Трагическая гибель протестующих и загадочные похищения активистов Майдана (один из которых, Юрий Вербицкий, скончался) окутаны пеленой тайны. По каждому случаю возникает тысяча вопросов. И нет ни одного ответа. Ясно одно: произошедшее привело к дальнейшей эскалации конфликта в стране. Поскольку милиция до сих пор не смогла рассказать, кто и зачем убивал и похищал митингующих (а также не нашла свидетелей убийств), мы провели собственное расследование. И попытались понять, кто подбрасывает дров в костер народных волнений в Украине

Из-за массовых волнений многие магазины и кафе на Крещатике закрылись. Но это работает круглые сутки. Я сижу за столиком около окна. И сразу замечаю их, когда они появляются. Один — высокий в черном спецназовском камуфляже, бронежилете и перчатках без пальцев, на вид не дашь больше 25. Второй — еще выше и крупнее в «защитке» а-ля «американка» — немного постарше. И третий — в обычном пуховике, среднего роста, жилистый, с цепким и настороженным, словно у волчонка, взглядом, ему чуть за 20. Из таких, наверное, получаются хорошие разведчики — просочатся в любую щель, увернутся от самого тяжелого удара. Когда они присаживаются напротив меня, бросив на пол тяжелые (уже армейские, а не деревянные) щиты, мы договариваемся: я не стану называть их фамилии в журнале. Эти трое не только члены УНСО и близкие друзья Михаила Жизневского. Они — очевидцы его гибели. А значит, по логике вещей, должны дать показания следствию о том, как он погиб (напомню, что по факту смерти троих активистов Майдана Генпрокуратура уже возбудила уголовное дело). Но в таком случае их могут задержать по подозрению в экстремистских действиях.

Зомби-барбовальщики

— Девушка, дайте нам пива! — просит крепыш и, весело прищурив глаза, предупреждает меня:

— Сейчас напьемся и будем бузить!

— Думаете, испугали? — отмахиваюсь я.

— Да нет. Мы просто давно здесь. А тут — с женщиной говорить. Я тут со свои кумом уже два месяца. Шаг влево, шаг вправо. И пошли по прямой... Кстати, наш отряд на Майдане называют «Зомби-барбовальщики».

— Почему?

— А мы когда с Грушевского приходили, пили барбовал (успокоительное. — «Репортер») и обратно возвращались. Вот люди и прозвали…

— Тебя как зовут?

— Тарас.

— Ух ты!

— Не, я до Шевченко не дотяну, — смущенно улыбается он.

Расхожее мнение о том, что все бойцы УНСО — жители Западной Украины, мои собеседники тут же опровергают. Все они приехали на Майдан из центральной части страны.

— У нас здесь на Майдане получается сборная Украины, — шутит красавец в черном камуфляже по имени Сергей.

— По какому виду спорта? — подыгрываю я.

— По отстаиванию прав людей, — отвечает самый младший из ребят — Юра.

Когда он заходил в кафе, я заметила: парень сильно хромает на левую ногу.

Официант приносит пиво. Я заказываю пиццу. Ребята просят по пятьдесят коньяка — помянуть Мишу.

«Власти выгодно убивать активистов. Тех, кто реально делает дело»

— Я по образованию повар, и когда в 2009 году пришел из армии, устроился работать в «Козырную карту» в мясной цех, — рассказывает Сергей. — Барменом там был мой старый приятель. Он мне и говорит: стрелять любишь? Я говорю: блин, обожаю! Только в тирах. Он говорит: есть игрушки. Я спрашиваю: краски? А он отвечает: нет, военно-патриотические игры, максимально приближенные к боевым действиям, — страйкбол. Выезжаем в летние лагеря и стреляем шестимиллиметровыми шариками — чтобы никого не убить. Я, конечно, туда пошел. И это было круто. Только представьте себе, участники игры делились на две армии и реконструировали военные события в Афгане, Приднестровье, Сирии, Чечне.

— Там ты в УНСО и вступил? — догадываюсь я.

— Да, и с Локи познакомился. Он в организацию пришел чуть раньше меня.

— Локи?

— Локи — это Мишин позывной. Мы с ним двоечкой всегда работали, были напарниками. Спали в одном спальнике, ели из одной миски, одной ложкой. — У Юрия ходит ходуном желвак, срывается голос. — Мы были братьями, понимаете?!

Нам приносят коньяк. Парни встают. Сергей неловко снимает черные от гари перчатки.

