В 1949 году французский священник отец Пьер купил дом недалеко от Парижа. Он хотел помочь людям, которые после войны остались без крыши над головой. Сил на ремонт у Пьера не было, а потому идея зависла. Позже он познакомился с бывшим заключенным, который хотел свести счеты с жизнью. Отец Пьер предложил ему сделку: «Если не передумаешь — убьешь себя позже, а пока помоги тем, кому ты нужен». Вместе они привели дом в порядок. Так была создана первая община, где бездомные вместе работают и помогают друг другу обрести смысл жизни. Одна из таких общин вот уже 10 лет существует в городке Винники подо Львовом. Корреспондентка «Репортера» прожила в ней неделю, чтобы понять, что мотивирует людей, опустившихся на самое дно, бороться с собой за возвращение к нормальной жизни

По ту сторону

— Пани Леся, там женщина плачет. Ей подарка не досталось, — кто-то из волонтеров указывает на неопределенного возраста женщину, одетую в несколько засаленных курток и салатового цвета шапку с помпоном. Содрогаясь всем телом, она обливается ручьями слез. Из беззубого перекошенного рта вырываются нечленораздельные стенания.

— Успокойся. Не плачь. Сейчас все разойдутся, дадим тебе подарок, — говорит пани Леся. Эта молодая стройная женщина с мягкой улыбкой — директор общины «Оселя».

А расходиться никто не спешит. Несколько десятков обезображенных нищетой и пьянством лиц тревожно и выжидающе смотрят на тех, кому еще несколько минут назад дружно улыбались.

В сквере у Пороховой башни, где каждый четверг жители «Осели» и волонтеры раздают горячие обеды, сегодня собралось до полусотни человек. Увидев знакомую машину-«пирожок», желающие получить свою порцию супа быстро выстроились в длинную очередь и стали невпопад петь колядки. Сначала раздают подарки — теплые шарфы, конфеты и мандарины. Вот один такой пакет получает бабушка, замотанная в коричневый платок. Дрожащей рукой она сует подарок в потертую торбу. За ней — женщина лет 30 с потухшим и рассеянным взглядом. Она ведет за руку пятилетнего мальчика — похоже, они берут уже второй подарок. Мама забирает пакет у ребенка, проворно прячет его в сумку, и они снова пристраиваются в середину очереди.

Последнюю коробку с подарками волонтеры приберегли в машине — для тех, кто придет позже. Разливают суп. Манящий запах расползается по скверу.

— Принеси мне супу, бля! — пронзительно пищит явно нетрезвая женщина в грязно-розовой дубленке и затягивается сигаретой. Кому адресовано ее требование — неясно. На соседней лавочке милый старичок, передвигающийся при помощи двух палочек, укладывает в многократно залатанный рюкзак литровую банку, куда он только что перелил свою порцию супа.

— Ужас какой! Это же безобразие, — слышу за спиной чей-то возмущенный голос. — Я всю жизнь в поле пахала, а этих за просто так кормят! Нужно работу им какую-то организовать, а не поощрять их, тунеядцев!

Каждый новенький в общине понемногу работает на разных направлениях, включая кухню, а потом выбирает себе занятие по душе

Кто говорит, рассмотреть не успеваю — внимание отвлекает шум на раздаче. Желающих разобрать остатки подарков оказалось слишком много. Вместо очереди — давка.

— Не хотите цивилизованно, значит больше никому ничего не дадим, — говорит пани Леся. Машина заводится и уезжает.

Сквер быстро пустеет. Женщина в салатовой шапке покачиваясь уходит по голой аллее. Обеими руками она крепко прижимает к себе подарок. Полученный от тех, кто и сам когда-то в отчаянии приходил сюда за бесплатной едой.

Живем и думаем трезво

— Уважаем всех без исключения членов общины и не берем чужих вещей без разрешения, — вслух читает одно из правил жизни в «Оселе» симпатичный парень с татуировкой на шее. Китайские иероглифы на его коже означают «Уважение». Саше 23. Четыре года назад он сбежал из родного города, два месяца жил на вокзале во Львове. Сашина мама выпивала, поэтому воспитывался он на улице. Попал в плохую компанию — вышибали деньги у младших, хулиганили, воровали.

