На этой неделе самый богатый гражданин России в прошлом, а в последние 10 лет наиболее известный российский заключенный Михаил Ходорковский оказался на свободе. В результате долгих переговоров между бывшим основателем нефтяной корпорации ЮКОС и российскими властями олигарх был амнистирован Владимиром Путиным. Буквально сразу после освобождения из карельской колонии транзитом через Петербург Ходорковский вылетел в Германию. «Репортер» проследил эволюцию сознания некогда самого богатого человека России, пытаясь разобраться, как идейный комсомолец и циничный бизнесмен переродился в интерпретатора Библии и как изменение взглядов сказывалось на его личной судьбе и судьбах других

— Значительная часть интеллектуального истеблишмента узнала о том, что Ходорковский демократ, после того как его посадили в тюрьму. До этого его считали удачливым бизнесменом либо ловким жуликом, — не без сарказма заметил как-то Альфред Кох.

— Все российские олигархи дико изобретательные, дико сильные, злобные, жадные, и палец им в рот не клади. Ходорковский на их фоне не был ни существенно хуже, ни существенно лучше, — делится своими наблюдениями бывший зампред Центробанка РФ Сергей Алексашенко.

Но любая оценка деятельности Михаила Ходорковского до тюрьмы не объясняет случившейся с ним метаморфозы и не дает представления о ее масштабе.

Власть денег

Мы не скрываем, что заряжены на богатство. Наши цели ясны, задачи определены — в миллиардеры.

…Хватит жизни по Ильичу! Наш компас — Прибыль, полученная в соответствии со строжайшим соблюдением закона. Наш кумир — Его Финансовое Величество Капитал.

Михаил Ходорковский, Леонид Невзлин. Человек с рублем. 1993 год

Шел 1987 год. А 28-летний инженер-программист из внешнеторгового объединения «Зарубежгеология» Леонид Невзлин шел на встречу с комсомольским функционером Михаилом Ходорковским, увидев объявление о приеме на работу в Центр научно-технического творчества молодежи (НТТМ) при Фрунзенском райкоме ВЛКСМ.

— У меня была цель: посмотреть на этого парня и понять, можно ли с ним иметь дело. Это вопрос очень индивидуальный. Потому что 99% людей мне решительно не нравятся, и я с ними работать не собираюсь, — рассказывает мне уже не инженер, а беглый олигарх Невзлин.

Глава центра НТТМ под жесткие критерии Невзлина подошел. Вместе они довольно быстро прошли путь от правоверных комсомольцев, исповедующих, что «капитализм загнивает… и коммунизм — будущее человечества» (Ходорковский утверждал, что действительно так думал), до апологетов свободного рынка. Деньги полностью заменили в их головах любую идеологию. То есть стали новой идеологией.

Секрет первого миллиона, а то и миллиарда Ходорковского давно описан: обналичка, торговля компьютерами, джинсами и прочим барахлом.

— Как вы тогда, в период дикого капитализма, устанавливали для себя рамки: что можно, а что нельзя? — спрашиваю я теперь у Невзлина. — Скажем, можно было торговать левым коньяком — если верить вашему же признанию в одном из интервью. А заниматься «черной» растаможкой? И что играло решающую роль в установлении этих рамок: боязнь попасть в тюрьму или моральные принципы?

— Ограничения устанавливал сам Ходорковский, и даже если мы приближались к грани закона, то никогда ее не переходили. То есть критерием оценки моральности нашего заработка всегда было соответствие текущему законодательству. Вот вы спросили про коньяк — да, торговали. Но мы нарушали бы закон, если б на нем было написано не «Наполеон. Бренди», а «Наполеон. Коньяк» и он был бы паленый. Но это был настоящий бренди из настоящей Франции, просто очень дешевый. Да, мы это финансировали, на этом зарабатывали, но это не было нарушением закона. А вот, например, советскую таможню мы не «подмазывали»: Ходорковский это запретил.

Встреча Бориса Ельцина с представителями «семибанкирщины» — российскими олигархами, которые помогли ему переизбраться на второй президентский срок

У кого-то эти слова вызывают скепсис. Альфред Кох во время публичной лекции на Полит.ру как-то сказал: «У бизнес-сообщества к Ходорковскому очень и очень нехорошее отношение как к бизнесмену. Почти никто не считает его человеком, достойным поддержки. Ходорковский все время бравировал двумя тезисами. Первый: „Если бы у нас было государство, я бы давно уже сидел в тюрьме“. И второй: „Мое — это мое, а твое — давай разговаривать“».

