Сдержанный оптимизм в отношении перспектив мировой экономики базируется в основном на неявном предположении, что отсутствие выраженного спада определенно означает начало роста. Между тем это совсем не так. Ведь накопленные за 30 лет турбокапитализма (1980–2000-ные) структурные перекосы в мировом хозяйстве никуда не делись. Пространство для роста не расчищено, поэтому наиболее вероятный сценарий — долгосрочная стагнация при постоянно сохраняющемся риске, что взорвется одна из бомб замедленного действия, заложенных под глобальную экономику

В 2014 год мировая экономика вошла хоть и не оправившись полностью от финансового кризиса и продолжительной стагнации, но подавая первые признаки выздоровления. По крайней мере если брать в расчет официальную риторику.

В самом деле, ФРС США начала плавно сокращать объем эмиссии в рамках программы QE-3, которая теперь будет на $10 млрд в месяц меньше (75 млрд, а не 85). Состояние рынка труда, который назначен основным индикатором ситуации в американской экономике, вселило в руководство ФРС уверенность. В Евросоюзе поступающая новая статистика подается исключительно как свидетельство эффективности принятых ранее мер жесткой экономии и начала возвращения к росту. И даже объявлен главный пример такого успешного «лечения» — Ирландия, которая в 2014 году переходит от займов МВФ и ЕС к займам на рынке. Пережив падение на 12% ВВП, уже к 2017 году она должна превысить докризисный уровень. Наконец, Китай, где темпы прироста ВВП в 2012 году опустились ниже считавшихся критическими 8%, во второй половине 2013-го вроде как ускорился и по итогам года должен несколько превзойти этот уровень. А передача власти новому поколению китайских политиков, несмотря на некоторую интригу, связанную главным образом с делом Бо Силая, прошла успешно.

Америка

Рынок труда не напрасно беспокоит Федеральный резерв. Дело не только в его политическом значении, но и в том, что негативные тенденции на рынке труда — застарелая структурная проблема. С одной стороны, на рынке доминируют корпорации — они-то, в отличие от самого этого рынка, давно восстановились и даже превысили показатели докризисного пика 2008 года (см. графики 1 и 2).

С другой — несмотря на сравнительно высокий уровень безработицы (7% при считающемся комфортным уровне 4–5%), занятость населения в целом имеет долгосрочную тенденцию к снижению (см. график 3). То есть улучшение состояния компаний не транслируется в рост занятости.

Более того, по масштабам потери рабочих мест спад конца 2000-х беспрецедентен в послевоенной истории Америки. Нынешний застой на рынке труда сочетает в себе худшие черты кризиса 1948 года (по числу потерянных рабочих мест) и кризиса 2001 года (по продолжительности), превышая по обоим показателям и тот и другой. Но, пожалуй, самое неприятное, что поведение рынка труда после ипотечного кризиса в 2008 году стало очередным свидетельством того, что после окончания холодной войны каждый кризис оказывается все более затяжным. В результате спада 1990 года весь цикл падения и восстановления рынка труда занял 31 месяц, после кризиса 2001 года — 47 месяцев. А после кризиса 2008 года рынок труда так и не восстановился даже спустя почти 70 месяцев. Налицо явное снижение способности экономики США создавать рабочие места. Причем и те, что создаются, все хуже оплачиваются: общие выплаты работникам сократились с 51,5% ВВП в 1970 году до 42,6% ВВП в 2012-м.

Периоды экономической экспансии также становятся все менее и менее продуктивными. В 1960-е за 35 кварталов непрерывного экономического роста реальный ВВП США вырос на 51,6% (в среднем 1,47% прироста в квартал), а за 31 квартал экспансии в 1980-е — на 37% (1,19% прироста в квартал). В 1990-е за 41 квартал американская экономика укрепилась лишь на 40,8% (чуть менее 1% прироста в квартал). А за 25 кварталов непрерывного роста в 2000-е реальный ВВП увеличился всего на 17,9% (0,7% в квартал).