У парня условный срок за групповой налет. Вырваться из всего этого, говорит, не мог. Тем, кто порывался, могли связать руки-ноги — и в озеро. Потом доставали и предупреждали, что в следующий раз оставят на дне. Впрочем, Саша и сам был не против умереть — несколько раз резал вены, но всякий раз его кто-то спасал. Сегодня он пришел на собрание «Осели», чтобы поддержать своего друга Богдана. Саша теперь живет в социальном общежитии. На жизнь зарабатывает перетяжкой мебели. Готовится в этом году все-таки сдать школьные экзамены и поступить учиться на дизайнера.

— Собственным трудом зарабатываем на свое содержание, помогаем людям беднее нас, не воруем и не занимаемся мошенничеством, — следующее правило читает Женя. Его грубые пальцы покрыты глубокими темными трещинами. Женя часто смотрит в пол и почти никогда не улыбается. В «Оселе» он на испытательном сроке. Если продержится еще неделю, сможет тут не только работать, но и ночевать. А пока он спит в ночлежке для бездомных. Жене 57. Последние четыре года он живет на воле. Впервые так долго, с тех пор как в молодости попался, украв на заводе машину кирпича.

— Ценя честь и достоинство каждого из нас, не вступаем на территории общины в сексуальные отношения (за исключением семейных пар), — теперь читает Славик, ему под 50. Все еще заметно, что когда-то он был привлекательным мужчиной. Но время лишило его бодрости, вспыльчивый характер — ровного носа, а алкоголизм — зубов. Рассказы Славика о себе — это исключительно воспоминания о своих женщинах. Из-за них и начал пить. После очередного развода продал квартиру за девять тысяч евро, шесть из них отдал другу, чтобы тот в Польше купил пару машин на перепродажу. И вот — ни денег, ни жилья, ни друга. Зато женщины в жизни Славика есть до сих пор.

— Стараемся конструктивно и миролюбиво разрешать конфликты, не проявляя агрессии в любой форме, — это правило зачитывает 12-летний Максим. Мальчик улыбается. Ямочки на его щеках и по-детски закругленные зубы заставляют окружающих умиляться. Он живет в «Оселе» со старшей сестрой. Когда-то они обитали тут вместе с родителями. Но, выбирая между детьми и бутылкой, мама выбрала второе. Правда, иногда, пьяная, звонит в «Оселю», но где и как она живет, дети не знают вот уже полтора года.

В холодную пору каждый четверг жители «Осели» раздают горячие обеды нуждающимся

— Живем и думаем трезво, не употребляем спиртных напитков, наркотиков и других веществ, изменяющих сознание, — произносит немолодая женщина с броским и неаккуратным макияжем. У Аллы добрый взгляд. Она не смотрит в листочек — правила жизни в общине за проведенные здесь восемь лет она уже давно выучила наизусть. Все это время Алла не пьет и старается не вспоминать свою жизнь на улице.

Эти люди — жители общины взаимопомощи «Оселя». Они обитают в пригороде Львова, городишке Винники. Здесь в одном из дворов стоят две желтые хаты: в первой когда-то был подпольный грекокатолический монастырь, вторую достроили недавно своими силами. «Оселе» уже 10 лет. Сегодня в ней живут, работают и заботятся друг о друге 23 человека. Еще пятеро — коллектив сотрудников. Каждый понедельник они собираются вместе на застекленной веранде и обсуждают, как прошла неделя.

— Богдан, мы даем вам еще один шанс. Только вы должны сами решить, нужен он вам или нет, — уже в третий раз повторяет пани Леся. Это она следила за порядком на раздаче еды и подарков у Пороховой башни. Это она объяснялась с ГАИ, когда на прошлой неделе один из жителей «Осели» на общинной машине случайно сбил пешехода (к счастью, не насмерть). Это она взяла под свою опеку Максима и его сестру, когда социальная служба лишила их маму родительских прав. Пани Леся — идейный основатель «Осели». И если «Оселя» — это семья, то пани Леся тут и мама, и папа.

