочет жить на природе, в деревне, в естественном для человека окружении?

После некоторой паузы какая-то храбрая девушка поднимает руку. На миг она обра­щает на себя удивленные взгляды нескольких сотен Homo urbanus, сидящих на скамьях и ступенях.

— Жизнь в большом городе ненормальна, но будущее за мегаполисами. И сегодня уже в них определяется, что нормально, а что нет. Вы — новые нормальные, — резюмирует Такушьян.

Равнодушные?

— Помогите, я потерялся. Можете помочь позвонить папе?

Федя, мой десятилетний сын, стоит возле лестницы, ведущей к входу в «Ашан» неподалеку от метро «Ленинский проспект» и с самым несчастным видом пристает к прохожим.

Я не верю своим глазам: большинство людей, оказывается, не готовы помочь ребенку. Одни отворачиваются и ускоряют шаг, другие говорят «Некогда!», третьи отсылают к охранникам супермаркета. Конечно, так поступают не все, но помогающих не так уж и много — в основном женщины, чаще пожилые. Я стою в сторонке, а когда вижу, что готовый помочь человек достает телефон, подхожу и благодарю, объясняю, что мы психологи, проверяем готовность москвичей прийти на помощь. Люди уходят с чувством выполненного долга.

Из кафе неподалеку за нами наблюдают студенты, записывающие все, что заметили, и оператор, фиксирующий происходящее на пленку, чтобы потом посчитать все типы реакций. До того как нас довольно грубо прогоняет охрана, 20 человек успевают прийти Феде на помощь, а сколько проходит мимо, точно не знаю: наверное, не меньше сотни.

Студенты наблюдают за экспериментами из окон кафе

За день до этого мы с Федей смотрели видео о том, как мальчик того же возраста проделывал этот эксперимент в Нью-Йорке 1980-х, а люди отворачивались от него. Нам казалось, что в современной Москве такого быть не может. Не потому, что мы отзывчивей, а потому, что с мобильным телефоном помочь позвонить папе гораздо легче. Федя предложил повторить этот эксперимент с его участием.

«Потерянный ребенок» и готовая помочь женщина. Проверяем степень отзывчивости

Моя гипотеза не подтвердилась — дело не в мобильных телефонах. Но на видео были и другие кадры: в маленьком пригороде Нью-Йорка люди приходили на помощь почти всегда. Эту закономерность отмечали и во время других экспериментов. Какие только представления не устраивали психологи! Например, Пол Амато ставил сценку, в которой мужчина хромающей походкой шел по улице и вдруг падал с душераздирающим криком, корчился, закатывал штанину, демонстрируя прохожим истекающую кровью ногу. В маленьких городках и поселках останавливалась половина прохожих, в мегаполисах — 15%.

Неужели правы были древние, считавшие, что большой город уродует человека? Но каким образом и что именно он с нами делает?

Пресыщенные

— Городские жители не такие уж и черствые, — успокаивает меня Такушьян. — Все дело в перенасыщении стимулами. В городе очень много всего происходит. Люди могут действовать, только проигнорировав 99% всего, что случается вокруг. Они не замечают друг друга. В сельской местности, повстречавшись с человеком на дороге, вы, естественно, поздороваетесь с ним. Но едва ли возможно поздороваться с толпой незнакомых людей в метро. Однако в ходе экспериментов мы обнаружили, что, как только люди обращают на кого-то внимание, они становятся дружелюбнее. Сельские жители более настороженно относятся к незнакомым людям — если горожане понимают, что нужна их помощь, они помогают даже охотней, чем селяне.

Я вспоминаю простой критерий отличия города от деревни, предложенный классиком социологии Максом Вебером: город начинается с того момента, когда жители перестают здороваться друг с другом. Вебер ввел в науку представление, что город отличается от села человеческими отношениями, это мир посторонних, отчужденных друг от друга людей. Отчуждение растет с размером города: в деревне человек живет среди родственников и близких знакомцев, в небольшом городке его окружают соседи по двору, в городе покрупнее важен вопрос: «Ты с какова района?», а в развитом мегаполисе все чаще жители не знают по именам даже соседей по лестничной площадке.