Если принять эти слова на веру, государство в России появилось в 2003-м. Но большинство наших собеседников все же сходятся во мнении, что грань, вдоль которой так часто бродил Ходорковский, он не переходил или делал это так искусно, что никто не замечал.

«Дыру можно найти в любом законе, и я ею воспользуюсь без малейших колебаний», — заявил он однажды. А уже из тюрьмы в переписке с писательницей Людмилой Улицкой подвел под эту теорию некое личностное обоснование. Говорил, что был сторонником приватизации не отдельных предприятий, а крупных научно-промыш-ленных комплексов по типу «Газпрома», но когда молодые реформаторы отвергли его подход, решил отомстить: «Я ушел, предупредив, что воспользуюсь той дурью, которую они понапишут. В том числе и свободно обращаемыми ваучерами. Зато потом я пользовался любой дыркой в законодательстве и всегда лично рассказывал членам правительства, какой дыркой в их законах и как я буду пользоваться или уже пользуюсь. Да, это была маленькая месть, возможно — грех тщеславия. Но, надо отметить, они вели себя прилично: судились, перекрывали дырки новыми законами и инструкциями, злились, однако никогда не обвиняли меня в нечестной игре. Это был наш постоянный турнир. Прав ли я был по большому счету? Не убежден».

Это он сейчас не убежден. В период первоначального накопления капитала таких вопросов Ходорковский-бизнесмен себе задавать не мог. Был азарт игрока. Он стремился выиграть турнир. Не нарушая правил, но пользуясь их несовершенством. И все же помня при этом о каких-то принципах.

Примечательная история: в 1990 году Ходорковский пошел в советники к российскому премьер-министру Ивану Силаеву, и уже хотя бы поэтому у него не было сомнений, по какую сторону баррикады быть в августе 1991-го. Работавшие с ним тогда люди рассказывают, что он сформулировал свои мотивы примерно так: став советниками Силаева, придя в правительство Ельцина, мы заранее определились, кто «наши». И даже если мы что-то недопонимаем, с чем-то не согласны, мы должны быть там, где «наши», потому что так — порядочно.

Михаил Ходорковский и Борис Березовский за обедом во время американо-российского инвестиционного симпозиума

— А если бы мы исходили из бизнес-интересов, нам правильнее было бы оказаться на стороне ГКЧП, — вспоминает Леонид Невзлин. — Потому что все бизнес-возможности и привилегии в тот момент мы получали не из российских, а из советских рук. То есть с точки зрения бизнес-интересов мы скорее шли на риск.

Все сложилось удачно — риск оправдался: Ельцин победил, Советский Союз скоро развалился и перед бизнесом, поддержавшим молодую российскую власть, открылись потрясающие перспективы. К тому времени у бывших комсомольцев уже был свой банк — МЕНАТЕП. И после победы «наших» они получили ресурс, заставивший забыть о дешевом коньяке: какой смысл гонять из Франции дешевую бормотуху, когда у тебя есть доступ к государственным деньгам?

Государственный пирог

МЕНАТЕП становится одним из семи «уполномоченных банков» — в него переходят финансовые потоки налоговой службы, Рособоронэкспорта, других госструктур. «Мы брали деньги у государства, передавали их государственным предприятиям, а потом брали деньги у государственных предприятий и возвращали их государству. Оборот приносил огромную прибыль», — вспоминал позднее Ходорковский.

— Мы все-таки ребята из простых достаточно семей. И связи наши наработаны нашим горбом, а не переданы нам по наследству или через ЦК КПСС, — говорит Леонид Невзлин. — Эти достижения — наши собственные, и не благодаря, а вопреки, потому что у нас хватало недостатков, в связи с которыми нас могли не пригласить к пирогу. Но пригласили.

Михаил Ходорковский и президент французского нефтегазового концерна Elf Aquitaine Филипп Жаффре подписывают соглашение о сотрудничестве

По сути, залогом успеха МЕНАТЕПа стал доступ в правительственные кабинеты и к правительственным секретам. Кто-то называет это коррупцией, кто-то лоббизмом. Но как бы это ни называлось, для Михаила Ходорковского главным было то, что это приносит деньги.

