20 гражданских войн, 100 военных переворотов — постколониальная Африка не знает, что такое мир. «Репортер» провел две недели в Демократической Республике Конго и Южном Судане. Пройдет всего три недели после нашего отъезда, и в Южном Судане начнет разворачиваться третья по счету гражданская война

— Высота 2 тысячи метров над уровнем моря, скорость 180 километров в час. Так и идем, командир.

— Александр Владимирович, а что нам скажет «товарищ Кац»?

— «Товарищ Кац» говорит, что все хорошо.

Александр Владимирович — это наш бортинженер Крупин, а «товарищ Кац» — метеолокатор. Мы летим в Шабунду — поселок на востоке Демократической Республики Конго в 1,5 тысячи километров от Киншасы. Везем мешки с мукой для Пакистанского военного контингента.

В Демократической Республике нет дорог, поэтому доставлять продукты можно только по воздуху.

— Командир, удаление 18 миль, рубеж снижения.

— Принял. Приступаем к снижению.

От нашей базы до Шабунды всего час лету. Но пройти этот район непросто: горы, джунгли, частая смена погоды. Только в марте, врезавшись в скалу, погиб российский экипаж. Вдобавок местное население настроено недружелюбно.

Вертолеты в Африке летают высоко: больше тысячи метров над землей — так сложнее попасть из стрелкового оружия. На Черном континенте многие ходят с «калашами». Популярная шутка: «По статистике, каждый 10-й африканец имеет автомат. Вопрос: как обеспечить оружием оставшихся девять, включая женщин, ветхих стариков и детей до 13 лет?»

В кабине, на всякий случай, есть две тревожные кнопки: если что — все силы ООН должны прийти на помощь.

— Остаток топлива — 2 тысячи литров. Посадочный вес — 11 600 кг. Готовность к посадке!

— К посадке готов.

Еще несколько минут, и мы приземляемся в поле, на грунтовой полосе, обнесенной колючей изгородью. Один взгляд — и в памяти всплывает картинка из учебника по истории древнего мира. Крытые камышом лачуги, пальмы, и только редкие каменные постройки напоминают о полувековом правлении бельгийцев, которые покинули страну в начале 1960-х.

Шабунда. Разгрузка и погрузка проходят очень быстро — в любой момент может начаться стрельба

Сегодня в Шабунде тихо, хотя на прошлой неделе еще стреляли.

— Это рэболы, повстанцы, — говорит Крупин, — ходят, грабят.

В Шабунде добывают золото. В рыжей из-за примеси железа воде местные ситами вымывают драгоценный песок. Но в здешних краях он явно не оседает, а куда девается после — никому не известно. Конго — самая бедная в мире страна и одна из самых густонаселенных в Африке. На каждую женщину здесь приходится по семь детей. До пяти лет их даже не регистрируют: слишком высока смертность.

— Мы тут часто видим маленькие деревянные гробики. Вся деревня собирается, песни поют. И так минут 10. Потом закопали — и все, — показывает куда-то вдаль второй пилот Василий Цисарук.

Либерия, Сьерра-Леоне, Северный и Южный Судан — для отставного подполковника это уже седьмая командировка в Африку. Да и весь наш экипаж — из бывших военных. Саша Крупин 14 лет прослужил в армии, а командир Валерий Лакотош — в прошлом военный летчик-испытатель.

— Испытывал, — смеется, — недостаток в деньгах. Но теперь ничего, на зарплату не жалуюсь.

Разгрузка и погрузка проходят быстро — в любой момент может начаться стрельба. Стоящие по периметру пакистанские миротворцы следят, чтобы к вертолету никто не подходил. Впрочем, на этот раз нам повезло: на «птицу» глазеет только детвора, мятежников рядом нет.

Обратно мы везем колеса.

— Внимание, экипаж, выполняем полет из Шабунды в Букаву. Высота полета — 95-й эшелон. Пилотирование — слева, контроль, связь — справа. Груз 1 100 килограммов в соответствии с грузовыми документами на борту зашвартован. К запуску готов!

— От винтов!

«Вертолет виляет боками»

У вертолета — это вам скажет любой пилот — есть свой характер и темперамент. Один вертлявый, другой прост, как утюг, третий невзлюбит командира и будет постоянно ломаться.

