Цыгане — одно из самых многочисленных нацменьшинств Украины — живут рядом с нами уже сотни лет, но так и остаются для нас загадкой. Украинцы ромов сторонятся и опасаются, а те отвечают взаимностью. В результате мы даже не представляем, сколько на самом деле цыган в стране. По официальным данным — 48 тысяч, по информации правозащитников — в десять раз больше. Корреспондент «Репортера» провел в ромском поселке семь дней и понял: не изменив своего отношения к жизни, кочевой народ выйти из этой ситуации просто не сможет. Но, для того чтобы это произошло, мы должны ему помочь

–А мы завтра в Киев едем. На металлолом, — буднично говорит Людвиг, стежка за стежкой прошивая старый ботинок. — Зима скоро, а денег совсем в запасе нет.

Его жена Оксана возится возле старенькой металлической печки, от которой в небольшой цыганской хате жарко натоплено. На одном из двух имеющихся табуретов сидит Людвиг, на второй усаживается пастор Володя, затащивший меня в дом своих родственников «на чай». Мне предлагают сесть на спешно заправленную кровать.

— А «на металлолом» это как? Много платят? — о ромских таборах, добывающих в столице металл на старых промышленных свалках, я уже слышал, но представлял себе это с трудом.

— Сколько накопаешь. Но гривен 100–150 в день можно.

— 150 гривен? — удивляется Володя и тут же, забывая обо мне, переходит на ромский. Минут десять я не решаюсь прерывать их диалог, проходящий, как и большинство цыганских бесед, на повышенных тонах, но вспыльчивость заразительна.

— Эй, в чем дело?! Я же ничего не понимаю! Возьмите лучше меня с собой, все равно возвращаться пора.

— Да, поехали, — смутившись, Людвиг перестает размахивать руками и принимается за другой ботинок. — Поезд завтра вечером.

— Я тоже с вами, раз деньги хорошие, — спохватывается Володя. Вообще-то, через день он собирался в Самбор продавать свои и соседские веники, но на бензин не хватает. Позже, уже у себя дома, он называет еще одну причину поездки в Киев, менее меркантильную.

— Не хочу тебя одного отпускать. Там, знаешь, народ всякий собирается, мало ли. А я, как пастор, среди них уважение имею.

Жители соседних домов подбрасывают ромам теплые вещи, игрушки. Принесли даже рабочий бензиновый генератор

Цыганский пастор

За последними домиками закарпатского поселка Среднее улица Тараса Шевченко уходит в лесистую низменность. Через 2 км — Ивановка. Официально — район Среднего, неофициально — цыганский табор. Хотя опять же табор — это скорее историческое название, так давно оседлые ромы продолжают называть свои села, райончики, да и просто кварталы.

Навстречу нашей машине из Ивановки в Среднее не торопясь бредут две цыганки с детьми на руках.

— Это в больницу, наверное, — поясняет Альберт, священник, согласившийся отвести меня сюда из Ужгорода. — Ходят пешком, потому что автобуса нет.

Дорога из Среднего — по совместительству единственная улица Ивановки, табор раскинулся по обе ее стороны. По левую руку, вниз, к подножию поросшего лесом холма, в несколько рядов натыканы хаты победнее из самана, а иногда и просто из досок, обмазанных глиной. По правую, ближе к полю и небольшому озеру, — водонапорная башня, школа, несколько церквей, дома побогаче из цементных пеноблоков.

Мы сворачиваем направо, к маленькой недостроенной церкви, похожей на немецкую кирху. С весны практически в одиночку ее строит Владимир Сурмай, пастор местной методистской общины, которого все называют просто Володя.

— А почему церковь в немецком стиле? — спрашиваю у Альберта.

— А потому что он фашист, — смеется тот.

С Володей у них что-то вроде взаимной неприязни, основанной на многолетней дружбе, или наоборот. И от фашиста в Сурмае разве что напускная строгость, которая никак не вяжется с его несколько комичной внешностью: небольшой рост, сутулость, большие торчащие уши. Сухо поздоровавшись с Альбертом и попросив меня не курить, он показывает нам церковь. Жалуется, что пришли холода и строительство надо останавливать.

— А давайте я вам помогу, пока погода есть, а вы меня приютите на пару дней? — сбивать ромов с толку неожиданными предложениями за последние несколько недель я уже научился.

Дети в цыганских таборах — неиссякаемый источник позитива

Замявшись, Володя переспрашивает, зачем столичному журналисту приспичило жить в цыганском таборе.

