Блеск медалей и гром оваций не дают увидеть и услышать, как за пределами спортивных сооружений величественной столицы Олимпийских игр течет обычная жизнь. Как местные жители просто идут в магазин, в кафе, в церковь или под венец. Журналисты «Репортера» побродили по тем местам города Сочи, которые не покажут по телевизору

—Время обнимашек! Обнимайтесь, если вы видите себя на экране! Так будет теплее, — бод­рый голос Ивана Урганта разносится по всему стадиону. До официального начала церемонии открытия еще больше часа, но «Фишт», несмотря на прохладный вечер, уже забит почти битком. Только на трибунах пустует несколько секторов: их оставили для спортсменов-олимпийцев, которые сядут сюда после парада. В ожидании действа, которое начнется символично в 20 часов 14 минут, на стадионе поют народная Пелагея и неоднозначная группа «Тату». Когда-то они пропагандировали нетрадиционную любовь между девушками-подростками, а теперь выступают перед 50 главами государств с песней «Нас не догонят». В России все совсем не так страшно, как вы ожидали, словно говорит эта парочка представителям иностранных СМИ.

Пока на стадионе идет концерт, под трибунами развернулся полевой буфет. Вокруг столиков с горячим чаем и сэндвичами снует черный пес — еще одно живое доказательство, что об Олимпиаде рассказывали слишком много страшилок: угрозы уничтожить в Сочи всех бездом­ных собак не осуществлены. На территории олимпийских объектов псов осталось множество. Они вполне безобидны, даже дружелюбны. Во время лыжной тренировки еще до начала Игр один даже решил поприветствовать проезжающих мимо олимпийцев: гавкнул — «здрасьте», мол, но спортсмены не оценили — пожаловались. Теперь пес обитает около горной медиадеревни, где его подкармливают местные любители животных. Другого четвероногого друга прогнали из гостиничного номера, к которому он уже порядочно привык, — пришлось уступить жилье немецкому журналисту: немец категорически отказался делить жилье с собакой.

— Если вам неудобно сидеть, вполне возможно, вам просто надо встать с медали, — продолжает развлекать народ Ургант. — Ее нужно надеть на шею, и вскоре вы поймете зачем!

Через минуту весь стадион озаряют огоньки — в нужный момент каждая медаль загорается своим цветом. Итальянский журналист лет тридцати одобрительно аплодирует:

— Я был на открытии Олимпийских игр в Турине. Правда, не как журналист, а как обычный зритель. Я тогда учился в университете, и мы с приятелями приехали из Милана. Вроде недалеко, но мы перепутали поезда и едва не опоз­дали. Кажется, именно во время той Олимпиады я решил, что хочу быть спортивным журналистом. Но, конечно, даже не предполагал, что спустя восемь лет буду на Играх в России. Кажется, я вообще тогда о России ничего не знал. Ну, кроме того, что здесь живут очень красивые девушки.

Организаторы церемонии как раз и постарались заполнить пробелы в знаниях иностранцев. И хотя многие фишки по ходу представления были понятны только россиянам, гости вполне смогли оценить красоту и замысел спектакля.

— Эта церемония не хуже, чем в Лондоне. Не уверен, что лучше, но однозначно на уровне, — обмениваются впечатлениями несколько американцев на выходе со стадиона, где их ждет грандиозный фейерверк: 3,5 тысячи залпов.

— Мама, я ничего в жизни красивее не видела, — девочка восторженно дергает маму за руку. Не остались равнодушными даже охранники из кортежа президента — вместе с другими секьюрити они держат в вытянутых руках телефоны и снимают салют.

— Получилось гораздо круче, чем на репетиции!!! — кричит молодой человек и дарит проходящим мимо девушкам сделанные вручную бумажные цветы.

***

Из зеркальных дверей желто-белого здания, над центральным входом которого написано «Зал торжественных бракосочетаний», выходит сосредоточенный молодой человек. Он худощав, у него ввалившиеся щеки, он устало щурится на солнце. Его зовут Михаил.