Наш Ми-8МТВ-1 зовут «Чарли-Чарли-Квебек», но экипаж называет его нежно — «Ласточкой» или «Вертолеткой». Машину авиаторы одушевляют: здороваются, гладят, целуют в колпак метеолокатора.

Валерий Лакотош, Александр Крупин и Василий Цисарук. Мы летим из Шабунды в Букаву

И хотя внешне он ведро ведром, начинка современная: есть система раннего предупреждения о столкновении с землей и другими судами. Без этого здесь никуда — горы. Та же Букаву возвышается на 1 720 метров над уровнем моря.

На базу мы возвращаемся после полудня. Небо уже затягивает и начинает моросить мелкий дождь. Погода, шутят летчики, — женского пола, постоянно норовит изменить.

— Слава богу, проскочили, — улыбается Цисарук.

Летать в непогоду пилоты не любят. Говорят, вертолет виляет боками, как непристойная женщина бедрами. На деле его трясет, как в лихорадке. Пару дней назад они уже попали под град — пассажиры в салоне крестились.

— Ребята, спасибо за технику! — выходит из кабины второй пилот.

Ребята — это Василий Ярошенко и Саша Грищенко — наши техники. Саша — высокий, худой, немногословный, его порой принимают за немца из-за характерных черт лица. Вася — полная ему противоположность. Плотный, коренастый, каждая его фраза — крылатое выражение.

— Що ти мені той банан суєш? — шутя преподает Вася урок родного языка торговцу на рынке. — Я ж тобі нормальною мовою кажу: ци-бу-лю!

И конголезцы, которые знают только французский и суахили, прекрасно его понимают.

Ярошенко тоже из бывших военных: капитан запаса, 23 года в армии, неоднократно был на Дальнем Востоке. А теперь, как и многие бывалые армейцы, работает в «Украинских вертолетах»: в свое время компания арендовала у государства 28 «убитых» бортов, переоборудовала и работает по контракту с ООН — выполняет полеты в Южном и Северном Судане, Кот-д'Ивуаре и Демократической Республике Конго.

Конго как оно есть

Разбросайте у сарая содержимое десятка мусорных контейнеров — и вы увидите типичный конголезский пейзаж. В стране, где есть золото, нефть, алмазы и половина мировых запасов урана, люди обитают в картонных коробках и мрут от малярии.

В 2011 году был случай: троих туристов прямо на базаре взяли в заложники и потребовали у всей группы выкуп — $10 тысяч. Ребята собрали $7, двое повезли отдавать и тоже оказались в плену.

На родине Патриса Лумумбы такие истории случаются нередко. Здесь до сих пор практикуют каннибализм, а восток страны называют «мировой столицей изнасилований».

С тех пор как колонизаторы покинули страну, Конго постоянно сотрясают конфликты. Войну 1998–2002 годов даже называли «Великой африканской»: больше двух десятков вооруженных групп из девяти государств сошлись на территории одной республики. От болезней, голода и ран погибло почти 5,5 млн человек.

Нашим ребятам тоже приходилось брать на борт пострадавших. Только в марте прошлого года везли из Бени в Гому бортпереводчика Сергея Васьковского. Миротворца ранили в ногу, когда он сбрасывал листовки с вертолета Ми-24 в районах расположения мятежников.

Впрочем, сейчас в стране временное затишье: на улицах не стреляют, торговля идет своим чередом.

С белых местное население дерет втридорога: за курицу просят $12, лоток яиц стоит $5. Дешевые только фрукты: два авокадо, четыре манго или один ананас можно купить за $1. Но и это временно: в феврале на смену дождям придет засуха, и все подорожает.

Других особенностей местной жизни мы не наблюдаем — выбираемся в город раз в неделю, а остальное время проводим в лагере.

Букаву на востоке ДР Конго. Типичный городской пейзаж

Как в космосе

От аэродрома до базы — пять минут ходу. Можно пройтись прямо по взлетной полосе, свернуть направо — и вы уткнетесь в палисадник с эвкалиптами и геранями. По правую руку от него находится лагерь русского экипажа МИ-171, а чуть левее, в таких же пластиковых контейнерах, обитаем мы.

