Вместе с лаврской братией настоятель храма Святых Апостолов Петра и Павла провел две ночи на улице Грушевского, став между протестующими и «Беркутом», и пришел к выводу, что ни для тех, ни для других авторитетов не существует

1. Что привело вас на площадь?

Первыми вышли мои братья, православные священники, и… ну как я мог не присоединиться? Как был, в плаще и туфлях, побежал туда к ним. А как еще можно остановить кровопролитие?

2. Как отнеслись к вам по обе стороны баррикад?

Поначалу встретили дружелюбно. Но люди сильно охвачены эмоциями. Вот человек, вроде бы помогает тебе перебраться через баррикады, поддерживает, берет благословение, и он же спустя пять минут кричит: «Прочь московского попа! Мы тебе сейчас кирпичом по голове дадим!» И таких случаев немало.

3. Так исторически сложилось, что священники наставляли не только паству, но и правителей. С какими словами вы обратились бы сегодня к руководству страны и людям на улице Грушевского?

Я ничего нового не скажу, это все есть в Евангелии. Когда к Иоанну Предтече приходили мытари (налоговики) и спрашивали, как им поступать, он отвечал: «Довольствуйтесь тем, что имеете, и не берите ничего у народа лишнего». А воинам он говорил, чтобы не были они жестоки. Но боюсь, обратись я сегодня к правителям или людям на баррикадах — меня никто не послушает. Все настолько накалены!

Прежде всего надо прекратить ненавидеть друг друга. Есть такое понятие в христианстве, как «смирение» — достижение мира внутри самого себя. Когда мы видим, что не можем ничего исправить, мы должны сначала смириться с тем, что происходит, и лишь затем станет видно, как действовать дальше. Пока же все делается на эмоциях, и значит ситуация будет только усугубляться.

4. Церковь часто призывает к смирению, но что делать людям, которые хотят перемен?

Во-первых, для этого есть выборы, которые будут уже через год. Да, есть вопрос, будут ли они честными? Но ведь в 2004 году люди добились честных выборов.

Поверьте, я прекрасно вижу всю ту неправду, которая происходит в стране. Вижу, сколько моих прихожан пострадало от действий нынешнего правительства, сколько грабежа откровенного происходит, как разоряются люди. И у меня, безусловно, это вызывает возмущение. Но если прежде я сочувствовал протестующим, то теперь, когда пролилась кровь, это перешло все грани.

5. Говорят, на все воля Божья. Дмитрий Мережковский, известный и как религиозный философ, одно время был убежден, что революция не противоречит христианскому учению, и даже напротив, вытекает из него. Возможно, нам действительно надо через это пройти?

Воля Божья везде и всюду, но будем ли мы слушаться Бога настолько, чтобы его воля поистине совершалась над нами благостно, а не в наказание нам, — это другой вопрос. И да, Мережковский действительно предполагал, что может быть революция как проявление воли Божьей. Но он еще не знал, что такое революция. Для него это было романтическое состояние. И потом, я бы не назвал происходящее революцией. Скорее, бунтом или восстанием, и это может привести к гражданской войне. Нет общей цели, знаменателя. И нет никаких авторитетов. Кличко, Тягнибок, Яценюк — для толпы они никто. И Церковь не имеет авторитета.

6. Я как раз хотела вас спросить, может ли авторитет Церкви удержать людей от кровопролития?

Может быть, кто-то и одумается. Но в целом голос Церкви не будут слушать. Люди крайне обозлены. Крайне. Стоим с иконами спиной к «Беркуту» — нам кричат: «А чего вы от имени «Беркута» молитесь?» Разворачиваемся — снова кричат: «Чего вы к нам задом встали?» И так снова и снова. Мы, как флюгер, вращались. Хотя примеры личного примирения я видел. Наблюдал, как ребята с баррикад при личной встрече с «Беркутом» нормально общались.

7. В 2004 году мы пережили Оранжевую революцию, сейчас в стране снова столкновения. Приходилось ли вам в такие моменты испытывать чувство страха — за себя, ближних, за судьбу Церкви или государства?

Я и сейчас боюсь. Когда мы, священники, последний раз шли на Грушевского, то исповедовались друг перед другом, потому что ожидали, что погибнем. И когда мы уже шли на баррикады, меня по дороге кто-то из корреспондентов спросил: «Почему вы туда идете?» «Потому что мне страшно, — говорю. — И за них, и за себя. Но я должен идти, потому что если мне страшно, то каково им?»