— Блин, мы грязные все, — вздыхает он. — За два месяца только один раз добрые люди позвали нас помыться. Извините…

Мы залпом «хлопаем» по пятьдесят. Возглас «За Мишу!» взрывает воздух в кафе.

— На Грушевского мы тоже двоечкой работали, — вспоминает Сергей. — А потом я на работу уехал (я до смерти Локи работал неделя через неделю, а теперь работу бросил). Тогда все и случилось: мой брат погиб…

— Когда Сергея не было, Локи в паре со мной ходил, — говорит Юра, и его слова тонут в приступе кашля. — Наша предпоследняя вылазка 21 января — переброс гранат и подъем баррикад возле памятника Лобановскому… Это ж вроде 21 января было. Да, Маленький?

— Не помню, — смущается Тарас, услышав свое прозвище.

— Так вот, Миша тогда щитом прикрывал людей, которые поднимали баррикаду, — продолжает Юра. — А потом бахнула граната, и мы выносили человека (я не помню его имени, мы там не знакомимся, нет времени), которого этой гранатой оглушило. И пока мы выносили его, я тянул Мишу за ремень, а он щитом прикрывал, чтобы следующая граната не попала в людей, которые выносят.

— Двойка так и работает?

— Ну да. Первый прикрывает. Второй хватает либо за воротник, либо за бронежилет, тянет на себя, делает шаг и отводит. В общем, один идет впереди, второй его прикрывает.

«Одна дубинка — Ксюша, а вторая — Себастьян»

Официантка ставит на стол пиццу. Ребята почти не едят. Говорят, в последние два месяца есть вообще не хочется. Я вспоминаю свои командировки в горячие точки: на войне люди действительно мало едят. Слишком велик накал страстей, нервы шалят, эмоции зашкаливают, в крови бурлит адреналин…

«Он шел в обычном камуфляже без защиты, нес свой деревянный щит, который сам и сделал»

— Как Миша погиб? — пробует на вкус мой вопрос Юра, снова с трудом сдерживая кашель. — Когда 22 января в восемь утра пошла зачистка Грушевского, я весь свой отряд поднял по тревоге. Он шел в обычном камуфляже без защиты, нес свой деревянный щит (4,5 см толщиной), который сам и сделал. Мы стали загонять вот этих вот мусоров (я их по-другому не назову — они реально мусора и реально твари!) обратно за баррикаду. А они шли на нас — десять человек! Мы перегруппировались. Локи был впереди. Люди сначала убегали, а потом увидели, что мы идем прямо на ментов. И некоторые из людей начали другим говорить: «Ребята, куда вы убегаете, чего вы убегаете? Вон ребята идут!» И стали помогать нам загонять ментов. Тарас заместился в левую сторону. Он стал как раз за сгоревшим автобусом — взял на себя левый фланг ближе к арке. Я шел сразу за Локи, буквально в трех шагах.

— Вы были с дубинками?

— Я — да. А Миша — нет. Он ее даже не доставал. Он просто прикрывал людей. Был защитником. Защищал людей от резины и гранат, насколько это возможно. Насколько это получалось.

— Проще говоря, он сам был живым щитом? Правильно я понимаю?

— Да, он сам был щитом, — отвечает Тарас.

— В лагере у него было две дубинки, — уточняет Юра. — Он их называл «Ксюша» и «Себастьян». Но в бою он дубинку не доставал. Вообще он был опытнее меня. Но слушался моих приказов — как командира отряда. Единственный раз, когда он меня не послушал, — это за три минуты до смерти. Я ему тогда три раза крикнул: «Отойди!» Он за три шага от меня был — щитом стал между сгоревшими автобусами, чтобы «беркута» не могли людей обстреливать.

— А с какой стороны конкретно он стоял?

— Там, где была самая крайняя баррикада, там, где заложено шинами. Это правая сторона. Там, где стояла машина, которая последняя горела (напротив стадиона). Суть не в том. В этом месте как раз промежуток был, куда менты отходили. И как раз возле этого промежутка он и стал. И я уже шел к нему. Я просто хотел взять его за ремень и отвести. А потом крикнул дембелю (рядом с нами еще был из нашей организации парнишка): «Надо его уводить!» Но тут пошли гранаты. У меня две взорвались под ногами. Вспышка — и все… Я от этой вспышки по инерции отвел глаза. А когда повернулся, Миша уже лежал…

Голос у Юры срывается. На глазах слезы.