Положение у нас как в космосе — выйти некуда. После работы каждый развлекает себя чем может. Русские варят варенье из ананасов, режутся в нарды и ловят мух для своего домашнего питомца — хамелеона Саши. Мы играем в шахматы и волейбол и изредка совершаем пробежки по взлетной полосе.

Но в основном жизнь вращается вокруг кухни, расположенной в домике из красного кирпича. Здесь смотрят телевизор, гладят одежду, общаются и готовят.

Мужчины в Африке обнаруживают отличные кулинарные способности. Ярошенко варит борщ, Грищенко готовит жаркое, командир печет пироги.

— Жены потом удивляются: мол, ты 20 лет шифровался, что готовишь вкуснее меня, — смеется Лакотош.

На Черном континенте он проводит больше времени, чем в родной Одессе. Четыре месяца здесь, два — там.

— Нравится? — спрашиваю.

— Мне нравится заниматься любимым делом. А в Украине такой возможности пока нет.

Техник Самир Эльсигейт (слева) родился в Северном Судане, а сейчас вместе с украинскими пилотами работает в Южном

После обеда я сажусь смотреть фильм «Дарфур: хроники объявленной смерти» о геноциде в Северном Судане. Минимум диалогов и декораций — полтора часа на экране джанджавиды убивают и насилуют население небольшой деревушки.

— Там до сих пор неспокойно? — окликаю пробегающего мимо бортпроводника Максима Скопина, который был в Северном Судане дважды.

— Там всегда неспокойно, — на ходу кидает он.

«Садимся, а у нас лопасти прострелены»

Сегодня в Джубе полетов нет. Пройдет всего три недели после нашего отъезда, и в столице Южного Судана произойдет попытка военного переворота. Но пока что здесь тихо.

Мы сидим под манговым деревом возле реки Белый Нил на территории отеля «Оазис» и играем с пилотами в домино.

— Это ты неудачно приехала, — кладет на стол «костяшку» без пяти минут командир Валерий Селех. — Мы за прошлую неделю 40 часов намолотили, хотя в месяц должны летать не больше 90.

Ребята работают здесь по всемирной продовольственной программе — развозят продукты в отдаленные села. «Оония», как называют ее сотрудники, не балует местное население. Рацион голодающих скуден: крупу сорго не едят даже птицы, мука на ощупь напоминает стиральный порошок, а пальмовое масло, которое в Европе запрещают добавлять в продукты, здесь, судя по этикеткам, выдают за чистый витамин. Но в стране, пережившей две гражданских войны, и этому рады.

— Опасно тут?

— В январе в Ликанголе — ближе к Эфиопии — россиян сбили, — невозмутимо раздает «кости» Селех. — Автомат достает на высоту 1,5 тысячи метров, поэтому у нас приказ летать выше двух.

— У них тут вооружение неплохое. Помню, два года назад в Кадугли — на границе Северного и Южного Судана — летим на высоте шесть с половиной тысяч футов. Видим — облако. «Что это?» — спрашиваю. — «Стреляют». И действительно, садимся, а у нас, — смеется кто-то из пилотов, — лопасти прострелены.

Границу Северного и Южного Судана ребята обходят за два-три километра. Иначе собьют.

— А были ситуации, когда жизнь висела на волоске? — спрашиваю.

— Как ты красиво сказала, — иронизирует бортинженер Костя. Он, можно сказать, африканский старожил. Впервые попал на континент в 2000 году. Только в Конго пять лет отлетал. — Нет, не было. Случалось, местные окружали вертолет с копьями и луками. Но обходилось без грабежа. Им потрогать интересно.

Война Юга и Севера

Ближе к полудню все расходятся по контейнерам. От жары здесь постоянно клонит в сон (ребята называют его «час миротворца»).

В свободное от работы время экипаж играет в волейбол: бортпроводник Максим Скопин (в центре) и командир Валерий Лакотош (справа)

После обеда мы едем на аэродром наблюдать за погрузкой вертолетов. В машине четыре техника и второй пилот Михаил.

— Слушайте, чего здесь больше всего хочется? — завожу по дороге ненавязчивую беседу.

— Огурцов соленых.

— И капусты квашеной.