— Деньги… Когда я работал в банке в 1993 году, у меня их было гораздо больше, чем мне было нужно для личных потребностей, — говорил он потом.

Российскому государству в тот исторический период с деньгами повезло меньше. И это вывело бизнес Ходорковского на новый этап развития.

1995 год. Доходы федерального бюджета — $37 млрд, расходы — $52 млрд. Баррель нефти стоит $15. Государство остро нуждается в деньгах, а еще в избавлении от госсобственности и паразитирующего на ней класса красных директоров. Годами они не платят налогов, ноют об отсрочках платежей, прикрываясь социалкой и «многотысячными коллективами» за их спинами.

«Сковырнуть этих архаровцев усилиями собственника-государства было невозможно ни под каким предлогом, — признавал позже в своей книге тогдашний заместитель главы Госкомимущества Альфред Кох. — Они постоянно ползали из кабинета в кабинет по Белому дому и лоббировали, лоббировали, лоббировали…»

Бессонные ночи подсказали выход — метод убийства двух зайцев сразу: «Раз тебе самому не дадут их уволить, то надо завод продать, а новый хозяин пусть сам избавляется от этих „элитных производителей“».

Это был поразительный план. Тем более что и бизнес хотел того же.

Начало 1990-х. Михаил Ходорковский в кругу семьи

Так началась эпоха инвестиционных конкурсов и залоговых аукционов, на которых набитый деньгами МЕНАТЕП скупил чуть ли не 100 разных заводов по всей стране, а под конец за $150 млн приобрел и алмаз своей короны — ЮКОС. Через два года его капитализация увеличилась до $4 млрд. Цель, поставленная в манифесте «Человек с рублем», была достигнута.

Не обошлось, правда, без досадных недоразумений. На Ходорковского сильно обиделись рядовые акционеры банка МЕНАТЕП: в 1991-м он развернул масштабную рекламную кампанию, продал акций на 2,5 млн рублей под обещание огромных дивидендов, но что-то не сложилось, и акционеры наговорили владельцам МЕНАТЕПА много обидных и грубых слов.

— Была ли справедливость в их словах? Это вопрос философский, — говорит теперь Леонид Невзлин, не раз выслушивавший эмоциональные речи на собраниях акционеров. — Я всегда на него отвечал так: если бы они могли потратить те деньги на что-нибудь более весомое, чем акции МЕНАТЕПа, — золото, бриллианты, машины или недвижимость, — то их вложения в эпоху формирования рынка были бы более надежными и ликвидными. Но такой возможности в тот момент у них не было. В итоге за акции они получили столько, сколько те стоили на рынке.

Загородный дом Ходорковского в Барвихе

О социальной ответственности Михаил Ходорковский тогда еще ничего не знал.

Чуть позже появились и обвинения в выводе активов ЮКОСа, а значит и большей части прибыли, в офшоры. «Невероятная наглость. Говорили, что российские менеджеры будут красть, но понемногу и со временем ситуация улучшится. Данный случай показывает, что им нужно все или ничего. Просто удивительно. Вторая по величине нефтяная компания России вышла из-под юрисдикции России», — писал в служебной записке с говорящим заголовком «Как украсть нефтяную компанию» Джеймс Фенкер, в то время аналитик компании «Тройка Диалог».

Михаил Ходорковский продолжал ходить по грани и пользоваться пробелами в законах. И задумываться о большем. Ведь эволюция не стоит на месте.

И деньги, и власть

Еще несколько месяцев назад мы считали за благо власть, которая бы не мешала нам, предпринимателям.

…Теперь, когда предпринимательский класс набрал силу и процесс этот остановить уже невозможно, меняется и наше отношение к власти. Нейтралитета по отношению к нам уже недостаточно. Необходима реализация принципа «кто платит, тот и заказывает музыку».

Михаил Ходорковский, Леонид Невзлин. Человек с рублем. 1993 год

С мэром Нефтеюганска Владимиром Петуховым я встречался за неделю до его убийства. На его столе стояла вызывающе большая табличка: «Денег нет». Он рассказывал о воей изнуряющей войне с ЮКОСом за налоги, которые на 95% формировали бюджет города. Петухов считал — платят мало. Он как-то вычислил, что «Сургутнефтегаз» с одной тонны нефти налогов платил в сто раз больше, чем ЮКОС. Вид при этом мэр имел революционный, хотя и слегка жуликоватый, и я не мог себе объяснить, откуда у меня это ощущение.