Общение горожан чаще всего ролевое, а не личностное. Мы видим в незнакомом человеке прежде всего «униформу» — продавца, врача, чиновника. Наша пресыщенность, сдержанность и безразличие — это защита, помогающая избежать личностного контакта. На всех, кого мы встречаем за день, никаких душевных сил не хватит. Конечно, если мы день ото дня встречаемся с одним и тем же продавцом, отношения могут «очеловечиться». Но мобильность горожан препятствует сохранению отношений — в конце концов или продавец уволится, или мы переедем.

Стремительный темп жизни определяет и нашу пунктуальность, кажущуюся столь естественной жителю мегаполиса и столь непонятную селянам и жителям развивающихся стран. В большом городе дел так много, а расстояния так велики, что пунктуальность — единственное спасение от хаоса. Озабоченность горожан временем прямо зависит от деловой активности города. А одно из недавних исследований, проведенное в десятках европейских городов, показало: чем больше размер города, тем выше скорость ходьбы горожан.

— Главное, что меняет людей в мегаполисах, — подводит итог Такушьян, — необходимость адаптироваться к перенасыщению. Мы стали быстрее работать, быстрее разговаривать, быстрее мыслить, чем 50 лет назад. Чем больше город, тем больше в нем энергии.

Человек неподчиняющийся

Научный, то есть экспериментальный подход к изучению влияния города на человека, предложил Стэнли Милгрэм. Его работа «Опыт жизни в городах», вышедшая в 1970-м, открыла новую научную область — urban psychology, психологию большого города.

— Шекспир говорил, что город — это люди, которые в нем живут, — рассказывает Гарольд Такушьян студентам. — Вот Милгрэм и стал изучать не экономику города, не здания, а горожанина, Homo urbanis. Его заинтересовало, какое влияние оказывает город на личность и поведение, на ценности человека и его отношения с другими людьми. Он умер молодым, в 51 год.

— Вам знакомо имя Милгрэма? — с некоторой тревогой спрашивает Гарольд.

В ответ раздается дружное «да». Еще бы, ведь Стэнли Милгрэм — главная легенда социальной психологии. Любой студент-психолог знает про его эксперимент, демонстрирующий, как легко подчинить людей и как далеко может зайти слепое подчинение. Милгрэм предлагал испытуемым-добровольцам бить током другого испытуемого — «ученика» якобы для стимуляции обучения (на самом деле током никого не били, а в роли ученика выступал помощник экспериментатора). Большинство испытуемых оказывались готовы нанести даже смертельный удар, если авторитетный человек в белом халате прикажет это сделать.

— Мне выпало счастье учиться у него, — рассказывает мне Такушьян после лекции. — Его отличала удивительная внутренняя свобода, он всегда был бунтарем, преподносил сюрпризы, потрясал нас на каждом занятии. Он был лучшим примером осознанного отношения к жизни, отказа от слепого подчинения правилам. И его исследования были частью его личной жизни — он очень хотел научить других не следовать бездумно за авторитетами. Помню, как один раз он назвал мусором знаменитые в то время эксперименты Альберта Бандуры с куклой Бобо, в которых дети, увидев, как взрослый пинает и бьет большую надувную куклу, поступали так же — подражали агрессивному поведению.

— Он называет это агрессией, — возмущался Милгрэм. — Но что еще можно делать с этой куклой, кроме как бить ее, это же вылитая боксерская груша! Вот если бы ребенок начал обнимать ее, я бы забеспокоился.

— На меня оказал огромное влияние один эпизод, случившийся на самом первом нашем занятии по социальной психологии, — продолжает Гарольд. — Он велел каждому взять листок, подписать его и поставить на нем оценки способностям остальных студентов. А потом собрал эти листки и стал их по очереди зачитывать: сначала фамилию того, кто оценивал, а потом каждую из оценок. Это было очень сильным опытом — неприятным и стыдным. Но ведь мы сами выполнили это нелепое требование, сами согласились, что он имеет право так поступить с нами. Урок был жестким, но мы твердо усвоили: прежде чем подчиниться, подумай. Это было его главным посланием людям.