Сейчас она обращается к мужчине, которого мне не видно. Слышу лишь его голос. Голос человека в годах. Говорит он невнятно, разобрать слова трудно. Богдан прожил несколько лет в «Оселе», потом нашел работу — ремонтирует счетчики воды в районе. Переехал в социальное общежитие «на Угорской», во Львове. Это тоже часть «Осели» — такой себе переходной этап перед началом самостоятельной жизни. Вот только не все с этой самостоятельностью справляются. Недавно Богдана заметили с бутылкой водки. На первый раз простили, но обязали повторно пройти курс терапии в группе анонимных алкоголиков. Спустя две недели Богдан ходить туда перестал.

Благотворительный магазин «Осели» в Винниках пользуется большой популярностью

— Давайте договоримся: вы снова будете посещать терапию, а мы, — пани Леся взглядом окидывает всех сидящих в круге, — если община согласится, разрешим вам остаться. Что скажете?

— Благодарен вам за все. Но прошу дать мне две недели, чтобы я нашел себе отдельное жилье. Потом я уйду.

Собрание окончено. На лицах большинства застыло недоумение.

Стежок за стежком

Стежок за стежком, быстрыми и уверенными движениями женщина лет 45 подшивает последние сантиметры на новой обивке дивана. Это Инна. В «Оселю» она пришла восемь лет назад. Швея по образованию, Инна незаменимый работник «тапицерни» — так в «Оселе» называют мебельную мастерскую. «Осельчане» реставрируют старую мебель либо на заказ, либо для продажи в благотворительном магазине. Кроме трудотерапии это еще и один из основных источников дохода общины.

— Начинала с простых вещей, потом антикварную мебель реставрировала. Тут один поляк был, Зенек, он показывал, а я себе поэтапно все зарисовывала, — Инна говорит по-русски, но придает словам какое-то украинское звучание. — Теперь за полчаса могу диван перетянуть. С каждым годом берусь за все более сложные заказы.

Инна прячет за ухо прядь длинных вьющихся волос. У нее выразительные серые глаза. Она кажется мне красивой.

— Многие не верят, что я была бездомная, что пила. Я 20 лет пила, — лишь беззубая улыбка выдает страшное прошлое.

Инна пила и бродяжничала больше 20 лет. Теперь она снова обрела семью и любимую работу — мебельная мастерская держится на ней

Родилась Инна в Казахстане. Туда семью ее матери выселили из Украины во время раскулачивания. После смерти родителей Инна воспитывалась в интернате. Закончив его, уехала в Иваново учиться и работать на швейной фабрике.

— Жила я нормально. Была даже кандидатом в мастера спорта по лыжам. Семья у меня была. Но из-за водки все потеряла. Муж выпивал, и я с ним за компанию. Остановиться сама не могла. А как развелись, свекровь детей у меня забрала.

— А сколько детей? Двое?

Инна грустно улыбается и показывает мне пятерню:

— Пятеро. Все девочки. Старшей уже 24, младшей 19. Ее я даже понянчить не успела.

После развода Инна уехала в Украину. Во Львове год жила у крестной своей матери.

— Она инвалид І группы. Опекунша пенсию ее забирала, но ничего не оплачивала. Долги были за газ, за свет, за воду — все отключили. Я с девчонками на базаре подружилась, они орехи продавать привозили. Забирала у них мешки со скорлупками — печь ими топили. Жили при свечах.

Летом Инна поехала «на буряки» в Тернопольскую область. Заработала хорошо — три мешка сахара и $300.

— Этого как раз хватило бы за все заплатить, прописаться и документы мне возобновить. Приезжаю — двери новые. Звоню — квартира продана. До сих пор не знаю, куда опекунша сбагрила крестную. Все больницы обходила. Делать нечего — пошла на базар, сахар продала. Ночевать побрела на вокзал, больше идти было некуда. Там же в буфете поела, 100 грамм выпила. На следующий день выползла в центр. Это как раз был четверг. Смотрю, около Пороховой башни еду раздают. Встала в очередь. Там познакомилась с Аллой (мы с ней потом вместе в «Оселю» пришли). Со Степаном, которого позже родственники нашли и забрали домой, и с Димой — он на голову немного больной был: три месяца дома, пока за ним наблюдают, потом убегает бродяжничать. Видно, нравилась ему такая жизнь.