Подобное сочетание снижения продуктивности роста и расширения и углубления кризисов ясно говорит о нарастающей деградации экономики. Хорошие финансовые показатели корпоративного сектора базируются главным образом на высоких котировках фондового рынка — и на масштабных выкупах собственных акций. За девять лет, с 2005-го по 2013-й, только компании, входящие в индекс S&P 500, выкупали свои акции в среднем чуть меньше чем на $100 млрд в квартал. То есть за указанный период на эти цели было потрачено около $3,5 трлн. По данным ведущей эту статистику Birinyi Associates, в одном лишь 2007 году корпорации (все, а не только входящие в S&P 500) выкупили собственных акций на $863 млрд. Но при этом, скажем, валовые частные внутренние инвестиции в 2009 году (на пике спада) опустились до 13% ВВП — это самый низкий уровень с 1945 года (для сравнения: в 1930 году было 12,4%).

Корпоративная Америка совершенно оторвалась от реальной жизни благодаря почти нулевым ставкам и $2,8 трлн эмиссии. При этом удивительным образом за пять лет госдолг США вырос с 60 с небольшим до 100% ВВП. Понятно, что отчасти это наследство администрации Буша-младшего с его программой снижения налогов и войнами в Афганистане и Ираке. Однако даже если дело было бы только в этом (а приведенные выше соображения указывают, что это не так), то и тогда было бы очевидно, что Америка вышла за границы более или менее устойчивого экономического развития. В общем-то все говорит о том, что в США надувается уже третий финансовый пузырь. И если для того, чтобы преодолеть последствия сдутия пузыря доткомов, ФРС пришлось мириться с надуванием пузыря ипотечных облигаций, то для того, чтобы преодолеть последствия сдутия ипотечного пузыря, приходится мириться с надуванием пузыря госдолга.

Понятно, что, если уж совсем припрет, Соединенные Штаты напечатают столько долларов, сколько захотят. Но ведь они уже печатают со страшной скоростью! И любое решение долговой проблемы (через дефолт или инфляцию) в конечном итоге все равно нанесет удар по экономике: государственные пассивы — это чьи-то активы, нельзя уничтожить одно без другого. Стратегического решения для выхода из этого положения не просматривается. Попытки запустить реиндустриализацию явных результатов пока не дали, впрочем, эффект от нее в любом случае и близко нельзя будет сравнить с рубежом XIX–XX веков или с началом послевоенного бума. Так что очередной пузырь непременно лопнет — это лишь вопрос времени.

Япония

В подобном положении находятся не только Соединенные Штаты. Еще хуже положение Японии — вот лидер среди наиболее развитых стран и по объему госдолга, и по сроку жизни при рекордных его значениях. В 2013 году долг центрального правительства Японии превысил 1,1 квадриллиона иен ($10,5 трлн), это более 200% ВВП (совокупный госдолг, по некоторым оценкам, приближается к 270%). Долг быстро растет: с середины 1990-х обязательства центрального правительства утроились. В последнее время задолженность практически полностью финансируется за счет эмиссии: баланс Банка Японии превысил уже 200% ВВП.

Удивляться тут нечему. В последние годы в японском бюджете поступления от облигационных займов превысили налоговые сборы (см. график 4). Даже в бюджет 2014 года, на который запланирован значительный рост доходной части за счет повышения налогов, все равно заложен первичный дефицит в 25%. Так что госдолг Японии и дальше будет расти — пока это будет возможно.

То, что такое положение дел не может длиться вечно, ясно подавляющему числу участников рынка и экономистов. Например, швейцарский банк Lombard Odier в своем осеннем обзоре мировой экономики охарактеризовал перспективы Японии как «неизбежный дефолт» (см. график 5). Да, пока не ясно, когда именно этот дефолт произойдет, но избежать его практически невозможно. Конечно, как указывают оптимисты, Япония уже два десятилетия живет в условиях нарастающего долгового кризиса — так почему бы ей не продолжать в том же духе и дальше?

Но есть целый ряд фундаментальных причин. Например, с 1994 года валовые инвестиции в основные фонды упали в стране чуть менее чем вдвое, за это же время реальные текущие расходы правительства выросли в полтора раза. Понятно, что такой рост превышения финансируемого (за счет госдолга) правительством потребления над инвестициями в реальный сектор — это гарантированный путь к экономической катастрофе. Поддерживать равновесие пока удается за счет практически нулевых процентных ставок, однако даже незначительное, всего на 2% годовых, их повышение приведет к тому, что все налоговые поступления центрального правительства будут уходить на обслуживание госдолга.