— В Киеве захотели знать, как ты живешь и что на обед кушаешь, — смеется Альберт. Как мне показалось, на решение Володи повлияла в первую очередь личная гордость и нежелание выглядеть негостеприимным перед коллегой.

Помолившись за успех моего предприятия и пообещав звонить и проверять, не съели ли меня местные цыгане, Альберт уезжает. Мы с пастором идем ровнять глиняный пол в церкви.

— Человек 150 помещаться будет, колонки поставим, чтобы на служение народ созывать, — хвастается Володя, продолжая сокрушаться о том, что строительство не удалось закончить до зимы.

Вообще-то, прихожан у него всего лишь около 30, служения сейчас проводит у себя дома. Но, как настоящий пастор, Володя не теряет надежды евангелизировать всех жителей табора, да и всех цыган. В этом деле он не одинок, в полуторатысячной Ивановке целых четыре протестантских общины. Сейчас практически в каждом ромском поселении Закарпатья есть проповедники. С цыганами они работают еще с начала 1990-х, первые иностранные миссионеры нашли в обездоленных, малообразованных, притесняемых ромах благодатную почву. Правозащитники нередко проводят параллели со стремительным распространением протестантизма среди чернокожих рабов в США.

За работой строгость Володи куда-то улетучивается, на смену ей приходит искреннее, хотя и несколько пугающее радушие.

— Хватит на сегодня, ты же испачкался весь. Пойдем домой, у меня жена голубцы приготовила, — заботливо командует он при первых признаках сумерек. — Только я тебя об одном попрошу: у меня во дворе можешь курить, но когда по табору будем идти — не надо, меня как пастора это компрометирует.

Домой, на другой конец села, мы идем по той же единственной дороге. Автотранспорт проносится по ней почти не притормаживая. Я то и дело спрыгиваю в придорожную грязь, уворачиваясь от машин. Впрочем, местные за отсутствием тротуаров считают улицу вполне пешеходной — на ней играют дети, соседи останавливаются посредине проезжей части поговорить, лениво отмахиваясь от сигналящих машин.

— Вот из этого дома двое ребят в прошлом году под машиной погибли, — видя мое замешательство, вздыхает Володя. — Водитель даже не остановился. Хотели, чтобы милиция нашла, а те в ответ: почему ваши дети без присмотра на дороге балуются?

Хаты здесь стоят уже в метре от дороги, они натыканы как попало, без приусадебных участков и даже каких-нибудь дворов, нет, собственно, и заборов.

— Да мы, знаешь, и двери как-то особо не запираем. Вот смотри, я ключи в машине забыл, — пастор кивает на весьма потрепанного вида «Славуту». — У кого воровать, здесь все свои.

«Свои» мне пока что хмуро кивают. Встречные односельчане, заговаривая с Володей по-ромски, подозрительно косятся. Переход от традиционного недоверия к незнакомому гаджо — так называют всех нецыган — к гостеприимству занимает у них больше времени, чем у пастора, привыкшего к визитам коллег. Уже через день они сами будут заговаривать на улице, спрашивать, удобно ли у Володи, и предлагать пожить у себя.

— Я тебе объясню. У ромов если уважаемый человек привел гостя, значит под свою ответственность, все гостю доверяют, — демонстрирует масштабы своего авторитета пастор.

А пока мне искренне радуются только дети. В цыганских таборах они своего рода мобильные группы позитива и веселья. Пока Володя складывает инструменты в сарай, меня окружает толпа ребятишек. Панибратски хлопают по рукам, рассматривают камеру, которую я достал, забыв о договоренности не фотографировать хотя бы в первый день. Две девочки, дочери Володи, деловито выводят меня из этого оцепления и тянут к дому.

— Ты к нам жить? А фотки делать будешь? Тебя как зовут? Я Таня, а это Дженна. Давай в жмурки играть? — плохо выговаривая русские слова, тараторит та, что постарше.

— Эй, отстаньте от человека, — кричит с порога жена Володи, Анжела. — Проходите, будем ужинать чем Бог послал.

В небольшой хатке из самана меня размещают в отдельной комнате.

— Здесь всегда гости останавливаются, даже пастор из Америки жил, — хвастается Володя, растапливая дровами чугунную печку диковинной конструкции. С женой и детьми он спит в другой, совмещенной с кухней комнате, там же собираются и прихожане.

— Вы уж простите, у нас бедновато, — смущенно повторяет Анжела фразу, которую за последний месяц я уже привык слышать от ромских хозяек.