Петухов не только рассказывал о безобразиях журналистам, но и писал письма с претензиями — в налоговую инспекцию, ФСБ, в Думу. Требовал, чтобы ЮКОС увеличил платежи или чтобы ему заблокировали счета (следователи нашли при нем эти письма после убийства и посчитали их одним из главных доказательств причастности менеджеров ЮКОСа к преступлению). Нефтяники возражали, что у Петухова денег достаточно, только тратит он их не на то — раздает льготные кредиты и муниципальные заказы фирмам своей жены и многочисленных родственников, «пилит» бюджет, а зарплаты бюджетникам не платит. А те без зарплаты бастуют.

Правых и виноватых в этом споре найти было трудно, но нам важнее другое — что сделал в той ситуации Ходорковский. В какой-то момент, устав от Петухова, он вообще перестал перечислять налоги в муниципальный бюджет — привез из Москвы мешки налички и заплатил бюджетникам в обход мэрии. По сути, ЮКОС взял на себя государственные функции, посчитав, что справится с ними лучше.

— Ненормально это было? Да. Но никто никогда не сказал, что незаконно, — говорит Невзлин. Он, кстати, заочно осужден за организацию убийства Петухова, хотя вину, конечно, не признает.

Так или иначе, но мэра Нефтеюганска убили, а Ходорковский вынес из этой истории убежденность в моральном праве подменять собой неэффективное государство. Он, честный и некоррумпированный, может быть гораздо компетентнее чиновников и сам решать, как распоряжаться деньгами.

Вообще, сторонником теории, что правительство есть наемный служащий крупного капитала, владелец ЮКОСа стал еще в начале 1990-х. Но убедить в этом правительство Гайдара у него так и не получилось: команда Гайдара, либеральная по духу, на этот же самый дух, как выяснилось, не переносила вмешательства в свою работу.

— Уровень влияния так называемых олигархов на команду Гайдара в области формирования экономической политики был примерно равен нулю, — уверяет меня Невзлин. — Первый раз, когда с нами обсуждались какие-то правила игры, — это залоговые аукционы: государству тогда было совсем туго с точки зрения доходов бюджета. А до этого нас никто из команды Гайдара слушать не хотел. И более того, общаться в тот момент с представителями дикого рынка для них значило навлечь на себя подозрение в коррупции. Они держали дистанцию, у них были специально выделенные люди для общения с будущими олигархами.

Сам Ходорковский формулирует еще жестче. «А где был в это время крупный бизнес? — спрашивает он сам себя в статье „Кризис либерализма“. — Да рядом с либеральными правителями. Мы помогали им ошибаться и лгать. Мы, конечно же, никогда не восхищались властью. Однако мы не возражали ей, дабы не рисковать своим куском хлеба… Мы же всегда были зависимы от могучего бюрократа в ультралиберальном тысячедолларовом пиджаке».

Но через несколько лет ситуация изменилась. В 1995 году коммунисты выиграли выборы в Думу. Геннадия Зюганова многие в глаза и за глаза называли будущим президентом.

«В ту пору у меня и моих единомышленников не было ни малейшего сомнения, что Зюганов выиграет предстоящие президентские выборы», — вспоминает Ходорковский. И он в числе 13 крупных бизнесменов подписывает обращение «Выйти из тупика!» с простой идеей создания альянса Ельцин — Зюганов, где первый был бы президентом, а второй — премьер-министром. Понять из текста, кто в стране главный, было легко: «Мы не хотим заниматься изнурительной и бесплодной педагогикой! …Отечественные предприниматели обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия и на слишком беспринципных, и на слишком бескомпромиссных политиков».

То, что ресурсы и воля действительно есть, стало понятно в середине года, когда спасительного альянса с лидером КПРФ не случилось, но бизнес втащил-таки Ельцина во второй президентский срок.

«Пропуск в новейшую российскую историю авторитаризму выписали в 1996 году, когда очень специфическим образом Борис Ельцин во второй раз был сделан президентом России», — написал Ходорковский в статье «Левый поворот» в 2005 году, забыв, впрочем, употребить местоимение «мы».