— Пельменей хочется, борща, хлеба черного, — наперебой рассказывают ребята.

— Еще селедки хочу, — говорит техник Валера.

Валера родом из Донецка, одно время служил на Дальнем Востоке. Там в минус 30 ремонтировал вертолеты, здесь — в плюс 40.

— И как?

— А… Одно и то же. Только там холодно, а тут жарко.

В Южном Судане он не впервые. Говорит, в последние годы Джуба меняется.

— Вон, высотки появились, — показывает на трехэтажную «коробку». — Год назад начали строить терминал аэропорта.

Собственно, городом Джуба стала недавно: 22 года страну сотрясала гражданская война, в результате которой и образовался Южный Судан. А до этого была еще одна, и тоже гражданская.

— Я мелкий был: помню, на дереве сидел, а вокруг стреляли, — говорит техник Самир Эльсигейт, который родился в 1970 году в Вад-Медани, на севере тогда еще единого Судана.

Считается, что это был вооруженный конфликт арабского Севера и христианского Юга, который восстал против политики исламизации. Говорят также, что черное население — землепашцы — не поделили земли с арабами-кочевниками, видевшими в них лишь пастбища для скота.

Хотя какие из суданцев землепашцы и скотоводы — вопрос спорный. Страна ничего не производит: вода, продукты — все из Уганды, сухое молоко везут из Кении. Да и вера во Христа здесь специфическая, с поправкой на местные традиции: у каждого христианина по две-три жены и по шестеро детей от каждой. Так что главной причиной вооруженного конфликта, вероятно, стала борьба за нефть. На юге страны находятся значительные ее запасы — не меньше, чем в Саудовской Аравии. Сегодня 75% месторождений принадлежат Южному Судану, но весь транзит контролирует Север.

— Смотри, вот северосуданский борт, — показывает Валера на большой Ил, когда мы заезжаем на территорию аэродрома. — А две недели назад сюда Башир прилетал (президент Северного Судана. — «Репортер»).

— Видимо, они как-то там пытаются налаживать отношения, — предполагает Сэм.

В пять лет он с матерью перебрался в Союз и с тех пор бывал на родине всего дважды — и то по работе.

— Вот в прошлом году был в Ньяле. Там все знали, что я приеду и что я здесь родился.

— Откуда?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Видать, разведка хорошо работает.

Послевоенный синдром

Пилоты суеверны: никогда не говорят «последний» (только «крайний полет»), не надевают новую форму на вылет, не фотографируются до отлета и не любят летать 13-го.

Сегодня то самое окаянное число, но мы никуда не летим: грузим на борт продукты. Мешки таскают черные — с десяток молодых парней в оранжевых жилетах. Хотя обычно всю тяжелую работу в Африке делают женщины.

— У нее ноги, как лапша, а она возьмет 50-килограммовый мешок на голову — и по-о-ошла, — улыбается кто-то из ооновцев. — У мужиков тут принцип такой: вдруг война, а я уставший.

Послевоенный синдром ощущается в Джубе во всем. В период кровопролития почетом пользовались люди с автоматами, а не сохами. Поэтому пахать в большинстве своем суданцы не научились. Весь персонал нашего отеля — выходцы из Кении и Уганды.

Сказывается и постнезависимая эйфория: суданцы уверены, что вскоре все прибегут к ним с деньгами и жизнь наладится сама собой.

Впрочем, доллары в страну действительно идут. В августе Эксимбанк Китая дал $1 млрд на строительство дорог. Но их уже давно разворовали. Темпы воровства здесь… Наших можно отправлять на стажировку.

Наконец, погода вносит свои коррективы в уклад местной жизни: от зноя и высокой влажности человек чувствует себя здесь, словно муха, обмочившая крылья в меду. Видимо, поэтому местное население никуда не торопится:«завтра» значит «через неделю», а «даст бог завтра» означает «никогда».

«Стреляли только по ногам»

Жара в Джубе спадает только после пяти.

— Салфеточка, пинцетик — видели бы меня дома, — смеется командир «Фокстрота» Валерий Корнейчук, снимая с крючка мелкого сома.

— Смотри какая, — почесывает он рыбе брюшко, — говорящая (та и вправду издает глухое оханье).