По вечерам мы ходим в гости. Особо не церемонясь, Володя заходит то в одну, то в другую хату, представляет меня односельчанам, попутно решая какие-то свои проблемы. Там обсудил с дьяконом завтрашнее служение, там договорился с соседом вместе ехать за дровами, там проведал уже замужних старших дочерей. О моем присутствии, как правило, забывают, едва налив чаю, — беседы переходят на ромский, лишь изредка проскакивают знакомые слова или выражения: «машина», «холодильник», «утром деньги — вечером стулья». Остается лишь рассматривать цыганские интерьеры.

Бедные маленькие домики, штабеля дров, неоштукатуренные стены, на которых развешаны семейные фотографии и картинки на религиозную тематику, деревянные полы, скудная мебель — все это оказывается весьма унылым и однообразным. Зато почти в каждом доме своя особенная печка — плоская, круглая или резная. Узнать их происхождение не всегда удается — некоторые достались по наследству, самые вычурные, оказывается, куплены в Польше года два назад.

Еще пару дней, и за этими вечерними посиделками я бы перезнакомился со всем табором — через запутанную сеть родственных связей. Но вот имен мало запомнил: их разнообразие просто сбивает с толку. Одного из внуков Володи, например, зовут Одиссей, внучку — Кармелита, зятя — Джимми (именно так в паспорте и написано — Джимми), соседа — Джорджик. За месяц поездок по цыганским таборам я перезнакомился с целой толпой Раджей, Митхунов, Роландов и Спартаков. В Ивановке четыре года назад, после президентских выборов, одна семья назвала сына Януковичем. Сейчас все смотрят турецкие сериалы, говорят, уже появились Мехмет и Мустафа.

Табор засыпает рано — в девять часов на улице уже ни души. Точнее в восемь — как и многие в Закарпатье, местные ромы живут по венгерскому времени. В домах включены телевизоры — они здесь почти у всех, кроме семей пятидесятников — пастор не велит.

— Так сестра Анжелы к нам смотреть ходит, думает раз не дома, значит не грех, — смеется Володя.

Веники, лошади, гадалки и прочие медведи

Ночной дождь срывает наши планы поехать в соседний лес за дровами и березовыми прутьями для веников. Рано утром Володя уезжает в Ужгород — кого-то надо отвезти, кого-то забрать. Машина и веники — его основной источник заработка.

Веники и корзины в таборе плетут многие, это своего рода традиционное ремесло. Везти продавать лучше в Самбор Львовской области — там и рынок, и коммунальщики берут. В прихожей у Володи уже сложено около полусотни метелок. Чтобы поехать, нужно минимум 150.

Ржавое железо лежит просто под ногами. Но все рассчитывают на медный кабель — он значительно дороже

— Возьму у соседей по 3–3,5 грн за штуку. Там продам по 8. Бензин туда-сюда —по 200 грн. В общем, на руки останется около 400. Это если за один день управлюсь.

Чаще, чем раз в неделю, такие вылазки делать не получается, а халтуры на машине приносят и того меньше. В сезон еще можно подработать на уборке фруктов или собирать в лесу грибы, этим, как правило, занимаются женщины.

Вот, собственно, и весь заработок в таборе. Есть еще автомастерская, несколько семей побогаче торгуют одеждой и прочим ширпотребом: мужчины ездят за товаром на оптовые рынки в Одессу, Хмельницкий или Венгрию, а женщины разносят его по соседним селам.

Гуляя по табору днем, то и дело встречаю слоняющихся без дела мужиков: там кучка курит возле магазина, там дискутируют по поводу работы автослесаря. Говорят, для цыган работы нет. Закарпатье по уровню безработицы действительно в числе национальных лидеров, но среди ромов она практически тотальная.

— Землю табору сельсовет на всякую там картошку и прочее посадить только пару лет как выделил, — 15-летний Забар машет в сторону небольшого клочка земли, на которой пасется несколько лошадей. — Как-то между всеми поделили, но первый год ничего не сеяли — не за что. В этом году были спонсоры вот из той церкви. Они купили картошку на семена, наняли трактор вспахать. Нам только посадить и выкопать оставалось. Но плохо уродила, земля здесь нехорошая — сплошная глина.

Надежда на призрачных «спонсоров» глубоко засела в сознании местных ромов. Немалую роль в этом сыграли и протестантские церкви, потихоньку подкармливающие то гуманитарной помощью, то деньгами на какую-то инфраструктуру. Не раз приходилось слышать, что с протестантами цыгане общаются только ради таких подачек. Вспоминаю, как в одном таборе под Одессой нас с фотокором чуть не сбила с ног толпа подростков, расхватывающих коробки с «гуманитарной» обувью.