— А тебе?

Инна смотрит на меня, приподняв одну бровь, что значит твердое «нет».

Мастера «Осели» могут дать вторую жизнь любой, казалось бы, ненужной вещи

— В центре, на Валовой, раньше дом был заброшенный. Сейчас он развалился, но пока стоял, мы с Аллой там жили. Недолго жили. Местный молодняк накурится-напьется, адреналина им хочется. Налетали и тупо били нас. Развлекались так. Пришлось уйти. Нашли гараж пустой, обтянули тканью изнутри. С утра, в три-четыре часа, выползали, пока все спят, собирали бутылки, металлолом. К девяти часам — в приемный пункт. Еще были знакомые в банке — выносили нам макулатуру: 10–15 коробок, каждая по 30 килограммов. За кило давали 20 копеек. Вот у нас до ста гривен в день и набиралось. Тратили на сигареты, водку. Каждую неделю в баню ходили.

— Каково это жить вот так?

— Не надо думать ни о чем. С утра пошел, сдал себе на сто грамм. Опохмелился. К вечеру — на автопилоте. Некоторые еще попрошайничают. Я тоже ходила по трамваям. Говорила, что я бездомная, что документов нет, что живу где придется, и просила дать на опохмел. Давали. Бабульки особенно — за правду давали, домой приглашали, кормили, одевали. Было и по-другому, — Инна заминается. — Но я не из тех девочек, которые в угол забиваются: сразу в стойку и в обиду себя не давала. Била хлопцев, которые в два раза больше меня были.

— А как вырваться?

— Этого надо хотеть. Зимой 2006 года в центре был палаточный городок для бездомных: три палатки МЧС. Мы там отогревались. А после нас позвали в Винники дороги чистить от снега. Отработали, зашли в «Оселю» поесть, помыться. И я осталась. Вот с 27 января 2006 года я здесь, с того же дня больше не пью.

— И что, ни разу не срывалась?

— Нет. Нас тогда в «Оселю» из палаток пришло пятеро. Удержались только двое. Мне сразу объяснили, что тут нельзя употреблять наркотики и алкоголь. Если это правило нарушаешь — отправляют на Кульпарковскую лечиться, во второй раз — отлучают на полгода, в третий — выгоняют раз и навсегда. Не хочу больше пить.

— А чего хочешь?

— Детей найти хочу. Все время о них думаю: где они, простят ли меня? Искала их в Facebook. Была одна девочка похожая. Написала ей письмо. Но она не ответила. Может, это она и есть, раз молчит. Может, старше станут — поймут.

Шеф-повар

Дзин-н-нь. Звон небольшого настольного, но вполне внушительного колокола проникает во все уголки дома. Так в «Оселе» зовут есть.

В уютной столовой на двух столах — по большой супнице. Каждый сам накладывает себе столько, сколько хочет. Сегодня на обед рассольник, пшеничная каша и жареная рыба.

— Андрюшенька, было очень вкусно! — убрав тарелку в мойку, благодарит повара Инна. — Только в следующий раз огурцы на терке три, пожалуйста. Жевать нечем.

— Да, это я что-то не подумал. А ведь и сам такой же, — смеется Андрей. Уже 10 месяцев он шеф-повар «Осели». Готовит с запасом, на 35 человек. Меню выдумывает сам. Помогает ему молчаливый Олег.

В мастерской начинали с реставрации антикварной мебели. Специально нанимали человека, который научил «осельчан» делать это правильно

На Андрее практически всегда белый халат. Ходит чуть прихрамывая и опираясь на трость — ноги больные. Он чем-то похож на актера Олега Янковского. Только лысый. Когда-то на машине он случайно сбил человека. Пока военная прокуратура разбиралась в деле, у него от нервов выпали волосы.