— Некоторые хотят жениться именно в день открытия Олимпиады, — говорит он. — Для них это что-то значит. Люди вон и в войну женились… Все равно надо свой род продлевать. Но для меня дата не главное, мы поженимся в мае, когда будет тепло. Пока мы строили Олимпиаду, подустали, надо отдохнуть. Наша служба работала с утра до вечера: я дорожный рабочий. А теперь смотришь, — он смотрит себе под ноги на асфальт, — и приятно. Приятно такую красоту видеть. Дороги — это моя специализация. Сначала мы с братом в Питере работали, а потом нас сюда прислали — Олимпиаду строить. Вот сейчас бегаю с документами, — показывает он белую трубку, — хочу квартиру взять в ипотеку.

— А что для вас дорога? — спрашиваю я его.

— Дорога — это жизнь. Она все связывает в стране. По ней едет скорая помощь, по ней бегают дети. Не будет дороги — не будет жизни.

Дорога поднимается в горку и переходит сквер, за сос­нами и пихтами которого виднеются церковные купола. Во дворе белой церкви солнечно и тихо. Старуха в фартуке пересекает двор и скрывается в храме. Там внутри заканчивается служба. Прихожан не больше 15. Среди них ни одной цветной куртки волонтеров, которыми пестрит в эти дни город.

— Давайте так: кто приехал на Олимпиаду? — весело спрашивает священник, когда служба закончена, люди расходятся, а с хоров еще звучат женские голоса. — В основном иностранцы, люди не православные. А среди россиян, по статистике, только 10% воцерковленных. Поэтому я не удивляюсь, что в эти дни прихожан не стало больше, — улыбается он в черную бороду. — Вы читали, что патриарх сказал об Олимпиаде? Я могу и свое мнение высказать. Какое вас интересует: мое или мнение церкви?

— Ваше.

— К спорту я отношусь очень хорошо, — расправляет он под рясой широкие плечи. — Очень люблю хоккей и футбол. Но олимпийское движение не поддерживаю. Это моя точка зрения. Я считаю, что вместе с ним идет возрождение язычества. Достаточно вспомнить, с чего оно началось, — с зажжения огня. Ничего против огня не имею. Но где его зажигают? На Олимпе. Понимаете? В священной роще Зевса. Понимаете? Зевса, — говорит он. В подсвечниках догорают свечи. — Ну, со свечей церков­ной-то вы не сравнивайте! Свечи — это наша молитва Богу. А факел… Еще раз повторю: не считаю, что огонь вредит душе человека, но саму идею Олимпиады не поддерживаю.

— Отрицаете?

— Не отрицаю. Просто в душе не поддерживаю.

Священник выходит во двор. Под белым портиком с полукруглыми колоннами, на которых выдолблены кресты, ангелы тихо льют из каменных кувшинов в каменные же чаши солнечную пустоту. У кого-то здесь может появиться щемящее чувство, которое возникает там, где тенисто и пусто, особенно когда знаешь, что в десяти минутах ходьбы блестит на солнце море, растут пальмы, струится прямо по улице очередь в магазин Bosco, торгующий одеждой с олимпийской символикой и сувенирами, а в приобретенных в нем цветных куртках по аллеям города-курорта снуют люди. Похоже, что эта церковь с ее двором сегодня единственное место в Сочи, где нет и намека на то, чем живет город.

Этот священник любит спорт, но идею Олимпиады не поддерживает

У Bosco на солнце жарится автомобиль — гладкий, черный и дорогой. Мелкие вмонтированные лампочки волной проходят по его обтекаемым фарам. Такой же волной спадают крученые провода с уха на затылок двух мужчин в костюмах, стоящих перед машиной, сцепив ниже пояса руки. Бесстрастными взглядами они провожают прохожих.