— Нет, что ты! Есть, конечно, и у нас здесь по соседству табор, где от пастора только помощь и требуют. Но не все, у меня вот таких нет, — пытается убедить меня Володя.

Пустырь напоминает полигон после артиллерийских учений — ямы на каждом шагу

Ромы не считают зазорным просить и даже требовать деньги. Причина в первую очередь в нищете, которая не оставляет от легендарной гордости горьковского Лойко Забара и следа. Но и в том же таборе под Одессой местный барон, битый час убеждавший меня в прелестях цыганской жизни, садясь в свою «шестерку», стреляет 20 грн на опохмел.

Вообще, от романтического образа цыган в Ивановке осталось лишь несколько лошадей. Впряженные в небольшие повозки — вылитые гробы на колесах — они трусят с дровами или пассажирами по той же единственной дороге под лай местных собак. Загадочные цыганские псы, кажется, абсолютно игнорируют людей, зато с яростью набрасываются на каждую машину или телегу.

С перепугу гнедая кобыла разворачивает повозку с парой цыганок поперек дороги и замирает. Внезапно за несколько минут образуется необычная для маленького поселка пробка — за телегой выстраиваются автобус и несколько легковых машин. Все сигналят, собаки лают, женщины орут, из соседних домов вмиг выбегает целая толпа — развлечение.

— Да тише вы, эй!!! — маленький Забар спрыгивает со своего велосипеда, пытаясь успокоить лошадь. Появляется хозяин телеги, который быстро берет ситуацию под контроль, животное отводят на обочину.

— Я лошадей люблю. Мы, когда их пасти ходим, много верхом скачем. Без седла. Ты так можешь? — парень явно пытается добавить своему в общем-то невеселому табору хоть немного экзотики.

Он и на рома-то не особо похож — чуть смуглее кожа и темнее волосы, чем у меня. Одеты мы практически одинаково: джинсы и короткие кожаные куртки. Забар разве что выгодно отличается резиновыми сапогами, куда более подходящими для местной грязи, чем мои кроссовки.

— За экзотикой не к нам, это к котлярам. Там и юбки у женщин пышные, как положено. Гадают женщины у сэрвов. А мы ловари — лошадники, — берется просвещать меня по поводу ромских этногрупп Володя. — Мне когда-то цыганка гадала: сразу узнала, что я пастор, сказала, богатым буду. Хотя я в гадание, конечно, не верю — не от Бога это.

Мы ждем перемен

— Вот напишите у себя в статье, что цыгане в Среднем живут хорошо, все работают, учатся, платят налоги. Пусть им стыдно станет! Паразиты! — Водитель скорой помощи Иван не на шутку разошелся. На мелодичном, но не всегда понятном закарпатском диалекте он кроет цыган и в хвост и в гриву. — Как вам не стыдно так жить?!

Попадаются абсолютно неожиданные вещи. Найденный летом медный крест ромы подарили соседней церкви

Володе, его зятю Артуру и соседу Джорджику, похоже, не стыдно. Они просто устали. Уже почти полночь, врача в больнице мы ждали больше двух часов. У двухмесячного внука Володи бронхит, дочь Алена позвонила поздно, сказала, что мальчику стало хуже. В Среднее в районную больницу поехали все вместе.

— Дежурный врач на вызове, будет не скоро, — разворачивает нас медсестра детского отделения. — Приезжайте через пару часов или ждите.

Минут через 15 она все-таки соглашается сделать ребенку укол.

— Это потому что ты приехал, — заверяет меня Джорджик. — Они нас тут за людей не держат! У меня ребенок заболел, приходим — врач пьяный, руки трусятся. Рецепт выписал, а мне в аптеке говорят, что нельзя такое детям давать. Я ругаться пришел, зарезать его хотел!

— Ну и дурак, — грубо обрывает Володя.

На шум из палат детского отделения выглядывают заспанные детские лица, в основном ромов. Нет, объясняет Володя, дело тут не в национальной дискриминации. Просто с нашей «бесплатной» медициной в больницах за все надо платить. Поэтому и обращаются ромы за медицинской помощью лишь в крайних случаях.

Врач, с виду уставший еще больше, чем мы, уводит Алену с ребенком в кабинет. Иван продолжает обличать:

— Они же никто работать не хотят, живут на детские пособия! Вот у тебя, Джорджик, сколько детей? — оказывается, все между собой знакомы.