При этом сам ЮКОС превращался в подобие государства в государстве, дублируя некоторые его функции. Не он один, конечно. Службы безопасности многих крупных корпораций стали больше похожи на спецслужбы, а по оснащенности и масштабам деятельности иногда даже их превосходили. Настолько, что в 2000 году даже попали в послание президента Путина Федеральному собранию: «Вакуум власти привел к перехвату государственных функций частными корпорациями и кланами. Они обросли собственными теневыми группами… сомнительными службами безопасности». В итоге нескольких сотрудников службы безопасности ЮКОСа обвинили в убийствах и посадили на длительные сроки.

В том же 2000 году у Владимира Путина состоялся разговор с олигархами о «правилах игры». «Путин сказал, что он ожидает, что крупнейшие компании не будут использоваться для решения политических задач, — рассказывает Ходорковский в тюремной переписке с Акуниным, — и мы все (я в том числе) заявили, что поддерживаем эту позицию… Речь о том, чтобы предприниматели не участвовали в политике в личном качестве или через лоббирование, никогда не шла».

16 июня 2004 года. Перед входом в Мещанский суд Москвы

Накануне выборов в Госдуму в 2003 году сам Ходорковский финансировал СПС и «Яблоко», а другие акционеры ЮКОСа — еще и коммунистов. Практика поддержки «своих» депутатов в регионах, где ЮКОС имел бизнес-интересы, была распространена и раньше. До сих пор финансирование оппозиции многие считают настоящей причиной преследования Ходорковского. Тот же Невзлин так не считает:

— Ни для кого не секрет, что все компании, в том числе и ЮКОС, информировали об этих вещах кремлевскую администрацию. То есть они задавали нам вопрос в определенной форме и получали ответ тоже в определенной форме. И эта сводка по всем крупным компаниям лежала на столах Суркова, Юмашева, Волошина, Путина. И это не секрет: в графе «Финансирование коммунистов» был не один ЮКОС.

Это было самоуспокоение. Растущее влияние ЮКОСа было хорошо заметно со стороны.

— Не считается нормальным, когда крупный бизнесмен лично занимается политикой. Он имеет право поддерживать некоторые партии. Но он не должен пытаться менять правила этой политической игры, — утверждает Сергей Алексашенко.

— А вы думаете, Ходорковский пытался?

— Думаю, что да. Думаю, что он был активным политиком в широком смысле слова.

Но возможно, для Ходорковского все бы и обошлось, если бы не выступление на встрече бизнесменов с Путиным 19 февраля 2003 года. Заседание было посвящено вопросам коррупции, и Ходорковский обвинил в ней государственную «Роснефть», незадолго до этого за непропорционально большие деньги купившую компанию «Северная нефть».

Чуть позже, уже в тюрьме, Ходорковский напишет, что забота о собственности приучила его молчать там, где надо. Почему же бизнес-прагматизм и самоконтроль не сработали? Может быть, потому что владелец ЮКОСа чувствовал себя не просто одним из бизнесменов, даже первого ряда, но человеком, пользующимся серьезной общественной поддержкой, обладающим мандатом, подкрепленным не только деньгами, но и конкретными людьми. Он считал, что таких людей много, и имел на то основания. Чтобы понять это, надо вспомнить одну историю.

1991 год. МЕНАТЕП начинает продавать свои акции. Агрессивно, настойчиво. Цель — набрать максимально возможное число частных акционеров. За этой целью конкретный расчет: тысячи акционеров из числа простых граждан — хорошая страховка при нестабильной власти. Отобрать бизнес у одного миллионера легко, у десяти тысяч учителей, врачей и пенсионеров — нет. Правда, в 1998 году МЕНАТЕП это от банкротства не спасло, но государство тут было ни при чем.

Однако в 2003 году Михаил Ходорковский чувствовал у себя за спиной еще большую поддержку. Это были уже не озлобленные маленькими дивидендами акционеры. К тому времени несколько лет активно работали благотворительные программы ЮКОСа, компания вкладывала огромные деньги в образовательные проекты. К циничному бизнесмену Михаилу Ходорковскому в какой-то момент пришло осознание того, что всех денег не заработаешь, и он работал на будущее.

Не только деньги

Я уже осознал, что собственность, а особенно крупная собственность, сама по себе отнюдь не делает человека свободным.

Я многое запрещал себе говорить, потому что открытый текст мог нанести ущерб именно этой собственности. Приходилось на многое закрывать глаза, со многим мириться — ради собственности, ее сохранения и приумножения. Не только я управлял собственностью — она управляла мною.