Фонарные столбы заклеены голографическими стикерами. У фонтанов, у скамеек, под деревьями, у дорог — практически на каждом шагу дежурят полицейские и казаки. Двое мужчин, окинув неприветливым взглядом черный автомобиль и его охранников, переходят дорогу. Обоим лет под шестьдесят. Они останавливаются перед небольшим зеленым квадратом газона, из которого торчат белые буквы «Сочи-2014». На газоне растут пальма, мелкие цветы и свернутые в зеленые загогулины мелкие кустики.

— Леша, знаешь, что это такое? — спрашивает один, одетый в тельняшку и потертую джинсовую куртку. — Это во, — он выставляет вперед носок неновой туфли, потом заводит его за другую ногу и вытирает сзади о брючину. — Тут протерли, а там, — показывает на задник, — всю грязь оставили. А говорили: ни одного сочинца не оставят неудовлетворенным. Ничего подобного!

— Юра, а дома, которые понатыкали?— откликается второй, в теплом спортивном костюме черного цвета. Прищемленным пальцем с черным ногтем он показывает на многоэтажные башни.

— Да уродство! — соглашается Юра. — По сравнению с городом, в котором мы родились, это небо и земля!

— А кому они, эти дома, нужны? — спрашивает Леша, но явно не ждет от Юры ответа. — 30 этажей… — он прикладывает ладонь ко рту и задирает голову.

— А вот это… — Юра показывает на растительные загогулины, — все из Турции и Голландии привезенное. Посмотришь, этого всего через месяц уже не будет. А в шестидесятые у нас был зелентрест, они весь город озеленяли своими растениями.

— Юра, давай порадуемся!

— Леша, а я и радуюсь! Я объективно говорю: город сделали, свои плюсы в этом есть, и хоть все равно есть в этом какая-то показуха, плюсы минусы перевешивают.

— Юра…

— Леша, погоди-погоди, дай сказать. Я столько терпел, пока эта стройка шла. Да, давай подождем, но… вот раньше город был действительно городом. А сейчас… — и, махнув на загогулины, Юра снимается с места и увлекает с собой Лешу.

Молодой военный водолаз на набережной после проверки

Металлическая сетка, отгораживающая часть набережной, делит море и ту часть неба, до которой достает, на клетки. Между темными водой и небом сверкающая полоска желтого заката. До края заката мачтами достают круизные лайнеры, а вышка маяка заходит вглубь неба и оттуда мигает красным глазом. На новой плитке набережной лежит черный резиновый костюм. У сетки стоит молодой военный водолаз. Он разглядывает прохожих, не спеша прогуливающихся в ту и в эту стороны.

— А там под водой город, — говорит водолаз. — Там стеночка такая, и плитка красиво уложена. Кайф в сердце. Прямо стучит так сильно.

— И что вы там под водой ищете? — спрашиваю я.

— Что прикажут, то и ищем.

— А что приказали?

— Ничего. Просто проверяли.

— Это связано с антитеррористической безопасностью? Российские террористы, конечно, только по горам умеют бегать. Но чисто теоретически могут и в воде мину поставить, заминировать причал.

— Ха, интересный вопрос — что может сделать под водой террорист… Только нету тут никаких террористов, туда даже рыбки уже не плавают. Мы их всех депортировали.

***

День открытия Олимпиады. В просторном холле загса на диване сидят седой виолончелист в костюме и галстуке и пианистка с крупно завитыми черными волосами, хорошо прорисованными бровями и черным бантом у виска.

— …Мы, значит, сели в автокар, — тихим голосом продолжает мужчина, едва артикулируя. — И вот так, с ветерком, подкатили к этому ледовому дворцу, прошли через контроль и в ложу.

— Пары нет пока, — беспокойно крутит головой женщина.