— Двое у меня. Чего ты пристал?

— Ну, двое — это нормально. А что, скажешь, нет у вас в таборе таких, у кого по десять?

— Есть и по пятнадцать.

— Вот, они ж их заводят ради пособий!

— Слушай, надоел уже. Заведи себе десять детей и тоже получай пособие. Или не встает?

— Да пошел ты. У меня десятерых нет, потому что я их обеспечить нормально не смогу, а вы же своих растите без присмотра, бегают по улицам потом оборванные.

— Сам ты оборванный!

Не выдержав, Джорджик выскакивает во двор.

— Да у него зарплата 1 700 грн в месяц. И он меня еще учить будет, да?!

К слову, такое агрессивное отношение к ромам в Среднем — редкость. С местными украинцами и словаками цыгане мирно живут бок о бок больше ста лет. С Володей многие здороваются на улице, украинские продавщицы в магазинах обсуждают семейные дела. Пастор считает, что водитель просто устал и сорвался.

В конце ноября в лагере собирает металлолом человек двадцать. Летом их больше сотни — приезжают со всего Закарпатья с детьми и женами

— Хотя, ты понимаешь, самое обидное, что Иван прав, — возвращается он к разговору уже дома. — Ромы не хотят менять свою жизнь. Да, действительно по 15 детей. Думаешь, чьи это дома по правой стороне новые? Многодетных семей, они по 8–10 тысяч грн в месяц пособия получают. Здесь на эти деньги можно дом построить и не работать. И дети у них не учатся, и о будущем никто не заботится.

— А почему так?

— Знаешь, я много думал на этот счет. Дело в том, что мы просто не хотим меняться, и все. Не понимаем, зачем это надо. Не то чтобы всех устраивает текущий образ жизни, но считается, что цыган по-другому жить не может. Вот смотри, у меня две старшие дочери, — голос Володи заметно теплеет. — Обе закончили школу. Обеим предлагали получить профессию. Знаешь там, повара, кондитера… Для этого надо было ехать учиться. Но обе, понимаешь, обе — выскочили замуж. Потому что 18 лет, это уже поздно. И все, сидят дома с детьми.

— Ну вы же все регулярно бываете в Среднем. Там совсем другие дома, есть газ, абсолютно другие условия для жизни. Там и объявления о работе висят, я видел, швеи требуются. У вас же молодежь между собой женится. Разве это не пример? Не стимул к чему-то стремиться?

— Ну, шить так, как надо в цеху, никто толком не умеет, потому что не учились. Если из Среднего кто-то на наших девушках женится, то, наоборот, чаще в табор переезжают, свободнее что ли им здесь. В общем, понимаешь, гаджо для рома не пример.

Своих примеров у цыган немного. Для закарпатских самый яркий, наверное, Мирослав Горват. Родом из бедной ромской семьи, живущей в ужгородской Радванке, он, работая водителем, смог получить высшее образование, стал журналистом местного телевидения. Говорит, что без помощи местных правозащитников вряд ли бы добился всего. Сейчас Мирославу 33, он женат, имеет двоих детей и стал одним из немногих известных на всю страну «успешных ромов».

— Новые авторитеты цыганам просто необходимы, — убеждает он меня за чашкой кофе в холле ужгородской гостиницы. — Ведь в таборе кто в почете — старейшины или бароны. Не потому, что умнее, а потому, что якобы опытнее, хотя на самом деле могут быть даже неграмотными. Они прожили всю жизнь по традициям и детей так учат — читать-писать умеешь и хватит. А в авторитете должны быть ромские интеллигенты: журналисты, юристы, учителя, врачи. Без них цыгане просто не поймут, что другая жизнь, вне табора, не только возможна, но и лучше.

В Ивановке о бароне Леониде Брежинском отзываются с уважением. Его новый двухэтажный особняк строится рядом с церковью Володи. Застать барона мне не удается, он человек занятой — депутат сельсовета, лесничий и владелец единственного в таборе магазина. Хотя должность барона у ромов и выборная, но определенная преемственность власти сохраняется — до избрания Леонида табором управлял его брат.

— Он у нас тут главная власть, — нахваливают его мужчины возле автомастерской. — С сельсоветом о землеотводе договаривается, водопровод организовал, милиция без него даже не сунется в табор. Деревья иногда в лесу рубить разрешает — только если с корнем, чтоб не видно было.