В «Оселе» Андрей уже полтора года. Столько же не пьет. Предыдущие восемь лет жизни, говорит, потерял зря.

— Я двух жен похоронил. У первой заражение крови было, у второй рак желудка. Со второй мы 20 лет прожили. Умерла в 2004 году.

А я запил снова. Тогда дочке нашей, Сашеньке, 14 было. Приходила ко мне: «Пап, ты опять пьяный», — и плакала. До того напивался, что засыпал на улице. Попал в больницу с воспалением легких. Дочку забрала к себе семья ее одноклассницы. Мне жить было негде.

У Андрея российский паспорт. Получил его уже тут, в «Оселе», а до этого много лет жил без документов. В 1980-е по контракту поехал работать в Арсеньев, город недалеко от Владивостока. Строил свинокомплекс на полторы тысячи голов.

— Вернулись в 1993 году в новую страну. По дороге документы все потерял. Претендовать на украинское гражданство поэтому не мог. Скоро умерла мама. Тогда я впервые запил, — когда Андрей говорит о матери, от его шутливого одесского говора, которым он часто потехи ради приправляет свою речь, не остается и следа. Мы сидим на кухне, чистим картошку для завтрашней раздачи обедов у Пороховой башни.

— В Арсеньеве у меня все было: семья, жилье, хозяйство — 10 свиней, 150 курочек. Был маленьким куркульчиком. А тут… Жить негде — сестры от меня отказались, прописаться в материной квартире не дали. Одноклассник мой как-то встретил старшую сестру, так та ему сказала, что я умер давно. Работу без документов нормальную найти не мог.

Отсыпался Андрей в ночлежке, днем собирал бутылки и металлолом. Несколько лет жил у знакомой старушки, за которой заботливо присматривает до сих пор.

— Теперь я снова чувствую, что у меня есть семья. Меня здесь ценят, — Андрей доливает еще воды в миску с почищенной картошкой. — «Оселя» мне и с дочкой помогла отношения наладить. Сашенька приезжала уже несколько раз сюда вместе с парнем своим. Созваниваемся время от времени.

Душа

— Нет, он надо мной издевается! Как я буду выглядеть в этих штанах — я же утону в них! Найди мне нормальные джинсы, Мирон! — женщина под 50 уже полчаса перебирает одежду. У нее резкий голос, и кажется, что она сейчас то ли разрыдается, то ли начнет хохотать.

Небольшая комната Центра поддержки бездомных им. Ганса Кофоеда завалена вещами. На полу в черных мешках чистая одежда, которую раньше кто-то сдал в стирку. На стеллажах у стены сложены вещи пока еще ничейные: «Штаны», «Свитера», «Футболки», «Белье» — детским почерком подписана каждая полка. В углу гудят две стиральные машины.

В соседней комнате своей очереди в душ ждут 11 мужчин. Ежедневно сюда приходят не меньше 30 человек, живущих на улице. Здесь они могут помыться, постричься, поесть или даже просто посидеть в тепле, попить кофе, собраться с мыслями. Центр работает на средства, заработанные жителями «Осели», и частично — на благотворительные деньги. Еду для бездомных готовит ресторан по соседству. Главный в Центре — Мирон.

Простая черная футболка, темные штаны, когда-то белые кроссовки. На шее — серебряная цепочка. Немного сутулый, коротко остриженный мальчик с огромными глазами и длинными ресницами. Он с подчеркнутым вниманием слушает каждого, смотрит в глаза собеседнику и много улыбается. Ему скоро 30. Но выглядит он лет на 10 моложе.

Мама отказалась от него еще в роддоме. Вырос в интернате. Пробовал учиться в техникуме. Но не вышло — было слишком тяжело. После двух курсов бывший одноклассник привез Мирона в «Оселю». Это было почти 10 лет назад. Теперь он самый «старый» житель общины. За доброту и искренность его называют душой «Осели». У Мирона врожденное малоумие. Его сверстники с таким диагнозом редко становятся полноценными членами общества.