— И что, все подчинились?

— Ну, почти все.

— Почти?

— Я не стал заполнять. Он собрал листки и сказал: «Вас 13, а листков я собрал 12». Я сидел втянув голову в плечи. Мне было страшно, ведь на самом деле я был таким же слабаком, как и все. «Извините, я не заполнил, — сказал я. — Мне кажется, студенты не должны оценивать друг друга». «Окей», — просто сказал он. И все. Я до сих пор краснею, когда это вспоминаю. Как же мне повезло, что я стал его студентом!

Молчание очевидцев

Я прогуливаюсь с рассеянным видом и роняю кошелек из кармана — как бы нечаянно. Создать эффект случайности непросто, но вокруг много людей, и никто не обращает на меня внимания. Каждый раз, как я роняю кошелек, кто-то из прохожих тут же подбирает его и возвращает мне.

— Люди в Москве очень любезны. Мы роняли кошелек на Мясницкой — в 100% случаев возвращают. Установили камеру в одном из пабов — там девушка уронила кошелек, так сразу трое парней бросились его подбирать.

— Может, доллары ронять, в них больше магической силы, — в шутку предлагаю я.

— Надо попробовать! — всерьез задумывается Такушьян. — Еще я думаю, что в разных районах Москвы люди будут вести себя в такой ситуации по-разному. Мы создавали для разных городов карты готовности людей помочь. Я слышал, завтра будет демонстрация в Люблино, может, попробуем там?

Я понимаю, что он говорит о «русском марше», и начинаю его отговаривать.

— По-вашему, там люди будут менее любезны?

А если сделать это в Думе?

— Тут уж точно останетесь без кошелька! — мрачно шучу я. Гарольд, кажется, не вполне понимает.

Еще один эксперимент с кошельком — красть его друг у друга и смотреть, как отреагируют невольные свидетели.

— Милгрэм считал, что лучший способ понять, почему уличные преступники остаются безнаказанными, — симулировать преступление самим и посмотреть, как будут реагировать люди, — объясняет Гарольд.

Прохожий возвращает кошелек Александру Воронову, доценту Государственного академического университета гуманитарных наук (ГАУГН). Воронов — ведущий российский специалист по экспериментам Милгрэма. Именно он был организатором визита Гарольда Такушьяна в Москву

Мы смотрим видео одного из экспериментов. Подозрительный тип в черной кожаной куртке, темных очках и пацанской шапочке взламывает дверь машины и хватает оттуда вещи. Прохожие делают вид, что ничего не происходит.

— Может быть, кто-нибудь попытается его остановить? — драматично спрашивает диктор.

Наконец какой-то мужик вмешался — стал помогать злодею открывать дверь.

— Каждый пятый из тех, кто вмешивался, делал это, чтобы помочь, думая, что перед ним владелец машины, — поясняет Гарольд. — Но были и случаи, когда помощник понимал, что пришел на выручку вору, и пытался поучаствовать в дележе добычи. На Манхэттене вмешивались 3% свидетелей, в местах попроще — процентов 10. Полицейские в большинстве случаев вели себя как обычные граждане: на Манхэттене вмешались только 5 из 65 проходивших мимо полицейских. Посмотрим, что будет в Москве.

Они тщательно фиксировали индивидуальные реакции, брали интервью у прошедших мимо людей, чтобы понять, почему свидетели игнорируют преступление. Оказалось, дело не в безразличии горожан. Вот самые распространенные причины:

• «не заметили»;

• «испугались»;

• «неверно интерпретировали ситуацию (думали, что это хозяин)»;

• «смутились, растерялись, не поняли, что можно сделать в этой ситуации».

Еще одна важная причина того, что преступников никто не останавливает, — размывание ответственности. Коллеги Такушьяна Бибб Латанэ и Джон Дарли самоотверженно разыгрывали в общественных местах трагические случаи вроде эпилептических припадков и падений с лестницы. Они установили строгую зависимость: чем больше свидетелей несчастного случая, тем меньше шанс, что хоть кто-нибудь из них придет на помощь. Этот феномен получил название «эффекта очевидцев»: если вы один на улице, то понимаете, что надеяться больше не на кого, если же вокруг толпа, каждый понадеется на кого-нибудь другого, менее занятого.