— Юр, держи пока эмоции при себе, — говорит Сергей. — Надо пока держать…

— Проще говоря, ты не видел, кто Мишу убил?

— Нет… — всхлипывает, опустив голову, Юра. — Когда он упал, у нас не было времени разбираться. Мы просто подумали, что его контузило. Мы взяли его с Тарасом на руки и понесли в полевой медпункт, чтобы его посмотрели. Мы думали до последнего, что его просто оглушило. И медики нам ничего не сказали. Поэтому мы вернулись на Грушевского. А Локи погрузили в обычный уазик с красной полоской «Медпомощь» (мы его «кирпичик» называем) и увезли в больницу. Позже мусора с его номера начали обзванивать всех, кто был в его телефонной книжке, и пустили «дезу», что он типа в реанимации и жив.

— Хотели, чтобы мы в больницу приехали, и нас там взять, — уточняет Тарас.

— Мы очень обрадовались, что он жив, — продолжает Юра. — И верили в эту «дезу» до последнего. Загрузились в машину и хотели ехать в больницу его забирать. Мы реально хотели ехать забирать. Но потом наши с Майдана как раз на подъезде, когда мы собирали людей, нас «стопорнули». И потом человек, который лежал в медпункте на Майдане рядом с ним под капельницей (он тоже должен был ехать в больницу), он нам прямо сказал: «Локи убили». Все.

«Все! Пусто внутри, пусто. Нет страха…»

Пауза затягивается. Я молчу. Так и не научилась говорить что-то в такие моменты…

— Мы реально наквасились, когда узнали, что он погиб, — очень тихо прерывает молчание Юра. — Мне было похеру. Мы пошли на баррикады Грушевского, когда нам позвонили, что он типа в реанимации. Расслабились и щит его расписали автографами. А потом жгли ментов, как собак поганых. Реально жгли. Я этого не стесняюсь и этого не боюсь. Это тоже 22 января было. Когда мусора позвонили и сказали, что он в реанимации.

«Когда начались только массовые движения на Грушевского, мы стыкались с „беркутами“ лоб в лоб»

— Мы думали, что Локи жив, — подтверждает Тарас. — А когда вернулись ночью обратно, узнали правду. И нас парни забрали. Ну как сказать — у нас крыша поехала. Если бы сказали раньше, то… Понимаете, они убивают наших друзей, наших братьев… И мы готовы идти туда голыми. Вот, ребята видели. Я последние дни даже щит с собой не брал. Я просто вылез наверх и стоял: сигаретка, кофе… Стоял, смотрел на них. Все! Пусто внутри, пусто. Нет страха. Я же мент — бывший. В «Беркуте» столичном два года служил. Когда я там работал, у меня каждый день тренировки были. Я выезжал, когда нас вызывали, давали нам по таблеточке, чтобы у нас кровь играла. И чтобы эту энергию после разных «делюг» мы сбрасывали — по приезде сразу в спортзал отправляли. Я в том плане, что дураком был, когда туда пошел. Я вернулся из армии сержантом. После милиции стал старшим сержантом. Но мне званий не надо. То, что они теперь делают… У меня сосед — бывший мент, полковник. Он тоже на Майдане. И дядька — инвалид после Афганистана. И ничего, он, если бы мог после этого всего, вышел бы сюда. Мой кум (тоже бывший мент) спит с ножом. Вот до чего дошло…

— После убийства Миши Генпрокуратура возбудила уголовное дело. Следственно-оперативная группа выезжала?

— Да срать они хотели на это все! — отвечает Юра. — Не было никого.

— А тебя как очевидца никто не искал?

— Да все им пофиг, этим следователям! Никакого следствия не было. Если Локи вырезали кусок груди — о чем говорить?! У него рана была с мой кулак. И на спине идет просто выхлоп — пуля прошла навылет. А потом в морге на Оранжерейной его сшили, чтобы все это замять. Скрыть, из чего стреляли. Миша, в натуре, довольно-таки широкий парень был в плечах. Его сшили — его стянуло. О чем можно говорить?

— Я это тоже заметил, — вздыхает Сергей. — Мишу стянули на 8–9 сантиметров. Он ниже меня ростом, но шире меня. Такое ощущение, что его не кормили. Как тряпочку стягивают — она становится меньше в объеме. Так и Миша. Когда я его в гробу увидел, сразу заметил: нет того, что было.