Чтобы продать больше книг, в «Оселе» проводили специальную гаражную распродажу «Повна скриня книжок»

— Наш Мирон — молодец. Пьяных не пускает. Остальным помогает, — на крыльце Центра невысокий мужчина лет 60 затягивается самокруткой из газеты — внутри табак, собранный из десятков чужих бычков. Это Иван, он уже четыре года живет без паспорта. Летом работает на стройке — там и ночует. Зимой у коллеги снимает комнату за 100 грн в месяц. В Центр приходит каждый день. Без жилья остался, когда жена укатила в Грецию. Документы сгорели. Нет документов — нет пенсии.

— А почему новый паспорт не сделаете?

— Нужно в соседний район ехать, в архив. А я все как-то откладываю на завтра да на завтра, — последняя затяжка уже обжигает Ивану опухшие пальцы.

На следующий день Мирон провожает меня на маршрутку во Львов. Все, кого мы встречаем, здороваются с ним.

— Хочу машину научиться водить. Я тут уже во дворе понемногу учусь. Работать — работаю, значит и ездить могу. А потом поеду в Ивано-Франковск родителей искать. Врач, который у мамы моей роды принимал, адрес сказал. Поеду туда.

— И что скажешь?

— В глаза хочу посмотреть. Нет, хочу, чтобы они мне в глаза посмотрели. Я-то их давно простил.

Молчим. Проходим мимо человека, который мочится прямо у дороги. От него несет перегаром и пóтом.

— Мой клиент, — говорит Мирон. — Живет где-то на даче заброшенной. Не ест, не моется, только вещи стирает. Сегодня тоже должен был прийти. Не пришел.

Ненужных людей не бывает

Из двери вываливается огромная куча вещей. Какая-то шуба, разноцветные тряпки, вешалки. У кучи есть ноги. Куча идет.

— Ух… — вещи падают на стол. Теперь я вижу, что за ними была невысокая хрупкая девочка. На ней зеленая дутая безрукавка, на руках перчатки с обрезанными пальцами.

У нее настолько худое лицо, что большие глаза и крупный нос выглядят чужими. Лесе за 40, но понять это можно, только если долго всматриваться в ее черты. А сделать это нелегко — Леся все время где-то бегает.

— Здесь у нас женские кофточки, — говорит она, достав из вороха, который только что притащила, яркий голубой свитер. Вешает его первым в длинном ряду одежды.

Олеся Саноцкая много лет работала волонтером. А потом взялась за создание «Осели». Ее кредо: «Если у меня все хорошо, значит я могу помочь кому-то еще»

Леся работает в благотворительном магазине «Осели». Он совсем недалеко от дома, практически через дорогу. В нескольких складских помещениях здесь располагаются магазин отреставрированной мебели, магазин книг и техники, а еще магазин одежды, игрушек, посуды и всяких других мелочей. Именно здесь хозяйничает женщина.

— Пойдем, покажу, как мы одежду сортируем.

Соседнее помещение завалено вещами буквально от пола до потолка. А потолок тут метров пять, не меньше. Одежду для продажи в магазине, так же как и мебель, «Оселе» отдают неравнодушные: кто приносит прямо сюда, кто оставляет в двух контейнерах, специально установленных в центре Львова, а те, у кого вещей очень много, вызывают машину на дом. Помогают перебрать и распределить это все несколько женщин, живущих по соседству.

— Смотри, Леся, какая кофточка! Может, Оленьке подойдет? — спрашивает одна из помощниц.

— Может, может, — взгляд Леси становится оценивающим. Она перебирает то, что женщины успели отложить для магазина.

— Та-акс, это… с пляжа. Я такое никогда не продам, — какая-то тряпка летит в отдельную кучку. Вещи, которые не продаются, «Оселя» сдает на килограммы. Так же поступают с макулатурой.

Возвращаемся в магазин. Помогаю Лесе и тоже несу какую-то одежду.

— Что это у вас? Юбочка детская? Дайте-ка, посмотрю, — покупатели буквально выхватывают вещи из рук. До вешалок доношу лишь одни штаны.