На местном диалекте это чудо называется «го-го». Какова она на вкус — никто не знает: пилоты ее не едят — ловят и отдают котам.

Местную рыбу тяжело обеззаразить. В реку сливают городские стоки и из нее же пьют воду без очистки. Качают насосами: ни водопровода, ни канализации в городе нет.

ДР Конго. Жизнь вращается вокруг кухни из красного кирпича

На часах уже пять. Мы сидим с Валерой Корнейчуком на берегу Белого Нила, у старого раскоряченного дерева, которое отбрасывает приятную тень.

Валере 50, в прошлом он военный летчик, служил в Афганистане. Его младший брат Олег — тоже пилот, командир «Дельты». Последние 10 лет оба летают на Черном континенте, работают в одной компании.

— Для меня Африка — это Конго, — забрасывает леску командир. — Яркие пестрые рубашки, запах дыма — они постоянно что-то жгут и всегда ходят веселые.

— Правда, стоит выйти на улицу, — добавляю, — и тебя тут же ограбят или убьют.

— Ну, это да, это есть. Но сейчас уже Конго продвинутое — там много европейцев, в больших городах есть бильярдные, ночные клубы. А когда мы в 2003 году там работали, все было иначе.

— Бывали ситуации, когда мысленно прощались с жизнью?

— Ну, это вы сильно обостряете. Но случалось… Скажем, и в Конго, и в Северном Судане все аэродромы в 17:30 закрываются. Они боятся ночного перемещения грузов и войск, поэтому преграждают полосу металлическими ежами. Могут даже расстрелять судно в воздухе или арестовать экипаж. Я такие случаи знаю. Россиян, например, арестовывали. Поэтому, когда мы летаем по точкам, мы так рассчитываем маршрут, чтобы успеть все развезти и вернуться на базу до 17:30. Самые острые ощущения — когда ты уже летишь домой, а аэродром закрыт облаками. Время поджимает, обратно долететь не хватит топлива, а над площадкой, где ты рассчитывал сесть, висит черная туча. И вот мы летим, смотрим друг на друга, ситуация — сами понимаете… И когда подлетаем уже, видим в этой туче один ясный-ясный просвет! Повезло! Но осадок остался. Это в 2004 году было, в первую командировку в Конго. Там постоянно ливни, если не успел сделать работу до обеда, то после железно попадешь в грозу.

— В Южном Судане лучше?

— Ну как… Помню, в Малакале несколько лет назад: воскресенье, выходной день, и тут нас поднимают — санитарный рейс. Оказывается, ночью в деревне стреляли, много раненых. Прилетаем, сели на площадку — никого. Думаем, может, не здесь была стрельба? Только выключили двигатели, смотрим: военные с оружием. «А где же раненые?» — спрашиваем. — «Сейчас подойдут». И минут через пять изо всех близлежащих домов начали выходить перевязанные люди — кого ведут, кто ползком. Оказывается, ночью одна деревня у другой угнала стадо. А так как обе вооруженные (одна, скажем так, милицейская, а во второй бойцы армии живут) — они устроили перестрелку, но стреляли только по ногам — у всех ранения до колена. А я же знаю, что могу взять на борт 24, 25, максимум 30 человек! А их около сотни и все с оружием… И те, кто их сопровождает, говорят: «Значит так, это мой брат/отец/сын, и ты должен их взять». А рейс один, и они знают, что я больше не прилечу. Мне реально стало не по себе. Тем более английский там не проходит, общаться приходится жестами. Я пытаюсь объяснить, что я взлететь не смогу: ты этого, говорю, хочешь? Слава богу, улетели. Но было как-то не по себе.

— Не тоскливо вам?

— Двояко. Пока здесь — каждый день домой звоним. Приезжаешь домой — два-три дня, ну неделя — и снова тянет назад. Мы вот с братом думали, что ж нас здесь держит: уже вроде обустроены, квартиры есть, дачи, машины, гараж… Видно, это образ жизни уже просто, ну не сидится дома. И потом: я с 18 лет летаю. Ничего больше не умею.

Под обстрелом

Природа в Джубе особенно хороша в вечернюю пору, когда спадает зной. Речная вода движется быстро, и мерно покачивается стена зарослей на противоположной стороне реки.