— А ложа, Рита… Да, я в восторге был — ого-го! Посмотрел и сноубордистов, и этот… слоуп… стайл. Прыгали они, прыгали — там четыре горы. Поднимались на высоту 10-этажного дома. Это ужас, Рита! — Он весь собранный, локти прижаты к бокам, наверное, потому что привык держать виолончель, а большие руки свободно порхают перед лицом пианистки. — Повороты туда, сюда. Захватывающе! В фигурном катании я смотрел японца, — последнее слово он совсем съедает. — Стройненький, безукоризненный, гибкий — те-те-те. Наши, естественно, кричали: «Россия, вперед!» Но я что тебе скажу: это, конечно, живьем надо смотреть, там другая энергетика, чем по телевизору.

Из глубины загса в холл выходит еще один пожилой человек в костюме и в бабочке. Безукоризненно прямо он несет себя по красному ковру с круговыми бежевыми узорами, под люстрами, напоминающими литровые банки. Это Александр Александрович, заслуженный артист Кубани и солист филармонии. Когда появится первая пара, он будет играть марш Мендельсона. Он выглядывает в широкое окно.

— Сейчас ведь, если дороги перекрыты, им приходится выходить и идти пешком, — говорит он о женихе и невесте. — Некоторые хотят Вагнера, как в Америке, а некоторые Мендельсона, как в Европе. Эти захотели Мендельсона.

— А никакой русской альтернативы нет? — спрашиваю я.

— Можно сыграть Глинку или Чайковского. Но люди как-то их не понимают. У них есть такие помпезные мелодии. Просто очень грандиозные произведения, но их испол­няют оркестром, — говорит он. Впрочем, сегодня Сочи все равно услышит Чайковского на церемонии открытия Олимпиады. — А бывало, что и буги-вуги нам приходилось играть: пары разные. Приехали одни все в коже, зашли, пальцы веером. Запомнились, конечно, они нам больше всего. А бывает так, что мы предлагаем какую-то музыку, а пары говорят: «Ой, эту не надо, а то мы расплачемся».

— Сегодня открытие Олимпиады, — напоминаю я. — У вас хорошее настроение?

— У меня всегда хорошее настроение. Для этого надо побольше смотреть на солнце, небо и зелень. Сейчас у нас полиции много в городе. Они заходят к нам в квартиры, спрашивают, кто в них живет, проверяют документы. Мы понимаем, для чего это нужно. Потому что в квартирах могут оказаться террористы…

— Боитесь террористов?

— Почему боюсь? Как и все, могу сесть в автобус и взорваться. Террористы — это люди, которым платят из-за рубежа, у них одна цель — заработать… Нас недавно перед Олимпиадой администрация попросила выйти убрать на до­роге за дальнобойщиками бутылки, банки, кульки, — говорит Александр Александрович, и мне трудно представить его за уборкой мусора — человека в костюме, бабочке и с как будто проглоченным аршином внутри.

— Скажите, а когда к вам приходили домой полицейские проверять документы, вы, наверное, не в бабочке были?

— Боюсь, что нет… Я был в домашнем. Может быть, даже в трусах… Но они не один раз приходили. Одни были из Новгорода, другие из Орла. Но каждый раз я приглашал их выпить чашечку кофе. И сами они были очень вежливые. А один говорит мне: «Ваши сочинцы такие приветливые, что я уже во время обхода пять чашек выпил. Больше не могу».

В дни Олимпиады город усиленно охраняется отрядами полиции и казаков

— Но наверняка год назад, когда тут шла стройка и пыль стояла столбом, вы не были такими вежливыми? — допытываюсь я. — А сейчас к вам съехались со всей страны. Может, вы просто считаете своим долгом произвести хорошее впечатление на гостей?

— За каждого сочинца я вам не скажу, но я, члены моей семьи и мои друзья всегда были вежливы. Конечно, люди долго терпели, пока шла стройка. Но сейчас достигнут определенный результат, и люди этот результат видят. И теперь наконец могут гулять по чистым тротуарам.

Звучит марш. В зал входит пара — невеста в бледно-розовом платье до колен и в туфлях на тонких каблуках, жених в белой рубашке с короткими рукавами.