— Тарас, ты экс-милиционер. Все знают, что Мишу застрелили из огнестрельного оружия, которого якобы не было на вооружении у «Беркута». В интернете ходит версия, что это был эксцесс исполнителя. Милиционеры просто перезаряжали свои помповухи. Что ты об этом скажешь?

— Теоретически они могли это сделать. Оружие позволяет. Да и гвозди с камнями они к гранатам привязывают, чтобы людей калечить! О чем говорить? Но слухи всякие ходят.

— Какие?

— Честно говоря, вот блин, много кто говорит, — вступает в беседу Юра. — Я своими глазами не видел. И реально сожалею, что я этого не видел. Потому что увидел бы — достал бы уже. Информация доходит разная. И если от нее отталкиваться — стреляла в него телка. Почти в упор. Вышла из-за автобусов и выстрелила.

— Телка?

— Ну, женщина, проще говоря, — уточняет Сергей.

— Не, она не женщина! — взрывается Юра. — Она особь женского пола. Именно особь.

— Я тоже не назову женщиной, — говорит Сергей. — Извините. Это я так, сдерживаюсь. Сдерживаю эмоции. Но я буду мстить!

— Она не имела права! — почти кричит Тарас. — Человеку Бог дал жизнь, она не имела права ее забирать — жизнь человека. А она забрала.

— Ребята, а из чего она стреляла? Из пистолета?

— Смотрите, — вздыхает Сергей. — Пуля пробила щит деревянный, плюс грудную клетку, позвоночник — и вышла под лопаткой. Там у Локи отверстие пулевое. Разве можно такое сделать из пистолета? Пистолет разработан для ближней самообороны. Вообще, мне сложно разобраться. Когда вход пули где-то в серединке, а выход — под углом вниз, когда видно, что здесь круглое отверстие, а снизу — уже наискось, смазано, как бы выход по коже. Как бы вы раздираете, видно след…

— Ты это сам видел?

— Нет, на фото в интернете.

— А тело Миши ты осматривал?

— Нет, я тело не видел. Я бы в морг не доехал, у меня бы нервы сдали. Просто это мой… ну, мой брат. Мы с ним всегда были вместе. Если бы меня туда пустили, я бы либо сознание потерял, либо придушил бы кого-то. Он больше для меня, чем родной брат. Когда забирают кусок жизни, отрывают кровное, вы сами знаете — человек становится неадекватным…

— Люди говорят, из обреза она его убила, — шелестит Юра. — Но я не могу сказать, что я верю до конца. Скорее всего, это было ружье охотничье какое-нибудь. Ведь с такими пулями на кабана ходят. На самом деле все это сейчас пробивается. Собирается информация по максимуму, чтобы уточнить, реально ли стреляла она. Есть у нас свои каналы. Пусть она это знает. Откуда бы она ни была. Мне без разницы — из Украины, из России. Она никуда не денется.

— А если это не она?

— Если это не она, тогда будут гореть они все.

— Судя по словам людей, сколько ей лет?

— До тридцатника где-то.

— Как думаете, почему именно его убили? С одной стороны, говорят — пуля-дура. Но как- то слишком странно выглядят эти убийства, учитывая национальность погибших. Миша Жизневский — белорус, второй погибший, Сергей Нигоян, — армянин…

— Они оба были очень активными, — после паузы отвечает Юра. — А власти выгодно убивать активистов. Тех, кто реально делает дело. Кстати, у нас в УНСО людям из нашей организации запрещается выходить с шевронами (знаки различия) на баррикады. Это для того, чтобы по шевронам нас не вычисляли снайпера.

— Просто была еще такая инфа, что наняты люди из России, которые занимаются специально отстреливанием и похищением активных участников Майдана, — объясняет Тарас. — Потому что украинские спецы отказались заниматься таким грязным делом — убивать людей. А работать надо по самым активным, которые входят в организации. Например, в УНСО. А еще сплетничают, что Россия поставляет сюда нашим правоохранительным органам гранаты: свето-шумовые и слезоточивые. Но вы не думайте, что мы против какой-то национальности. У нас в «Самообороне» есть и ингуши, и чечены.

— Вы не забывайте, что сюда понавозили, блин, всяких рож беспредельних помимо якобы доблестной милиции! — взрывается Юра. — И, конечно, чудится всякое. И провоцируется всякое. И ходили раздавали маски, обработанные эфиром. Якобы защитные…

— Кто ходил? Когда?