В магазине все время есть люди. Бродить здесь интересно, даже если не собираешься ничего покупать. Вот стеллаж с посудой: чашечки, блюдечки, даже целые сервизы. Дальше — полка с сумками. За ней — бесконечные ряды одежды.

— Лесюня, посмотри, идет мне это платье? — необъятная женщина в «леопардовой» куртке приложила к себе розовое платье и вертится перед зеркалом. Все, кто приходят сюда, хорошо знают Лесю и ценят ее советы.

— Пойдет, — кивает та.

Новоиспеченная хозяйка розового платья опускает 5 грн в прозрачный ящик для пожертвований. По закону, «Оселя» как некоммерческая организация не имеет права зарабатывать. Приходится делать так.

Славик в «Оселе» уже не в первый раз. Когда-то он лишился денег, жилья и близкого друга. Теперь о своей жизни рассказывает исключительно посредством воспоминаний о бывших женщинах

К обеду людей становится меньше. Выходим с Лесей на перекур и наконец-то можем поговорить.

У Леси трое детей: два сына и дочь. Сейчас они живут все вместе. Но еще не так давно дети воспитывались в интернате. Пока мама была в запое.

— Росла я паинькой. А потом в 18 лет родители умерли, и мы с братом одни остались. И пошло-поехало: пьянки-гулянки, машины-квартиры. Вышла замуж — родила — с мужем разошлась. То в ларьке торговала, то уборщицей была. А то как-то в платном туалете работала. Получала копейки. Раз зашел к нам туда иностранец какой-то с переводчиком. Он интернат местный спонсировал, ну я все разузнала у них и детей туда отдала. Виделись только в выходные.

Леся «не просыхала» лет 10. А потом, говорит, надоело.

— Поняла, что хочу другой жизни. Пошла в группу анонимных алкоголиков. Признала, что я алкаш. И получилось. Уже 14 лет не пью. Только, знаешь, на трезвую оно тяжелее как-то. Думаешь много, переживаешь. Но все равно не пить лучше, — Леся смотрит вдаль и улыбается. К нам вприпрыжку бежит ее дочь. Четвероклассница Оля — мамина копия, только еще меньше. У них даже прически одинаковые.

— У меня хата есть во Львове. Панельный дом, все дела. Только там жить невозможно. Брат все запустил до ужаса. Канализация даже не работает. На ремонт денег нет.

— А брат пьет?

— Лучше бы он пил! Свидетель Иеговы он! Как ни приду — промывает мне мозг. Не могу с ним общаться совсем. Вот и живем пока тут.

Лесю снова зовут — помочь женщине найти второй сапог от пары. Пока они вместе копаются в обуви, замечаю на одном из прилавков большой странный чемодан. На нем яркими красками нарисованы дивные цветы.

— Это у нас в сентябре была гаражная распродажа. Называлась «Повна скриня книжок». Разрисовали старые сундуки, чемоданы и продавали в них книги, — Леся уже выбралась из обувного завала. — У нас все в ход идет. Ненужных вещей не бывает. Так же, как и ненужных людей.

Несколько женщин, живущих по соседству, помогают перебрать принесенные неравнодушными людьми вещи

Можно делиться

— Заходи, это моя комната. Иногда я здесь ночую, — говорит директор «Осели» пани Леся, открывая одну из дверей.

Комната небольшая, но уютная. Пол устлан ткаными дорожками, два раскладных дивана укрыты клетчатыми пледами, на журнальном столике — ваза с печеньем и мандаринами. Пани Леся наливает зеленый чай из прозрачного заварника и рассказывает о том, с чего началась «Оселя».

— Долгое время я работала волонтером в детском клубе при церкви. Для меня было важно помогать кому-то. Может быть, потому, что моя родная тетя в свое время попала в психбольницу. В благополучной семье случилась беда. И меня мучали вопросы: почему так произошло? Могу ли я сама попасть в подобную ситуацию? А ведь могу. Каждый может, — пани Леся говорит об этом как-то слишком обыденно. Она выглядит моложе своих 44 лет. У нее есть собственная семья и уже даже внучка.