Вступая на путь наращивания госдолга, Япония была мощнейшей промышленной державой, второй по размеру экономикой мира. Сегодня она уже третья — после США и Китая (а по паритету покупательной способности четвертая — после Индии). Японские корпорации уступают свои позиции на мировых рынках. О былом финансовом могуществе, когда первая десятка рейтингов FT 500 пестрела названиями японских банков, забыли уже давно. Непререкаемых ранее лидеров сектора электронных товаров Sony и Panasonic теснят Apple, Samsung и компании из Китая.

Начал резко ухудшаться торговый баланс. Если начиная с середины 1980-х торговый профицит Японии колебался в среднем от 500 млрд до 1 трлн иен в месяц (порядка $100 млрд в год), то в 2012–2013 годах отмечается такой же по размеру дефицит. Первый удар нанес кризис 2008 года, но настоящим шоком стала вызванная цунами авария на АЭС в Фукусиме в марте 2011 года. Атомные электростанции по всей стране были остановлены, японцам срочно пришлось переориентироваться на импортные углеводороды. Последствия от аварии на Фукусиме будут ощущаться еще очень долго, однако дело, конечно, не только в них. Чем дальше, тем жестче японцам придется конкурировать с китайцами, причем не только на международных рынках промышленных товаров, но и за сырье. Возможности поддерживать пирамиду государственного долга будут лишь сокращаться.

Европа

Не радует и положение дел в Евросоюзе. Помимо общеизвестных проблем с безработицей и госдолгом в странах PIIGS (Португалия, Ирландия, Италия, Греция и Испания), есть еще целый набор менее известных, но от того не менее опасных проблем.

Проблема первая — европейский банковский сектор: раздутый, перегруженный некачественными активами и недокапитализированный. Так, отношение активов к капиталу у французского Credit Agricole составляет 70,4, а у немецкого Deutsche Bank — 48,5 (см. график 6). При этом если у Германии и Франции есть какие-то возможности прийти на помощь своим банкам в случае кризиса, то, скажем, у Испании и Ирландии таковых нет. Отношение депозитов еврорезидентов в банках этих стран к налоговым годовым поступлениям составляет 8,5 и 6,4 соответственно. Всего в странах PIIGS накоплено 5,5 трлн евро депозитов.

Во многом именно поэтому главы стран ЕС решили начать финансовую интеграцию с создания банковского союза (у бюджетно-налоговой интеграции никаких перспектив на ближайшие годы нет, так хотя бы прикрыть это рискованное направление). Причин для возникновения цепочки проблем у европейских банков может быть несколько. Во-первых, обострение финансовой ситуации в одной из стран PIIGS. Формально кризис там завершен, однако, например, еще совершенно непонятно, как будет справляться с рефинансированием своего долга на рыночных условиях Ирландия. При этом, скажем, французские банки имеют «экспозицию» на страны блока PIIGS в $500 млрд. Во-вторых, банковский кризис может вызвать банкротство той или иной крупной европейской компании, например PSA Peugeot Citroën, которая уже не первый месяц заявляет, что без помощи французского правительства ей не справиться. Но есть ли у Парижа возможность помочь автогиганту (в условиях формального завершения кризиса, заметим), ведь Берлин наверняка будет против того, чтобы французы спасали конкурента немецких автоконцернов, по сути, за счет немецких же налогоплательщиков. В-третьих, ударить по европейской банковской системе может кризис в какой-нибудь неевропейской стране, хотя бы в той же Японии, где банки Германии и Франции имеют активов на $100 млрд и $50 млрд соответственно (банки Швейцарии и Британии — еще примерно $165 млрд в сумме).