— Я общался с уличными преступниками, — рассказывает Гарольд. — Все они прекрасно понимают, что жители города не обращают внимания на то, что происходит вокруг. В результате большинство уличных преступников остаются безнаказанными.

Трусы победили

Иногда эти эксперименты напоминают уличный театр, перформансы художников-акцио­нистов. Милгрэм с учениками спускались в метро и просили людей уступить им место — просто так, без объяснений. Вставали 68%, но цель была не посчитать проценты, а посмотреть, что случится, и рассказать об этом людям.

— Мы, студенты, очень боялись этих экспериментов, — вспоминает Такушьян. Удивительно, насколько трудно было произнести: «Пожалуйста, уступите мне место, я хочу сесть». Разговаривать с незнакомыми людьми в метро вообще не принято, а тут такая странная немотивированная просьба. Храбрейшим из нас удавалось сделать это едва ли больше десятка раз за день — это слишком изматывало.

Милгрэм признавался, что чувствует то же самое. «Слова застряли у меня в глотке и никак не выговаривались. Я стоял как замороженный», — вспоминал он свой первый опыт. Мучаясь чувством вины, студент Такушьян придумал выдавать подопытным специальные карты, объясняющие, что это был психологический эксперимент.

— Милгрэм показал, сколь сильные эмоции возникают даже при небольшом нарушении неписаных правил, регулирующих взаимодействие между людьми, — объясняет он.

Я понимаю еще кое-что про Милгрэма: во всем этом ему было интересно не только изучать людей, но и преодолевать себя, испытывать сильные эмоции, выходить из зоны комфорта, чтобы прийти к инсайту.

— Вам, наверное, не раз приходилось сталкиваться с этической критикой? — спрашиваю я. — Говорят, в США есть весьма придирчивая комиссия по научной этике.

Тон профессора меняется: видно, что он сдерживает сильное волнение.

— Я больше не могу проводить исследования в США. Это очень неприятная история. Простите меня за излишнюю эмоциональность, но вы попали в больное место. Представьте, что вам сказали в редакции: «Вы не можете писать эту статью, потому что она многих огорчит». Как бы вы себя почувствовали? В США законом запрещено останавливать журналиста, мешать ему выполнять свои обязанности. Но нет никаких проблем с тем, чтобы остановить психолога. Сегодня Милгрэм не смог бы провести свои эксперименты — вдруг это кого-нибудь травмирует? Сего­дня даже психологи не желают признавать, что стресс — это необходимая часть жизни. Милгрэм говорил: если мы не хотим создавать людям стресс, давайте отменим все оценки в школах и вузах — это же стресс, и еще какой!

— А как комиссия по этике определяет, какой уровень стресса опасен?

— В каждом университете есть своя комиссия по этике. Я и сам два года был председателем одной из них. Все просто: если хоть один из членов говорит «нет», исследование останавливают. Никакого объективного критерия, одного мнения достаточно. У нас это называется «заблаговременные ограничения». Невозможно предсказать, что произойдет в эксперименте, пока вы его не начнете, но этический комитет занимается именно этим. Если может возникнуть какая-то проблема, по их логике лучше и не пробовать. Это уже не только в США. Мой британский друг, профессор социальной психологии из Ливерпуля, больше не может публиковаться. Это очень печально. Наша наука не может развиваться в мире с такой трусливой этикой.

— А если вы и правда кому-то навредите?

— Не зафиксировано ни одного случая, когда бы мы кому-то навредили. Правда, 12% людей сказали, что они сожалеют, что участвовали в эксперименте «Подчинение». Но у Милгрэма в кабинете скопилась и целая папка писем от людей, которые его благодарили, потому что, поучаствовав в эксперименте, они многое узнали о себе. Я помню одно из этих писем — от еврея, который, придя домой, рассказал все жене, и она спросила его: «Ну и чем ты теперь отличаешься от палача Эйхмана?» Но в письме он не жаловался, а благодарил Милгрэма за этот опыт.