— Когда начались только массовые движения на Грушевского, мы стыкались с «беркутами» лоб в лоб. Когда они максимально закидывали нас гранатами и было очень много покалеченных людей. Тогда и начали ходить псевдомедики и псевдоволонтеры и раздавать маски, обработанные эфиром и всякой дрянью. От которых люди теряли сознание.

— А возле Украинского дома тоже такое было?

— Да. Когда мы выпускали этих вот вэвээшников. Хотя, честно говоря, могли их затоптать в пух и прах.

— Ну, они дети просто, — вздыхает Тарас. — Не старше 19 лет…

— Наш отряд тогда дал им выйти — стали, щитами сделали коридор. Именно потому, что дети.

— Да, а мне тогда «чайку» дали попить, — вспоминает Сергей. — Я его выпил — и у меня сердце как схватило! Пошел к медикам, говорю — мне плохо, а они мне дали водички попить, и все! И после этого мы ни этих медиков, ни этих волонтеров не видели!

— Давайте все-таки вернемся к Мише. Он вам рассказывал о том, почему из Белоруссии в Украину уехал? Почему дома столько лет не появлялся?

— Лучше об этом спросить его семью, — отвечает Сергей. — Мы знаем то, что он нам рассказывал. Но я не могу это озвучивать. Это, по сути, блин, реально надо спрашивать у его семьи. Они все расскажут, все опишут. По большому счету, он просто был несправедливо обвиненным человеком. Вот и все. Он просто реальный герой, который родился в Беларуси, а погиб за Украину…

— Не знаю. Не знаю, как сказать… — подключается Юра и заходится в жестоком приступе кашля. — Простите, простудился… Ну не имею я права это озвучивать. Он этого не рассказывал почти никому. Я сейчас скажу, а кто-то использует ему во вред… Он вообще был Лешей. О том, что он Миша, это он рассказал мне и ребятам. Ну вот почему-то сошлись мы с ним. Он же всех нас, когда мы на Майдан пришли, в отряд подтягивал…

— Локи доверял только тем людям, которые за ним пойдут, — объясняет Тарас. — Он знал, что мы будем ему спину прикрывать, а он — нам. Он доверял тем, с кем был близок.

— Да, Локи был душой компании! — говорит Сергей.

— Не просто душой, — уточняет Юра. — У него был тот огонек, который должен быть в каждом сердце. То есть в любой ситуации, даже когда были замесы с этими милициантами, он всегда умудрялся шутить. Даже там. Юмор всегда был при нем.

— Да, он из любой ситуации находил выход, — подтверждает Сергей. — Он был очень сильный.

«Он просто реальный герой, который родился в Беларуси, а погиб за Украину...»

«У Яценюка не обморожены и не ранены ноги. Он чистенький. А мы?!»

Мы опять молчим. Люди в кафе смотрят на нас выжидающе. Во взгляде читается: давайте новые подробности!

— Маленький, надо поесть, — хрипит Юра.

— Не могу, — отвечает Тарас и дрожащими руками берет бокал пива.

— С выпивкой надо завязывать, — говорит Юра. — Расслабились — и хватит.

— Ребята, у вас уже психоз, — говорю я. — Возьмите пиццу.

— У нас нет психоза, — отзывается Сергей. — У нас сейчас уровень спокойствия… в данный момент… очень высокий. Когда доедет мой брат, когда он будет похоронен в родной земле, я найду того, кто его убил.

— Я лично туда залезу, на баррикады, и посмотрю, что они сделают, — сквозь кашель бормочет Юра. — Мне без разницы.

— Тем, кто стоит по ту сторону баррикад, им будет горе! — восклицает Сергей. — Они переступили свою черту. Я вам просто одной фразой скажу: пусть они знают, что они тоже смертные. Мы смертные — они тоже.

— Весь отряд пойдет за мной, все готовы идти, — продолжает Юра. — И честно сказать, они начали гражданскую войну. Не мы. Они реально начали гражданскую войну.

— Парни, вы сейчас о ком конкретно говорите? О «Беркуте», о власти, о русских?