Уже в более личных беседах начинают звучать обиды на «вождя»:

— Когда его выбирали, такой как все был, на равных. Сейчас два дома, три машины. Откуда? В магазине его если ничего не покупаешь, то ни одну справку не получишь. А о том, чтобы еще один магазин открыть, и речи быть не может.

Справки, да и другие документы, для ромов настоящая проблема. Многие из них вообще годами живут без паспортов — ситуация начала улучшаться только последние несколько лет. И то редко кто сейчас может получить паспорт без помощи правозащитников. Ромы не приемлют бюрократии и пугающе безграмотны.

— Джимми паспорт когда получал, его дочь полдня расписываться учила. Учила-учила, потом сдалась — говорит, поставь просто крестик. А он пришел в милицию, перепутал все и поставил «минус», прочерк, понимаешь! — рассказывает очередной семейный анекдот Володя.

В поисках счастья

В Киев вместе с нами из Ивановки едет человек десять, правда, на разных поездах — билетов в плацкартный вагон всем не хватило. Мы с Володей шикуем — едем в купе. Проводник подозрительно косится на огромную рабочую сумку пастора — в ней одеяло, подушка, рабочая одежда, всякая мелочь. Я тащу аккуратно замотанную в пакеты лопату. Зато в соседнем плацкартном вагоне Людвиг с женой Оксаной и внуками вообще не выделяется из общей массы закарпатских заробитчан — на столичные стройки едет, кажется, весь вагон.

В Киеве тем временем после провала подписания Соглашения об ассоциации с ЕС бушует Евромайдан. Мои попутчики новость воспринимают с огорчением.

— Что ж это Янукович все из-за Юли провалил? — допытывается Людвиг.

— В Европе, конечно, хорошо, но нам до их уровня еще далеко, — пытается завязать дискуссию Володя. Оба они пару месяцев работали в Венгрии на полулегальном положении и рассуждают с видом знатоков.

Рассказываю, что в рамках подготовки к евроинтеграции президент и Кабмин приняли документы, направленные на ускорение интеграции ромов в украинское общество.

— А это как, мы что, не общество? Что ж там предлагают?

Особой конкретики в документах не найти — нет ни целей, ни сроков реализации, ни объемов финансирования. Это скорее список поручений отдельным министерствам и местным властям, большинство из которых заключается в проведении с ромами «разъяснительной работы». О том, как получать документы, становиться на учет в центры занятости, о важности образования. Да и откуда взяться конкретике, если за все годы независимости проблемой ромов на общегосударственном уровне никто не занимался.

— Ну что ж, и на том спасибо, — скромно говорит Оксана. — Приятно, что о ромах думают.

Киев встречает нас дождем. Немного поспорив о том, везти ли меня сразу в лагерь сборщиков металлолома или сначала посоветоваться с его обитателями, Володя и Людвиг зовут меня в автобус.

— Вообще, там главный — мой отец, — рассказывает Людвиг. — Он мужик строгий, но ты же наш гость. Об одном прошу — не рассказывай о месте, нам лишних людей здесь не надо.

От последней остановки к лагерю идет такая же узкая асфальтированная дорога, как и в Ивановке. В глаза сразу бросается, что в чужом городе ромы ведут себя гораздо осторожнее — жмутся к обочине, оглядываясь на шум каждой проезжающей машины.

С дороги надо свернуть в лесопосадку, пересечь небольшой овраг, подняться по раскисшей от дождя тропинке. И вот он — огромный пустырь с редкими голыми деревьями, напоминающий полигон после артиллерийских учений. Он не то что весь в ямах, а скорее похож на одну большую яму без четких границ. С дальней стороны пустыря — холм, на котором в ровную линию выстроились заборы соседнего частного сектора. Ближе к лесопосадке, без всякого порядка стоят несколько цыганских не то шатров, не то палаток, не то шалашей — странных конструкций из веток, обтянутых чем попало: мешками, клеенкой, старыми одеялами.

Отец Людвига, дед Вова, как его здесь все называют, выходит нам навстречу. Поздоровавшись, он строго кивает в мою сторону и что-то спрашивает по-ромски.

— Када о Игор ов Киевста, авла кома журналистас. Писэнел статя пало рома, — Володя произносит в ответ единственную фразу на ромском языке, которую мне удалось запомнить. С ней вот уже месяц ромы передают меня из рук в руки: «Это Игорь, журналист из Киева, пишет статью о ромах». На деда Вову она, похоже, не действует.