Когда Милгрэму пытались запрещать исследования, он говорил: «Давайте спросим мнение людей, которых мы защищаем» — и предъявлял результаты опросов. Но в конце концов трусы победили.

Мы должны вмешаться

— Научная психология способна сделать горожан счастливее. — Такушьян продолжает лекцию в МГППУ. — Кстати, я в Москве вижу много новых зданий, архитекторам которых не помешала бы консультация у психолога.

Неожиданно для профессора студенты начинают хихикать.

— Психологи могут изменить жизнь города. Например, в 1970-х полиция очень слабо контролировала уличную преступность в Нью-Йорке — раскрывалось лишь 2% преступлений. Ситуация во многих районах была настолько тяжелой, что люди боялись выходить на улицы или уезжали. Но в 1990-х нам удалось очень существенно выправить ситуацию. Мы показывали эксперименты со взломом машины, объясняли в медиа, почему прохожие не вмешиваются. Мы говорили с горожанами о том, как вести себя правильно и что нужно делать, когда они видят подозрительные действия других людей, придумали с десяток эффективных стратегий в подобных ситуациях. Мы обнаружили, что, когда люди знают, что делать, они намного чаще вмешиваются в происходящее. Уровень преступности стал снижаться.

«Давайте пожмем друг другу руки!» — предложение странное для большого города

В Нью-Йорке граждан стали все больше привлекать к охране порядка. Организовалась инициативная группа «Ангелы-хранители», у них был девиз: «Мы осмеливаемся быть неравнодушными». Я работаю с этой командой уже 34 года. За это время шесть ее членов были убиты. Но их методы оказались настолько эффективными, что были признаны на правительственном уровне. В 2012 году в Нью-Йорке убили 684 человека — в четыре раза меньше, чем двадцатью годами ранее, хотя население за тот же срок выросло более чем на полтора миллиона. Сейчас отделения «Ангелов» существуют более чем в 200 городах. Даже в Японии уже есть 22 такие группы, удивительно, что в Москве их до сих пор нет. Ведь уровень преступности резко падает там, где население вовлечено в охрану порядка.

На лицах аудитории ноль энтузиазма.

— Я не настаиваю на таком решении, просто рассказываю… — говорит Такушьян.

Приближается конец лекции.

— Большие города могут быть и кошмаром, и прекрасным сном. Каким будет ваш город, зависит от вас. Как вы считаете, что стоит изменить в метро, чтобы сделать его лучше?

Лекция заканчивается оживленным обсуждением того, как сделать метро более удобным, словно студенты и впрямь на миг поверили, что они могут что-то изменить в своем городе.

После лекции Такушьян продолжает втолковывать мне, что все можно изменить.

— Помните события 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке? У людей резко повысилась готовность помочь. Когда мы стали проводить эксперимент «Потерянный ребенок», то обнаружили, что на помощь приходят не 49% людей, как недавно, а 70%. Теракт повлиял на поведение: краткосрочный эффект был очень мощным, затем он ослабел, но не исчез.

Суть этики Милгрэма и Такушьяна можно выразить очень коротко: мы должны вмешаться. Они не просто исследуют людей, а пытаются их изменить. Научное познание здесь соединено с перформансом и воспитательной работой. Обязательная часть исследований в школе Милгрэма — представление их разным аудиториям с предварительными вопросами: «Как вы думаете, какая доля людей поступит так, а не иначе?», «А что бы в такой ситуации сделали вы?». Потом устраиваются обсуждения, побуждающие каждого участника выработать собственное отношение к происходящему.

Было в советской психологии такое понятие — формирующий эксперимент. Имелось в виду, что ребенка не просто исследуют, а самим исследованием формируют у него нужные обществу психические функции. Социальные психологи из школы Милгрэма стремятся провести формирующий эксперимент с самим обществом. Главное отличие в том, что они не занимают воспитательную позицию «сверху», а сами в процессе исследования выходят за привычные границы, открываются новому опыту. Самое удивительное, что у них получается менять мир: общество, знающее об экспериментах Милгрэма, — это другое общество, люди в котором охотнее приходят на помощь и меньше подчиняются наделенным властью авторитетам.