— А, честно говоря, уже неохота разбираться, — отмахивается, Юра. — Понимаете, вот во Львове есть «беркута», написавшие рапорт об увольнении. Я знаю женщину, которая находится на Майдане. А ее муж, «беркутовец», пьет холодное молоко, чтобы не выходить и не стоять против нас. А остальные вышли и стоят. У них гранаты. Да мы их и без гранат сделаем. Вот вы знаете только про три смерти. Это официально. А люди говорят, погибло уже 16 человек. Если они уже на самом деле не следят за своими действиями. Если они начали беспредел. Какой может быть мир? Вот вы журналист. Вы мне скажите, поливать водометами людей — это нормально?

— Мы боимся за жизнь тех людей, которые на Майдане стоят, — включается Тарас. — Это девушки, женщины. Сегодня видел людей с детьми на плечах! Они показывают детям, чтобы они видели историю.

— Может быть, все-таки политики договорятся. Вот президент предложил Арсению Яценюку стать премьером…

— Я в политику не вмешиваюсь, — говорит Сергей. — Но людей буду защищать до последнего.

— Я не собираюсь уходить, — отрезает Юра. — Меня не интересует ни Тягнибок, ни Яценюк, ни Кличко. Я не собираюсь уходить до тех пор, пока все… Ну, я не буду материться… Пока все п… которые калечили, которые провоцировали, чтобы калечили, и которые этим управляли, пока они не получат свое. Реально, пока мы их не поразрываем. Вот когда мы их поразрываем и мы будем знать, что после этого ни одна тварь не полезет внаглую бить женщину, убивать пацанов…

— Либо старикам головы ломать, — подхватывает Тарас.

— Вот тогда я успокоюсь, — продолжает Юра. — Сыграю, наконец-то, свадьбу — и все дела. А пока … мы не уйдем.

— Проще говоря, Арсений Яценюк-премьер — это не повод уходить?

— Стоп! — взрывается Юра. — А на хрен мне этот президент? Я не хочу его видеть. Или что они передеребанили портфели, нашли место Азирову в этом… в бимбе, в этой голимой в ЦВК. Или где там? На хрен пусть ломятся из страны. А если оппозиционеры нашли себе возможность пристроить, извини за выражение, свою попу, то пусть они ее мостят в другой обстановке.

— А что это за слухи, что сотникам платят?

— Вранье! Сколько я здесь нахожусь, я не видел, чтобы кому-то платили. Все стоят за идею.

— Ну ты пойми! — вдруг переходит на «ты» Тарас. — Они нашего брата убили. Мишу отпевали в Михайловском соборе 26 января. В этот день ему должно было 26 лет исполниться. Луценко, Яценюк, Руслана — это пиар. У Яценюка не обморожены и не ранены ноги. Он чистенький, она чистенькая. А мы? Посмотри на Юру! Он ранен, простужен — еле ходит. У нас у всех ноги или черные от гранат, или отморожены. У нас весь отряд еле живой…

— Юр, не надо жаловаться, — вступает в разговор Сергей. — Мы же решили, что не уйдем — значит не уйдем!

— Знаешь, мы в последнюю ночь перед смертью Локи долго лежали и не спали, — глухо продолжает Тарас. — И я говорю: давайте по последнему анекдоту расскажем и будем спать. А потом Миша вдруг сказал: «Тарас, а ты сделаешь мне памятник во весь рост?» А я так и ляпнул: «Локи, без проблем! Я тебе сделаю шикарный памятник». И тут тревога. Мы подхватились. А моя девушка (она со мной была) начала щелкать фотиком меня и его. А потом мы пошли. Я когда узнал, что он умер — чуть себя не проклял. Накаркал!

— А меня не было, я на работу уехал… — тихо говорит Сергей. — Бросил его…

— Это я виноват во всем! — хрипит Юра. — Если бы я знал. Если бы я только знал… Я бы не поднимал его по тревоге. Ни за что!

У меня нет больше вопросов к этим ребятам. Стоит ли говорить с этими мальчишками, которые заигрались в войну и уже потеряли друга? Спрашивать их о целях и планах «Правого сектора»? Какими они станут, если переживут Майдан? Как сложится их жизнь в дальнейшем? Заживут ли в их сердцах полученные на Грушевского шрамы?

Позже, в интервью ТСН, Тарас сообщил: «Я уверен, что в Мишу стрелял „Беркут“». Почему он пришел к такому выводу? Созвонившись с ребятами, мы узнали, что в их распоряжение попало видео, на котором видно, как из помповухи милиционера, который стоит напротив Жизневского, вырывается фонтан искр. А это, теоретически, может говорить о том, что спецназовец использовал боевые патроны. Впрочем, сказанное — всего лишь версия.