— Вступают в брак граждане России… — произносит ведущая церемонии бракосочетания в красном платье. — В жизни каждого человека есть особенный день, и сегодня у вас именно такой: день рождения вашей семьи.

Смычок ходит по струнам скрипки, Александр Александрович успевает мне подмигнуть. Рита сидит у пианино с прямой застывшей спиной. На середине мелодии вступает и она, а в конце ее подхватывает виолончелист.

— Ищенко Ольга Владимировна, — представляется невеста, впервые по фамилии мужа. — Я переехала в Сочи специально из-за Игр. Олимпиада — большая практика для человека, который, как я, занимается организацией праздников. Я тут устроилась в управление культуры и потом… познакомилась с этим мужчиной. — Она дергает мужа за край куртки и вертит головой, пучок ее темных волос красиво переливается стразами.

— Вы беременны? — спрашиваю я.

— Да, — отзывается она, хотя складки платья почти скрадывают ее живот. — Мы не знаем, кто у нас будет, УЗИ не показало. Но мы хотели, если будет мальчик, назвать его Федором. А когда мы сейчас зашли сюда, нас перепутали с другой парой и спросили у мужа: «Вы Федор?» — и я сказала: «Только Федором назовем».

— А что, Олимпиада для вас действительно такое грандиозное событие?

— Для меня это… наверное, возможность показать, на что мы способны, — говорит муж. — Мы как страна.

Виолончелист Александр Александрович, заслуженный артист Кубани и солист филармонии

***

«Ласточка» приходит на железнодорожный вокзал Красной Поляны. Волнистая крыша станции, подкрепленная с фасада металлическими перекладинами, накрывает огромное стеклянное строение. Дима и Кристина — жители близлежащей деревни Медовеевка — удивленно разглядывают новую конструкцию. И не одни они, но и иностранцы, прибывшие в Поляну на «Ласточке». Они идут по набережной реки, застроенной торговыми центрами, гостиницами и кафе. За железным парапетом течет холодная вода. Горные вершины покрыты снегом. Снег лежит и на каменных берегах. Торговые центры светятся вывесками с названиями брендов. Из гостиничных труб идет дым.

— Когда мы узнали, что страна выиграла Олимпиаду, мы обрадовались, — говорит Дима. Ему около тридцати. Глаза голубые, темные волосы доходят почти до плеч. — Думали, будет больше туристов, улучшится инфраструктура. Но потом начался строительный ад. В леса зашла техника, пошли самосвалы, начались пыль и грязь. Через наше село возили камни, трубы, два года в этом раньше тихом месте постоянно шли эшелоны КамАЗов. Было очень много аварий. А еще много приезжих рабочих,
которые создавали очереди в магазинах и своим видом — грязные, уставшие — вгоняли в депрессию. На время стройки туризм умер. Но люди, конечно, подстроились и тупо зарабатывали деньги, сдавая рабочим жилье. Потом пошли страшные слухи: что перед Олимпиадой в магазинах закончатся продукты, что все олимпийские объекты будут охранять кадыровцы, а возле каждого двора поставят автоматчика. Сейчас, когда всего этого не случилось, у меня такое чувство, что есть какое-то лобби, которое хочет всех напугать, подлить масла в огонь.

— А что это за лобби?

— Точно не знаю, но вроде тех людей, которые фотографируют знак Олимпиады на фоне грязи. Когда они хотят пустить слух, они его размещают в соцсетях и муссируют… А мы как раз поехали, закупили тушенку. А вчера заходили в «Перекресток», спокойно купили продукты и поехали домой по чистым улицам, по ровной дороге, по новой развязке. А тушенку мы уже съели.

— То есть раздражение ушло, и вы теперь можете сказать, что оно того стоило?

— Раздражение ушло, когда мы увидели бонусы, — говорит Кристина. На ней шапка и шерстяные лосины с черно-белыми узорами.