Проблема вторая — Франция. Она уверенно движется к тому, чтобы занять место главной проблемной страны зоны евро. Правительство президента Франсуа Олланда занято чем угодно (вплоть до организации выборов в Центрально-Африканской Республике, мол, надо обязательно успеть до начала 2015 года), но не адаптацией экономики к новым условиям. Французы не сумели реформировать свою экономику, как немцы, еще на ранней стадии введения евро, и теперь Франция быстро теряет конкурентоспособность, а население — терпение. И если с проблемами Италии Евросоюзу с горем пополам удалось справиться (по крайней мере притушить пламя), то что, в случае чего, делать с Францией, страной с гораздо более сложной экономикой и финансовой системой, не знает никто.

Проблема третья — будущее Евросоюза в целом. В 2013 году два опытных политика — бывший глава Еврогруппы и премьер-министр Люксембурга Жан-Клод Юнкер весной и канцлер Германии Ангела Меркель осенью — отметились идентичными заявлениями о том, что сегодняшнее положение удивительно напоминает ситуацию накануне Первой мировой войны. Неожиданный публичный скептицизм таких мастеров закулисной политики понятен: стремительно расширившийся Евросоюз потерял управляемость и в условиях кризиса все, казалось, давно забытые межнациональные противоречия вновь начали выходить на авансцену европейской политики. Впрочем, это проблема и ряда конкретных стран, например Испании, где на кризис нынешней монархической династии наложился взрыв сепаратистских настроений в Каталонии. Похожий процесс развивается и в Британии, о намерении выйти из состава которой раздумывают сегодня в Шотландии.

Валютный союз не сглаживает эти расхождения интересов, а обостряет. Брюссель и Берлин заняли в отношении кризисных стран ЕС позицию, которую МВФ традиционно занимает в отношении проблемных развивающихся стран. А весь опыт не одного десятилетия работы МВФ свидетельствует, что таким путем экономические проблемы не решаются, но лишь обостряются. И конечно, это не будет способствовать укреплению европейского единства. В общем, речь идет о том, что непонятно, удастся ли вообще Евросоюзу сохраниться в его нынешнем виде.

Китай

У КНР свои проблемы. Пожалуй, главная из них — переинвестирование. Не от хорошей жизни заговорило китайское руководство о необходимости переориентироваться на внутренний рынок. Потому что, несмотря на стремительный экономический рост и заметное повышение уровня жизни (с 1999 по 2012 годы подушевой ВВП по ППС вырос почти в два с половиной раза), доля потребления в экономике КНР сокращается — примерно с 52% в конце 1980-х до чуть более чем 36% к началу 2013 года. Валовые инвестиции в основные фонды за этот же период выросли примерно с четверти до почти 47% ВВП. (Эти два показателя сравнялись на уровне 40% ВВП в 2004 году.)

Понятно, что это совершенно ненормальная ситуация. Она вызвана излишней инвестиционной активностью на региональном уровне, отчасти под влиянием коррупции, отчасти — из желания продемонстрировать рвение в стимулировании экономического роста (за последние несколько лет китайские местные власти набрали много долгов для противодействия кризису). Из-за этого долги на уровне провинций и городов растут быстро, а главное — неконтролируемо. Центральное правительство пыталось сдерживать рост задолженности, но безуспешно: экономика стала слишком зависимой от кредитования. Этим летом Национальное аудиторское бюро получило от Госсовета указание срочно провести подсчет задолженности на всех уровнях власти.

Последняя ревизия долга, проводившаяся в 2010 году, показала не слишком высокий его уровень — что-то около 25% ВВП (менее 20% — центральное правительство, остальное — регионы). Однако на этот раз ожидают значительного увеличения задолженности. По оценке МВФ, суммарный госдолг составит порядка 50% ВВП, иностранные инвестиционные аналитики оценивают его в 55–75% ВВП (15% — центр, 40–60% — регионы). Для какой-нибудь другой страны такие показатели не казались бы серьезными, но для Китая, который уже не раз сталкивался с проблемой низкой эффективности госинвестиций (в начале 2000-х было потрачено немало сил на то, чтобы решить проблемы плохих долгов и привести в порядок балансы четырех крупнейших государственных отраслевых банков), и это уже создает риски. Особенно, конечно, скорость нарастания долгов провинций.