За этими деревьями обитают бари — одна из многочисленных народностей, населяющих Южный Судан. Всего их около 60, но основные две — динка и нюэр — отличаются даже внешне. Мужчины-динка — здоровые плечистые мордовороты, нюэров же выделяют характерные шрамы на лбу, которые они наносят специально.

Именно нюэры попытаются совершить в Джубе военный переворот через три недели после нашего отъезда.

Конфликт между двумя племенами длится давно. Еще летом президент-динка снял нюэров со всех госдолжностей, усмотрев в лице вице-президента из конкурирующего племени опасного соперника. А уже 16 декабря сторонники Риека Машара попытались захватить столицу Южного Судана. Под обстрел попали и пилоты «Украинских вертолетов»: 20 декабря ребята эвакуировали 84 беженца и сотрудника ООН с миротворческих баз в Акобо и Юаи. Хотя могли бы этого и не делать. В результате у одного борта прострелен двигатель, у второго — маслопровод.

— Мы уже готовились взлетать, когда повстанцы открыли огонь, — вспоминает командир Александр Сизон. — В воздухе я услышал несколько щелчков — пулей пробило маслопровод. Загорелось табло: «Падение давления масла в двигателе». Перешел на снижение. Пассажиры испугались, думали — падаем.

До Малакала он долетел на одном двигателе. Его коллеге Олегу Полинчуку повезло еще меньше: пули пробили лобовое стекло, осколками задело второго пилота Петра Мамонова.

Командир «Фокстрота» Валерий Корнейчук. Джуба, Южный Судан

— Страшно здесь?

На этот вопрос украинские пилоты не отвечают. И лишь изредка, в моменты отдыха, признаются: «Бывает». Но если бы не они — кто знает, что случилось бы с этими людьми.

ЧЕРНО-БЕЛАЯ ДОСКА

Перестрелки в Южном Судане продолжаются и по сей день. В прошлую субботу правительственные войска взяли город Бор в 22 километрах от Джубы, шли бои за Малакал в нефтеносном штате Юнити.

По подсчетам ООН, за месяц военного конфликта больше 350 тысяч человек стали беженцами и тысячи людей погибли.

Впрочем, кровопролитные столкновения для этого региона — будни. Чад, Эфиопия, Ангола, Конго, Судан, Сомали, Руанда, Алжир… За 40 с небольшим лет на Черном континенте случилось больше 20 гражданских войн и свыше 100 военных переворотов.

Жители континента не знают, что такое мир. Смерть, нищета и мародерство как тень преследуют постколониальную Африку. В странах, где есть золото, нефть и алмазы и где горнодобывающие компании Запада зарабатывают миллиарды, люди массово умирают от голода и болезней.

Отчасти эта «воинственность» объясняется нарезкой границ, осуществленной колонизаторами, которая не имеет ничего общего с историческими. И этнически сложным составом населения: Африка говорит на тысяче языков, здесь обитают 50 народностей и более 3 тысяч племен разной веры.

Но судя по всему, конфликты имеют и внешних заказчиков, о чем свидетельствуют и их масштабы, и количество жертв, и качество вооружения. Иначе на какие средства страны, население которых обитает в палатках и картонных коробках, приобретают современное оружие? Где берут его повстанцы, вооруженные не хуже правительственных войск?

Очевидно, что на территории Дарфура, да и Африки вообще, столкнулись интересы великих держав.

Мотивы ясны — континент богат цветными металлами: здесь есть медь, кобальт, свинец, цинк, уран — вся таблица Менделеева. Но главное — нефть, месторождения которой иностранцы уже успешно разрабатывают: 30% черного золота, которое добывает Китай, поставляется из Африки. Свои интересы имеют здесь Америка и Россия. В той же Джубе российская компания строит нефтеперерабатывающий завод.

Впрочем, справедливо и то, что жители центральной части континента при нынешнем уровне развития не в состоянии разрабатывать месторождения чего-либо, поскольку это технологически сложный процесс. Поэтому Африка обречена оставаться шахматной доской, где разыгрывают свои партии сильные мировые державы. В этом, пожалуй, и заключается африканская трагедия.