— Сейчас тебе лучше уйти, — извиняется передо мной Людвиг. — Отец очень переживает, что о лагере все узнают. Но мы его уговорим, позвони завтра.

На удивление, на следующий день ближе к вечеру меня уже зовут в гости. Ударили легкие морозы, подсушив уже начинавший превращаться в болото пустырь. Но мои спутники на такое похолодание не рассчитывали.

Мы набиваемся в маленькую хижину, в которой живут Людвиг с Оксаной и двумя внуками: 17-летним Эрнестом и 4-летним Колей. Почему-то только сейчас обращаю внимание на то, что большинство закарапатских ромов, которых я видел, низкорослые — в палатке я не могу стоять даже сильно сгорбившись. Хотя временное жилище устроено весьма неплохо: пол покрыт досками и кусками линолеума, два матраса на кирпичах. На печке, сооруженной из обрезанной бочки, Людвиг готовит кофе в старой гейзерной кофеварке.

— Матрасы нам люди из соседних улиц приносят. Помогают как могут — вещами, продуктами.

— Я тебе еще свою палатку покажу, у меня там вообще евроремонт, — смеется Володя.

На кофе приходит дед Вова.

— Ты прости, что я тебя сразу не принял, — добродушно говорит он, усаживаясь рядом. — Мне Людвиг объяснил, что ты ответственный человек. Понимаешь, не хочу, чтобы весь Киев про это место знал: шум поднимут, мол, цыганский табор в городе. Милиция, служба защиты детей припрется — мне это не надо. Здесь ведь тоже разные цыгане живут, у многих судьба сложная.

Впрочем, «крыша» у лагеря, стоящего тут с весны, есть. Деду Вове вроде как покровительствует жена то ли прокурора, то ли депутата горсовета — цыганка.

— К нам летом «Беркут» приезжал. Шумели много, обыски делать хотели, выгонять хотели. Я эту женщину набрал, она трубку начальнику передать попросила, тот поговорил, развернулся, и все уехали.

Не знаю, насколько правдивы истории про высоких покровителей, но платить дань патрульным ромам приходится. По словам Володи, 40 грн в неделю с каждого. В перспективном и легком заработке на металлоломе он уже разочаровывается.

— Слушай, условия тут такие — кошмар. Я не могу ни умыться нормально, ничего — за водой на автомойку минут 20 идти. Холодно в палатке, сколько ни топи. Я вчера всю ночь не спал. А копать здесь, слушай, тяжело так, как они умудряются, я не понимаю.

Поговорив по душам, дед Вова дает мне официальное разрешение приходить в лагерь в любое время и даже брать с собой фотографа. Жалеет, что сам должен утром уезжать, — хотел групповой портрет со всеми жителями.

На следующий день мы застаем самую приятную часть работы — расчет. Металлолом у ромов покупает Андрей — крупный детина лет 30. Возле крайней хижины он ставит большие напольные весы, и мужики по очереди сваливают на них нарытое.

— Та-ак, это все? Ровно 100 кг, тебе 130 грн — неси к машине, — командует он. За килограмм ржавого железа платит 1,3 грн, за килограмм меди — 30 грн. — Я с ними с весны работаю, хорошие ребята, подкидываю им доски по возможности для хозяйства. За раз по тонне металла забираю. Летом почти каждый день приезжал.

Дед Вова рассказывал, что летом здесь жило больше ста человек — с женами и детьми. Сейчас не больше 20, холодает, и лагерь вообще собираются сворачивать.

— Глупая была затея, — жалуется Володя. За три дня он не заработал и двух сотен. — Как теперь к Анжеле поеду?

Получив деньги, часть цыган радостно направляется в город — в магазин. Возвращаются с большими пакетами еды и спиртного. В одной из палаток начинается какое-то подобие вечеринки.

Володя, Людвиг и Эрнест приступают к работе. Из магазина им приносят батарейки для самодельного металлоискателя.

— Тут, где ни копни, металл будет. Но с этой штукой можно на что-то крупное наткнуться.

Технический прогресс приносит плоды — к закату у палаток появляются кучи, сравнимые со сданными днем. Градус настроения заметно повышается. К тому же жители стоящих на холме домов посбрасывали цыганам теплые вещи, игрушки, старые одеяла. Эрнесту достался даже небольшой бензиновый генератор.

— Эх, а я сегодня электрообогреватель на металл отдал, — сокрушается он. — Так бы дрова жечь не пришлось.

Володя заметно веселеет, собирается остаться еще на неделю.