В 2001 году вместе с другими волонтерами пани Леся прошла стажировку в Польше, в общине для людей с зависимостями. Тогда и приняла решение организовать что-то подобное у нас.

— Я увидела, как человек с наколками на руках и нелегким прошлым может быть намного доброжелательнее, чем человек, у которого есть все. Что дает ему стимул к жизни? Я поняла, что хочу помогать людям находить этот стимул. И я была не одна. Сначала нас было двое, потом еще несколько человек. Мы создали организацию, сконтактировались с международным движением помощи бездомным «Эммаус», в которое сегодня входят уже 450 общин по всему миру. «Эммаус» не создает филиалов сам, но поддерживает инициативу на местах.

Благодаря помощи «Эммауса» община взаимопомощи «Оселя» получила в собственность дом с участком. Сделали ремонт, оборудовали жилые комнаты, провели канализацию.

— Сегодня община сама зарабатывает на свои нужды. Только зарплаты для сотрудников мы получаем от «Эммауса». И еще дополнительно часть денег на социальное общежитие, мастерские, «Осередок» дают разные фонды, частные лица, горсовет, — рассказывает пани Леся.

В 2012 году жителям «Осели» удалось заработать 770 тысяч грн. Это 57% от всех денежных поступлений. Потратили на жизнь общины в том же году чуть больше 586 тысяч грн. Остальные деньги пошли на акции солидарности.

— Нам также помогают общины «Эммаус» из других стран — передают гуманитарную помощь. Почти вся техника, которая у нас есть, оттуда. В 2012-м мы получили четыре машины с гуманитаркой из Кельна и Аланда. Еще нам передали грузовичок. Теперь мы на нем собираем вещи от жителей города.

Но люди — это не только помощь, но и проблемы. Когда городская власть выделила общине два этажа в общежитии бывшего завода «Полярон» во Львове, «осельчанам» пришлось побороться за человеческое отношение к себе со стороны возмущенных горожан.

— Какое-то время мы сотрудничали с квартирной комиссией. Помогли нескольким нашим получить квартиры: один афганец у нас был — на собрании объединения афганцев попросили подвинуть его в очереди, потом женщине с ребенком коммунальную квартиру выпросили, мальчику одному — комнатку. Затем в комиссии поинтересовались: «Сколько у вас еще таких?» А это же не от нас зависит! Тогда мы попросили общежитие. Часть его пустовала, люди жили через раз. Одно крыло отдали нам. Сообщества «Эммаус» из Швейцарии выделили нам деньги на ремонт. Почти все там своими руками делали. Но жители все равно против. Даже пикетировали мэрию, говорили Садовому (мэр Львова. — «Репортер»), чтобы забрал «этих бомжей к себе домой».

Условия жизни в «Оселе» — почти как дома. О чистоте в личных комнатах каждый заботится сам

Пани Леся доливает в уже опустевшие чашки еще чаю.

— У нас часто относятся к бездомным, как к подвиду людей. Но ведь все люди одинаковые! Многим сложно принять позицию «если у меня все хорошо — значит я могу помочь кому-то еще, могу поделиться». И это не значит дать денег, достаточно просто воспринимать таких людей как равных себе. «Оселя» — это ведь не приют для бездомных. Это объединение людей, которые делают одно дело. И, знаете, правда, что человек всегда сам выбирает свою жизнь. Но чтобы у него был выбор, должны быть такие организации, как наша.

Выходя из комнаты пани Леси, встречаю собравшегося было уходить из общины Богдана. Он пришел просить прощения.

— Погорячился. Я ведь когда квартиру пропил, на улице долго жил. Одну зиму прямо на работе ночевал, в каморке насосной станции. Летом — в палатке в лесу. А когда понял, что снова холодает, страшно стало. Хотел спалить все свои пожитки, купить билет куда подальше, напиться там с кем попало и драку устроить. Чтобы меня убили и выбросили в канаву какую-то. А в «Оселе» мне дали шанс. Вернулся к работе. Всю жизнь у меня работа лучшей подругой была. Не хочу снова все потерять.

На собрании в следующий понедельник Богдану разрешили попробовать снова.