Чтобы перенаправить средства на потребление, надо затормозить рост инвестиций и региональных долгов. Для этого планируется, в частности, усложнить передачу сельхозземель на цели промышленного и жилищного строительства. Но такие операции с землей были одним из главных источников дохода местных бюджетов: земля перепродавалась застройщикам в десятки раз дороже, чем она выкупалась у крестьян. Без этих доходов местным правительствам станет намного труднее обслуживать накопившиеся долговые обязательства. Само по себе это не очень страшно, опасность может возникнуть, если движимый инвестициями рост замедлится, а потребление не успеет принять эстафету. И вот уже в условиях замедления роста проблема региональных долгов может стать важным дестабилизирующим фактором. Потому что, как показало дело Бо Силая, бывшего партийного руководителя Чунцина — одного из крупнейших китайских мегаполисов, в среде регионального чиновничества зреет серьезное недовольство проводимым курсом.

Возможное замедление роста может ударить и по китайской банковской системе. КНР — одна из лидеров среди азиатских стран по той роли, которую в ее экономике играет банковское кредитование (см. график 7).

На фоне проблем США, Японии и ЕС китайские проблемы могут показаться не столь значительными (да и потенциал для роста, в отличие от развитых стран, тут еще серьезный), однако надо помнить, что в этом случае мы имеем дело со страной в целом значительно менее стабильной, с весьма серьезными региональными проблемами в Тибете и Синьцзяне. Со страной, до сих пор испытывающей серьезный идеологический раскол из-за двойственности проводимого экономического курса (Бо Силай представлял как раз левое крыло оппозиции — немаоистов). Поэтому переход к новой модели роста, особенно в условиях плохой экономической конъюнктуры в мире, может оказаться делом совсем непростым.

Важным фактором риска становится японская политика ослабления иены. С конца 2012 года Токио девальвировал иену на 35% относительно доллара и на 50% относительно евро. Напомним, что именно ослабление иены во второй половине 1990-х (с 1995-го по 1998-й иена подешевела по отношению к доллару на 40%) стало одним из факторов, спровоцировавших финансовый кризис 1997–1998 годов. Сегодня положение банковского сектора Таиланда, Малайзии и Гонконга похоже на ситуацию накануне Азиатского кризиса. Возможно, вероятность точного повторения тех событий и не слишком велика — все же экономики стран региона и их финансовые системы стали более зрелыми, чем 15 лет назад. Однако девальвационные кризисы тем и коварны, что необязательно, чтобы обвалились все сразу — для начала достаточно одной сравнительно небольшой страны. Дальше включаются механизмы финансовой паники и торговой конкуренции. И особенно интересно будет посмотреть, как в этих условиях поведет себя Китай, чья валюта все последние годы укреплялась (см. график 8).

Причем поведение иены помимо прочего может указывать на то, что период согласования экономической политики между Китаем и Японией завершен.

Украина. Не хватает драйва

Для Украины негативные прогнозы относительно ситуации в мировой экономике рождают как минимум две угрозы. Во-первых, продолжение стагнации (или даже новое падение цен) на основном для Украины экспортном рынке — стали и, возможно, продовольствия и химической продукции. Во-вторых, усложнение внешних заимствований и привлечения частных (в том числе банковских) кредитов и инвестиций.

В то же время в декабре прошлого года нашей стране удалось в значительной степени решить проблему с заимствованиями. Договоренности с Россией о $15 млрд кредита и снижении цены на газ, а также с Китаем о многомиллиардных инвестициях снимают, как минимум на год-полтора, вопрос привлечения внешних займов для поддержания стабильности национальной валюты и финансовой системы.

В то же время остается прежняя главная проблема украинской экономики — отсутствие драйверов роста (коими до 2008 года были банковские кредиты с Запада, разогревшие внутренний рынок, и рост цен на экспортную продукцию).