— Слава Богу — он нам помогает. Вся наша жизнь цыганская от такой удачи зависит.

Но утром он звонит с неожиданной тревогой в голосе и просит приехать поскорее. Лагерь мы застаем в процессе оперативного расформирования. Цыгане пакуют вещи, разбирают палатки, отходят к остановке небольшими группами, договариваясь встретиться уже на вокзале.

Оказывается, среди сброшенных вчера с холма вещей цыгане нашли то ли ружье, то ли винтовку, приняв сперва за игрушку. Приехавший утром за металлом Андрей узнал боевое оружие.

— Зачем такое надо было выбрасывать? — нервно собирая сумку, спрашивает дед Вова. — Подставить нас хотят? Чтобы милиция приехала, нашла у нас оружие? А вдруг из него кого-то убили?

В воздухе пахнет паникой. Ружье, замотанное в тряпки, поглубже зарывают в одну из ям.

Впрочем, уходят не все. Палатку Людвига и Оксаны занимает тот самый лошадник Забар с родителями и младшими братьями.

Оксана, Людвиг, Эрнест и Коля покидают лагерь впопыхах, так ничего и не заработав

— Мы не боимся — стрелять же никто не собирается. Поживем еще как-нибудь недельку-две, заработаем денег, — деловито рассуждает он, провожая нас с пастором к остановке. — Будет у нас свой табор.

Автобуса на вокзал долго нет, и Забар, извиняясь за то, что нужно вернуться к работе, прощается. Махнув рукой, он поспешно удаляется, вышагивая прямо посредине узкой асфальтированной дороги, как у себя дома.

Стратегия для ромов

На 22-м году независимости Украина наконец-то сделала первый официальный шаг в сторону решения проблем цыган. В апреле президент утвердил «Стратегию защиты и интеграции в украинское общество ромского национального меньшинства на период до 2020 года».
А в сентябре Кабмин принял план действий по ее реализации. Впрочем, этот план скорее похож на список поручений МВД, Минсоцполитики и местным властям. Теперь они обязаны содействовать цыганам в оформлении паспортов и документов на землю, рассказывать о важности прививок и медицинского обслуживания, информировать о льготных кредитах на строительство и покупку жилья.

— Результат, конечно, оказался далек от наших ожиданий, — печально признает руководитель программы «Рома Украины» фонда «Видродження» Ольга Жмурко. — Хотя, что уж тут спрашивать, если документ Украине фактически навязан — его принятие было одним из условий евроинтеграции. Так и принимали — для галочки. Подумайте только, ответственным за разработку было министерство культуры! Они что думают, ромы — это только цыганские ансамбли?

«Видродження» и многие другие общественные организации, занимающиеся ромскими проблемами, участвовали в подготовке правительственного плана. И, несмотря на все его недостатки, они считают, что первый важный шаг сделан. В администрациях Закарпатской и Одесской областей — регионов наиболее компактного проживания ромов — уже прошли первые совещания по воплощению документа в жизнь.

— На этих встречах мы стараемся обговорить все имеющиеся проблемы, потому что те, кто принимал документ, кажется, не имеют ни малейшего представления о жизни рома, — рассказывает ужгородский журналист и правозащитник Евгения Навроцкая. — Например, составители программы оперируют официальными цифрами из переписи населения 2001 года — о том, что в Украине проживает 48 тысяч ромов. Но только в Закарпатье, если верить медикам, 21,3 тысячи ромских детей. Значит, на самом деле цыган в нашей стране гораздо больше.

Правозащитники надеются, что после принятия национальной стратегии чиновники хотя бы перестанут мешать помогать ромам. Сегодня различными проектами, связанными с юридической, медицинской, образовательной помощью цыганам в Украине, занимаются более полусотни общественных организаций. Помогают ромам оформлять паспорта, открывают для них вечерние школы, спонсируют получение высшего образования.

«Видродження» — одна из немногих донорских организаций, готовых за все это платить. За последние пять лет фонд выдал на правовые, образовательные и культурные мероприятия около $1 млн. В национальных масштабах деньги небольшие, но на местах за гранты идет нешуточная борьба.

— Сейчас все кинулись участвовать в программе «Видродження». Заявки на гранты подают даже неграмотные бароны, — рассказывает одесский правозащитник Максим Джум. — А деньги потом идут на что попало: на закупку дров, еды или просто оседают в карманах.

Без государственного вмешательства ситуацию не исправить, считает Мирослав Горват. И эта помощь должна быть продуманной и действенной.