Михаил Ходорковский. Свобода и совесть. 2004 год

Сам Ходорковский говорит, что переосмысление произошло после кризиса 1998 года. Он понял, «что бизнес не игра, не шахматы — это люди, за которых ты отвечаешь, за их семьи, за их пенсии. Каждая ошибка, каждое „не подумал“ может стоить кому-то страданий. Ответственность просто придавила».

Михаил Ходорковский и экс-глава МФО «МЕНАТЕП» Платон Лебедев (за стеклом справа) на заседании Хамовнического суда Москвы

Причем это чувство ответственности вышло за рамки компании ЮКОС — Ходорковский посчитал для себя возможным взять под патронаж едва ли не всю страну.

— Мы начали понимать, что очень быстро стали настолько другими, что забыли, как живут люди, и это может привести к печальным последствиям. Эти ощущения стали нарастать и создавать неуютное, нехорошее ощущение от жизни, — объясняет этот порыв Леонид Невзлин.

А бывший министр экономики РФ Евгений Ясин видит эту эволюцию так:

— Мысль о том, что все люди занимаются бизнесом только ради того, чтобы зарабатывать деньги, — она не совсем верна. У Ходорковского было полно всяких идей и проектов, он был очень активен. Иногда это, по мнению бизнесменов, требует жестокости и нарушений некоторых этических норм. Тем более что в 1980-е и 1990-е у нас в стране эти нормы еще не существовали. Можно было сначала внедрять научные изобретения, потом оказывалось, что выгоднее торговать компьютерами, потом — что еще выгоднее обирать тех, кто торгует компьютерами. Я лично убежден, что часть людей должна пройти такую фазу, чтобы прийти к мысли о том, что это нехорошо. Ходорковский такую стадию прошел. Он стал понимать, что нужно распространять технологии, учить учителей. И это тоже носило у него характер бизнес-проектов. Когда я с ним только познакомился, у меня было ощущение, что вопрос для него заключается только в том, сколько заплатить. Этический фактор, фактор внутренней убежденности при этом не очень чувствовался.

Возможно, убежденность пришла позже, потому что иначе Михаил Ходорковский сидел бы сейчас в Лондоне, а не за решеткой.

Сделавший иной выбор Леонид Невзлин объясняет:

— Принимая свое решение, я исходил из двух соображений: во-первых, чувство опасности нарастало, во-вторых, я понимал, что могу найти себе место вне России. Но, по мнению Ходорковского, от опасностей надо не бежать — их надо преодолевать, с ними надо сражаться. С другой стороны, места кроме России для него нет. Вот такая самоидентификация.

«Это был очередной бой, из которого я мог не вернуться. И до сих пор не вернулся», — подтверждает Ходорковский в переписке с Людмилой Улицкой.

— Он не думал, что его арестуют, разгромят ЮКОС, — снижает пафос ситуации Сергей Алексашенко, когда отвечает на вопрос, почему же Ходорковский не эмигрировал.

— Это был стратегический просчет?

— Не могу сказать, что это был просчет. Это была ошибка в прогнозе.

30 октября 2011 года. Митинг против политических репрессий в Москве

Так или иначе, с этого момента начался новый период в жизни Ходорковского — тюремный. Он получил время, которого у него не было, перенес мысли на бумагу и выдал сначала «Кризис либерализма», потом три «Левых поворота». А в 2007 году и вовсе обращение под названием «Мораль и справедливость»: «Если мы хотим что-то изменить в родной стране, то нужен если не миф, то правда, „красивая, как миф“. Такой миф (а может, правда) изложен в Библии. Суть его: аморально жить плохо. Это самый сильный и самый важный аргумент против дикого децильного коэффициента, против несправедливого суда, против профицитного бюджета при сотнях тысяч бездомных детей, при отсутствии лекарств». Эволюция завершилась.