— На этом этапе мне сложно сказать, стоило оно того или нет. Просто это свершившийся факт, — подключается Дима. — У нас и до этого все было хорошо. Но, по крайней мере, интуиция мне подсказывает, что все разовьется, потому что это строили не дураки. У меня есть опыт работы в бизнесе. Время покажет. Ко мне приезжают друзья из Европы кататься, и они как потребители тоже говорят, что у этого горного кластера есть будущее, потому что здесь крутая инфраструктура для отдыха.

— Но кто заполнит все эти помещения, когда Олимпиада закончится и многочисленные гости разъедутся по домам? — Я показываю на другой берег реки, на новые здания.

— Сейчас в торговых центрах аренда очень дешевая, — отвечает он. — И это окупается. Но надолго ли? У нас возникали мысли зайти туда со своей продукцией, но побоялись, что не справимся.

— Да, вложишься в ремонт, — подтверждает Кристина, — а завтра тебе скажут, что аренда будет три тысячи стоить. А народу нет. Но я зашла в торговый центр, а там мыло — прованское. И я подумала: конечно, это образ­цово-показательное место для моего краснополянского мыла.

— Прошлое закончилось,— итожит Дима. — Три года над нами всеми висел этот эгрегор негатива. Но уже не хочется его вспоминать.

***

В деревне Медовеевка в небольшом доме Димы и Кристины пахнет мылом. Стены сверху донизу заставлены его брусками — с анисом, шалфеем, мхом, эвкалиптом. На полочках, переливаясь медовым и карамельным цветом, стоят бутылочки, заполненные гелями и шампунями. Это краснополянское мыло, бизнес Димы и Кристины. Варят они его сами. Во дворе строящаяся мыловарня. На диване сидят две женщины — мама Кристины и мама Димы. С ними две девочки — дочки Димы и Кристины: Милана трех лет и Влада — пяти. Все смотрят телевизор.

Родители Кристины и Димы с внучками — трехлетней Миланой и пятилетней Владой

— Милан, сейчас тебе покажут, ради чего мы в пробках стояли, на лыжах не катались и без света все лето сидели, — обращается к младшей дочери Дима. — Вы с Владой все спрашивали: «А что это такое — Олимпиада? А почему ее все ждут?» Вот теперь вы увидите, что это такое.

— Ты представляешь, — говорит ему Кристина, — они все недавно построенное будут принимать как должное — и этот железнодорожный вокзал…

— …и десять подъемников, — подхватывает Дима. — Их поколение будет расти во всем этом и считать, что так и должно быть.

Объявляют о начале церемонии открытия.

— Влада, ты видишь, они сейчас показывают всему миру, какая мы страна — Россия, — объясняет старшей дочери Кристина. — Какие тут люди живут. Какая у нас природа. Какие озера.

— А Путин смотрите как утеплился, — говорит мама Димы, когда на экране появляется президент в черной куртке.

— У него там еще бронежилет, товарищи, — замечает в ответ мама Кристины.

Звучит гимн. Обе мамы подпевают: «…хранимая богом родная земля…»

— Влада, видишь, флаг своей страны несет самый сильный спортсмен, — объясняет Дима. — Они будут соревноваться друг с другом.

— Милана, скоро Грузия пойдет, — говорит мама Крис­тины. — А твоя бабушка из Грузии, — это она про себя.

— А потом Таджикистан, — обращается к девочке другая бабушка. — А твой папа родился в Душанбе.

— Наверное, все таджики и узбеки, которые работали тут на строительстве, сейчас у себя на родине сидят у телевизоров, — говорит Кристина.

— А Барак не приехал… — с сожалением замечает мама Кристины.

— Наши сейчас пойдут, — призывает к тишине другая бабушка. — Сейчас русские будут.

— Ура! Ура! — хлопает в ладоши мама Кристины. — Я за Россию! Я патриот!

— Бабушка, патриот — это же машина, — останавливает ее Милана.

— Это у нас машина была — УАЗ «Патриот», — объясняет мне Дима. — Нет, Милана, патриот — это человек, который любит свою страну.