Хотя частично она будет купирована все теми же договоренностями с Россией и Китаем. Высвобождение ресурсов бюджета из-за снижения цены на газ позволит впервые за последние пять лет существенно поднять соцвыплаты, что разогреет внутренний рынок. То же снижение цены на газ сделает более конкурентоспобной продукцию металлургов и химиков. Миллиардные вложения Поднебесной также не пройдут для нас незаметно. Наконец, ситуация в экономике серьезно улучшится, если будут реализованы обещанные совместные российско-украинские проекты в аэрокосмической отрасли (строительство самолетов «Руслан»), энергетике (строительство завода по производству ядерного топлива), транспортной инфраструктуре и судостроении, а также в сфере ВПК. В этом году, впервые за всю постсоветскую историю, расходы на перевооружение российской армии превысят аналогичные расходы Пентагона ($60 млрд против $57 млрд). Это огромный рынок, на котором могут получать заказы и украинские предприятия. К слову, расходы на вооружение, а также инвестиции в обновление инфраструктуры могут стать главными драйверами роста для собственно российской экономики, которая за счет этого как раз и может преломить наметившееся в 2013 году серьезное замедление темпов роста. А это, в свою очередь, прямо скажется на экспортных перспективах Украины (РФ — наш крупнейший внешнеторговый партнер).

Однако положительное воздействие всех этих факторов будет ощутимо лишь на определенных отраслях (и лишь со временем «растечется» по всей экономике) и, к тому же, жестко cвязано c политическими отношениями Украины и России.

Нашей стране необходим не привязанный к одной из стран (или групп стран) источник роста. Таковым может стать самозанятость населения с ориентацией на продажу услуг или товаров на глобальный рынок. Украинские IT-специалисты его уже очень хорошо освоили, но еще есть куда расти, да и не только им. Можно вести речь даже о государственной программе поддержки таких процессов, помощи в организации своего бизнеса и в его продвижении. Затрат это потребует небольших, а эффект может быть немалым.

Кризис и воля

Все, что было сказано выше, конечно, есть описание лишь рисков, а не предопределенностей. Как будут в реальности сочетаться детали этих сценариев развития событий, сказать сегодня невозможно. А главное, в подобных кризисных ситуациях значение имеют не только (а может, и не столько) объективные обстоятельства, но и принимаемые решения, а прогнозировать их — занятие тем более сомнительное. Некоторые принципиальные моменты зафиксировать, впрочем, можно.

Прежде всего, все основные игроки демонстрируют, что очень хорошо усвоили главный принцип: сколь бы ни была плоха ситуация, удерживать ее можно сравнительно долго, если проявить достаточную политическую волю. Япония уже четверть века движется к пропасти, однако сколько она еще будет туда двигаться? Может, год, может, пять, а может, десять. А может, во время этого пути к пропасти рухнет Китай или еще кто-нибудь, и пропасть окажется еще дальше, чем кажется сегодня. Но если бы японцы начали паниковать или принимать излишне радикальные решения, то их страна, возможно, уже давно лежала бы на дне этой пропасти, имея мало шансов оттуда выбраться. Или, например, Соединенные Штаты, которые надувают пузырь за пузырем и так живут уже 20 лет. Или Евросоюз, где сегодня в открытую говорят, что сохранится единая валюта или нет — это вопрос не столько экономики, сколько политической воли. Ведь именно политическая воля позволила собрать многочисленные немецкие княжества в единое государство, мощнейшее на сегодня в ЕС. Или же Китай, который одну из своих развилок прошел в 1989 году на площади Тяньаньмэнь.

Поскольку этот урок о важности политической воли выучили все, а дела в мировой экономике идут плохо, любое затягивание стагнации и нарастание проблем (а куда весь этот ком долгов денется?) повышает риски того, что конфликт из экономического начнет перетекать в политический. И не об этом ли свидетельствует, например, рост напряженности вокруг спорных островов в Восточно-Китайском море? Или слухи о том, что выделение Россией Украине $15 млрд помощи было согласовано с Китаем? (Кстати, в рамках BRICS создан Банк развития — как альтернатива МВФ).

В общем, картина вырисовывается достаточно ясная. «Старые» развитые страны переживают один из серьезнейших кризисов в своей новейшей истории. Фактически трещит по швам весь сформировавшийся после Второй мировой войны геоэкономический порядок. Когда именно начнет жестко оформляться новый порядок, сегодня неясно, но очевидно, что именно к этому все идет.