Ходорковский. Впечатления

Журналист «Репортера» побывал на закрытой пресс-конференции в Берлине и составил свои впечатления о МБХ-2013

23 декабря 2013 года. Михаил Ходорковский в номере берлинского Adlon Kempinski Hotel

Какой он

За 10 лет в тюрьме Михаил Ходорковский похорошел. Это первое, что говорили все, кто смог в те немногие часы, что он на свободе, увидеть его, общаться с ним, наблюдать за его поступками, слушать его речь не через стеклянную перегородку московских судов, а в живую, рядом, тут. Ему 50, и он абсолютно седой. По-тюремному короткая стрижка. Черты лица утончились, благородная бледность, которую подчеркивают элегантные, тонкие очки (весь срок у него были хорошие очки). Костюм. В костюме его видели в последний раз давно, до всех судов, на которых почти всегда он был в черной водолазке. Галстук, рубашка — пока ему во всем этом неуютно, жмет. Но смотрится бывший глава ЮКОСа в костюме естественно. Для меня в его внешности от зоны остались руки. Грубые, покрасневшие руки.

Как он говорит

Ходорковский всегда говорил с напором, уверенно. Сейчас его речь осторожная. Он будто секунду думает перед каждым словом, которое произносит. Этот выработанный неделями допросов и месяцами судов способ изъясняться не сделал Ходорковского заторможенным. Говорит он легко, реагирует, шутит, в кругу самых близких даже рассказывает анекдоты. В его речи, конечно, тоже есть тюрьма. Когда Ходорковский стал говорить про заключение, начал вот таким, абсолютно «экспертным» оборотом — «зашел в тюрьму». Этот мир российской тюрьмы с десятилетиями складывающимся отношением к политическим не мог пройти мимо. Он узнал сотни судеб, о некоторых успел рассказать в своих статьях из неволи, о некоторых, видимо, никогда не расскажет. И язык за 36 часов свободы не забылся. Пока он остается в нет-нет да вырывающихся фразах, в той самой осторожности, обдумывании. Зэка быстро не говорят.

Как он действует

Первое, что заметили сотрудники Ходорковского, которые ждали его все эти годы и наконец увидели в Берлине, — это моментальная вовлеченность их начальника в процесс. Казалось бы, годы полного подчинения всего, что составляет жизнь на свободе — времени, распорядка, связей, должны были как-то необратимо расслабить этого человека, но не расслабили. Он уже сейчас (считанные дни на свободе) лично организует график, встречи, утверждает интервью. Все сам, как тогда, 10 лет назад. Он — центр команды. А команда у него есть. Побитая, урезанная до единиц самых преданных, но есть. Кто-то из них, оказавшихся рядом в Берлине, дал ему iPhone. Говорят, это было потрясением для человека, всю жизнь уважавшего новое, технологичное. Так что Михаил Ходорковский уже знает, что такое Facebook и Twitter. С той скоростью, с которой он умеет постигать и принимать новое, никаких сомнений нет — в новом мире он освоится быстро. Возможно, даже более рационально, чем мы, постепенно входившие в зависимость от интернета, гаджетов и соцсетей.

Что будет делать

«До самого последнего момента я запрещал себе думать о том, что я буду делать на свободе, потому что ситуация могла измениться в любую секунду, а мне нужно было сохранить психологическую стабильность в этой ситуации, собственную психологическую стабильность» — так Михаил Ходорковский ответил на закрытой пресс-конференции на вопрос о том, как он готовился к выходу. Такое ощущение, что он не лукавит. Его настроение сейчас абсолютно уравновешенное. Кажется, в его планах пока только пунктир, штрихи будущей, безусловно, заметной деятельности. Общественный проект, никакой политики, бизнес не интересен — вот этот пунктир сейчас. В планах пока только семья и восстановление каких-то первичных связей с внешним миром. Остальное — потом. При этом создалось впечатление, что Ходорковский прекрасно понимает, кто он сейчас, каков его масштаб и в кого его превратила тюрьма. Он единственный россиянин, которого открыто сравнивают с Манделой и советскими диссидентами. Для Запада он в одном ряду с Сахаровым и Солженицыным. Внутри России уже давно при определении «главный политзэк» и «узник совести» не надо уточнять фамилию и отчество. Это — Ходорковский. Всемирный авторитет и известность, неосознанный пока потенциал. Все это ему еще предстоит понять, измерить и соразмерить. А пока, и это он искренне дает понять всем, кто рядом и готов его услышать, — семья.