Путин на экране улыбается. Идут русские. «Ура! Россия, вперед!» — негромко кричит мама Кристины. Все остальные молчат, просто смотрят.

— Видишь, мы пошли строить в Сибири города, — говорит Кристина Владе, когда на экране идет ролик о зарождении России и обо всей ее истории, которая привела к строительству стадиона «Фишт». — Кузнецы — вон, видишь? А это Петр Первый строит флот… Бондарчук… Куценко. Корабли — видишь как строят? О, Александрова! Бероев… Электричество, видишь, появилось. Перестройка. А войну не показали.

— Влада, не спи! Пять лет ждала, потерпи еще немного! — говорит Дима, заметив, что старшая дочь засыпает на полу. — Терпи, Милана. Терпи.

— Папа, а что будет потом? — спрашивает она.

— А мы не знаем, — отвечает Дима. — Мы с мамой сами видим Олимпиаду первый раз.

***

В глубине Сочи, куда не забираются лишь единичные туристы, в музейном саду среди прочих цитрусовых, вереска, гранатов, олив, киви и живых сакур растет большое дерево с округлой кроной. Крону подпирают узкие стволы, за которыми невозможно разглядеть основного ствола — несущего. С веток свешиваются то мандарины, то апельсины, то грейпфруты, а то таблички, на которых написано: «Гагарин», «Терешкова», «Пан Ги Мун» и т. д.

Экскурсовод, стоящая перед деревом в вишневом пальто с большой пуговицей в виде морского штурвала, рассказывает, что к «Дереву дружбы» — так оно называется — сегодня приходили 11 гостей Олимпиады из Кореи. Узнав, что многие известные люди, общей численностью 600 человек, делали дереву прививки, они захотели тоже его привить — все 11, но по отдельности. Им не разрешили.

— История этого дерева началась в 1933-м году, — заводит экскурсовод историю, которую сегодня уже рассказывала много раз. Рассказывала она ее и вчера, и неделю назад. И почти каждый день в течение многих лет. — Но не было бы «Дерева дружбы», если бы не было этого сада. Никто его не сажал. Здесь работал ученый Зорин, его целью было создать морозостойкий сорт мандаринов. 80 лет назад он посадил на этом месте дикий лимон, а потом начал прививать разные сорта — прививал, изучал, опылял. И сегодня на дереве растут сочинские мандарины, итальянские лимоны, американские грейпфруты, испанские апельсины, непальские померанцы, грушевидные апельсины.

— А сердце у него есть? — спрашиваю я.

— Простите, что?

— Сердце у этого дерева есть?

— Собственного ствола у него нет, поэтому, наверное, и сердца нет. Но, зная биологические особенности этой культуры, ученый Зорин сделал все, чтобы продлить жизнь этому дереву. Он стал подсаживать молодые деревца, скрещивал их с корневой системой старого, и каждое молодое дерево помогало в питании старой веточке. Сейчас вы видите перед собой сложный растительный организм, у которого 16 корневых систем. Зорин знал, что здесь, на севере субтропиков, жизнь цитрусовых не такая долгая, как на их родине, и он сделал все, чтобы его дерево прожило 80 лет. Значит, ему хорошо.

Если посмотреть на дерево сверху, возможно, оно напомнит один из куполов голографического Китеж-града, показанного на церемонии открытия Олимпиады. Но к дереву — зеленому наследию города-курорта Сочи —тянутся и другие нити ассоциаций с только что открывшейся Олимпиадой: его прививали представители практически всех стран, команды которых сегодня участвуют в Играх. Оно может стать и символом послеолимпийского Сочи — в нем 16 корневых систем, ровно столько направлений, по словам Ольги Козинской из градостроительного совета города, может охватить «туристический продукт, производимый Сочи». А вот что будет с деревом и городом дальше, пока никто не знает. Наверное, их будущее зависит от прививок и от их количества.