Семья

22 декабря 2013 года. Михаил Ходорковский с отцом и матерью в помещении чекпойнта «Чарли» — самого известного КПП Берлина времен холодной войны

Главные кадры первых часов Михаила Ходорковского на свободе снял телеканал «Дождь». На дрожащей картинке сын долго обнимает маму. Гладит ее по спине, долго-долго, прижавшись. Рядом — отец. Замкнутый, сдержанный. Несколько минут совсем личного видео. Каждый раз, когда рядом с Ходорковским появлялись его родители, становилось неловко. Не хотелось мешать этим людям, так долго и так необъяснимо друг друга не видевших. В Берлине его встретил сын Павел, возмужавший, сформировавшийся без отца. Сын, судьбу которого решил не папа, а большая сложная машина государства. Через пару дней прилетели младшие дети с женой. Говорят, к приезду он купил им подарки. Пока они вместе. Наконец они вместе.

Сакен Аймурзаев

Милость победителя: Почему Владимир Путин выпускает политзаключенных именно сейчас

Многие полагают, что Берлин сыграл решающую роль в том, чтобы убедить российского президента досрочно выпустить гонимого олигарха (срок тюремного заключения у Ходорковского истекал летом следующего года). Возможно, этот шаг Кремля позволит канцлеру ФРГ Ангеле Меркель все же посетить церемонию открытия зимних Олимпийских игр в Сочи, которую уже планирует бойкотировать большая часть западных лидеров

Как бы то ни было, двери ИТК, закрывшиеся за МБХ (как его любила называть российская либеральная оппозиция), поставили точку и в очень большом этапе российской политической истории. Считается, что с «дела ЮКОСа» началось построение высокоцентрализованной системы управления в РФ с опорой на силовиков, государственные корпорации и ставкой на противостояние Западу. Ходорковский в начале 2000-х пытался через влияние крупного бизнеса на политику построить в России своеобразную олигархическую республику, ориентирующуюся на западные ценности и стандарты. У него был тогда серьезный шанс на успех. Корпорация силовиков, сгруппировавшаяся вокруг Путина, пошла принципиально иным путем, проявила беспримерную жесткость и победила. Олигархическая «семибанкирщина» канула в Лету. Перед российской властью сейчас стоят очень серьезные вызовы (от мигрантов до чрезмерной зависимости бюджета от цен на энергоносители), но угроза «ползучего олигархического переворота» явно не входит в этот перечень. Да и сам Ходорковский не стремится заниматься политикой. По его словам, он хочет сосредоточиться на общественной и правозащитной деятельности.

Благодаря тому, как топорно проводились судебные процессы против владельца ЮКОСа, в прошлом жесткий и даже в чем-то жестокий человек, сколотивший миллиардное состояние явно не совсем честным путем, сегодня для Запада, да и для социально активной части россиян скорее является моральным авторитетом и мыслителем, чем олигархом или оппозиционером. На его фоне показателен пример Бориса Березовского: даже после смерти БАБа едва ли нашелся хоть кто-то, кто сказал о нем и его роли в российской истории доброе слово. Ходорковский же, избегающий после выхода на свободу резких эскапад в адрес Путина и претензий на роль политического мученика, однозначно снискал уважение очень многих. Более того, еще находясь в заключении, он в своих открытых письмах однозначно признал и свои личные ошибки, и общее заблуждение по поводу возможности олигархического капитала играть передовую роль в построении демократии. Линия поведения, выбранная Тимошенко, вряд ли обещает ей аналогичную перспективу.

Освободив Ходорковского, а сразу за ним и участниц панк-группы Pussy Riot, Владимир Путин сделал широкий жест перед открытием Олимпиады. От заявленного бойкота ни США, ни их союзники уже не откажутся, но продемонстрированная российским президентом способность быть гибким и инициативным вновь снискала ему уважение на Западе.

Выход Ходорковского из колонии — закрытие вопросов вчерашнего дня, практически ничего не меняющее в российском дне сегодняшнем и тем более завтрашнем. Путин понимает необходимость придания новой динамики практически застывшему политическому процессу. Однако сложное переплетение интересов различных групп в окружении президента, масштаб вызовов безопасности России, сохраняющийся крайне высокий уровень бедности среди россиян — все это заставляет воздерживаться от резких движений. И пока цена на нефть устойчиво колеблется в районе $100 за баррель, больших перемен в России ждать не стоит. Освобождение МБХ Путин представляет не как проявление слабости, а как демонстрацию беспрецедентной уверенности в себе и в устойчивости выстроенного им здания.

Олег Волошин