Он спит в палатке на матрасе, свернувшись калачиком. К брезентовой стене прислонились его большущие валенки. Там же дорожная сумка. Из ее открытых карманов торчит зубная щетка и кучка салфеток.

— Как его зовут? — спрашиваю у главного по палатке. — Мне сказали, что он 20 февраля на Институтской был. Баррикаду строил и раненых выносил.

Мужчина растерянно пожимает плечами, не отрывая глаз от спящего.

— Не знаю. Он недавно у нас. Точно наш земляк — из Ровенской области. Он отоплением всю прошлую ночь занимался. Вы подождите минутку, я разбужу его — все сами расспросите.

Меня приглашают через 10 минут. Матрас уже сложен. А тот, кто спал на нем, ждет меня у буржуйки.

— Простите, что спал, — улыбается мужчина с ясным взглядом и грубыми руками, и я улавливаю свежий запах одеколона, которым он только что сбрызнул лицо. — На Майдане я сплю по два-три часа всего. Но этого хватает. Не спится как-то больше.

Мужчину зовут Анатолий Мотель. Впервые я увидела его ночью 22 февраля на улице Институтской. Тогда он бесцельно бродил вверх-вниз, осматриваясь вокруг. На его глазах 20 февраля погибли как минимум трое. Теперь, покачиваясь на стуле прямо напротив меня, он пытается вспомнить все, что было, и восстановить тот день если не поминутно, то хотя бы по часам.

— Мне за 50 уже, — начинает Анатолий. — Я не в Самообороне и, ясное дело, не в «Правом секторе» — туда я по возрасту не прохожу, а в Самооборону войти не успел. Приехал на Майдан утром «кровавого четверга». Живу в Рокитнянском районе с семьей, работаю на Львовщине. Столярным делом занимаюсь, много времени в лесу провожу. Там, где связи нет. Поэтому новости из Киева не сразу узнаю. Но когда услышал, что в Киеве 18 февраля происходило, не смог больше сидеть. Взял свою сумку дорожную и уехал в Ровно. Оттуда меня и других желающих в Киев повезли.

— А как же бронежилеты, дубинки, каски? — в обычной одежде Анатолий выглядит беззащитным.

— Думал, что все это на месте выдают. Уверен был, — вздыхает собеседник. — Правда, не все такие были. В автобусе я познакомился с мужчиной, у которого была мотоциклетная каска и две пары толстых перчаток. Одну он отдал мне уже в Киеве. На Майдан мы попали, когда светало. По ориентирам, которые выдали координаторы в Ровно, я нашел палатку Ровенской области в центре Майдана. Съел бутерброд. И тут началось. Никто не мог мне объяснить, что происходит. Вверху, — Анатолий оглядывается назад, пытаясь рассмотреть в окошке палатки улицу Институтскую, где и происходили 20 февраля основные события, — уже шел бой. Там что-то взрывалось, горело, кто-то кричал. Я начал собираться туда. Помню, как местный старожил с ухмылкой посмотрел на мои туфли и сказал, что боя они не выдержат.

— Который час был?

— Около семи утра. Часов у меня нет, на телефон я потом не смотрел и звонков не слышал. Времени словно не стало. Сначала я увидел обгоревшее пространство у стелы. Потом — как слева от Институтской жгут шины. Чуть выше по этой же улице наши строили новую баррикаду.

А выше стояли милиционеры. От них нас закрывала стена дыма. Я пытался помочь чем мог. Мы складывали камни в мешки. Они рвались. Камни рассыпались. Ноги буквально обжигало. Земля под ними так разогрелась от огня, что было трудно устоять на одном месте. Щиты, которые держали парни, раскалились. Я не знаю, как они их держали. Мне кто-то дал каску и респиратор. Спасибо ему. Потом в нашу сторону бросили гранату. Я перестал слышать. По инерции побежал назад, в сторону сцены. Там были стаканчики с молоком, соком, водой. Я выпил и побежал назад. Выстрелов в тот миг я не слышал. Но сверху с Институтской доносилось: «Врача, врача!» Парни, которые были рядом, прикрывшись щитами стали на колени и пели гимн. Все наши действия координировал ведущий с Майдана и сотник с мегафоном.

«Щиты выскальзывали из рук волонтеров, мокрые от крови»

По словам Анатолия, на Майдане было много людей в чистых касках и защитных очках. Зачем они им, если они не шли на передовую? Зачем приезжать туда, если не идти в бой? Ответа у него нет. Но этот вопрос его гложет до сих пор. Хотя прямо он об этом не говорит. Видимо, еще не осмыслил случившееся.

— К баррикадам свозили шины, я решил подняться выше, чтобы помочь. Милиционеров уже не видел. Между нами и ними словно образовалась нейтральная зона. А потом я заметил, что на аллейке, по правую сторону улицы, кто-то упал. Ранили. Оттуда навстречу мне бежали журналисты с криками, что чуть выше лежат трое убитых. Я увидел девочку, которая несла с Майдана тяжелые пакеты с лекарствами. Она падала. Киевляне, зачем вам эти скользкие аллейки-склоны? Знаете, как было страшно по ним взбираться? Мокрые — то ли от воды (перед этим милиционеры поливали с водометов), то ли от бензина, который выливался из бутылок с коктейлями Молотова, а может от крови. Я не видел тогда ее много. Я принес эти пакеты в гостиницу «Украина». Там уже был медпункт. Увидел залитые кровью столы. На нескольких лежали трое парней. Они были мертвы.

— Это было около 11 утра?

— Наверное. Может быть, половина одиннадцатого. Не скажу… Я снова вышел на улицу. Выше от гостиницы была стрельба. Среляли, кажется, отовсюду. И из гостиницы, и с крыши Октябрьского дворца, и с клуба культуры Кабмина.

— Вы так хорошо знаете Киев. Откуда? Вы же говорите, что только утром 20-го приехали в столицу…

— Я жил здесь долго, 10 лет. Естественно, помню все улицы и здания в центре города. Подождите, сейчас я вспомню, что было дальше…

На секунду мой собеседник замолкает. Он как натянутая струна. Глядит в одну точку, словно меня тут и нет. Самые страшные события на Майдане происходили именно с 10 до 12 часов.

— На моих глазах стреляли в троих, — продолжает Анатолий. — Вы знаете, как это, нести раненого? Он становится в три раза тяжелее. Девочки-волонтеры не могли сдвинуть раненых с места. Носилок не хватало. Парней укладывали на щиты. Под тяжестью одного из ребят короткий щит треснул. Да что там! Щиты выскальзывали из рук, мокрые от крови. Я не слышал свиста пуль. Стреляли не беспорядочно, а прицельно. Если не в голову, то в шею. А еще пули пробивали бронежилеты, — Анатолий достает из кармана пустую картонную коробку из-под патронов калибра 7,62. — Чернявый и очень молодой парень, которого я нес, был в бронежилете. Он был теплый. В нем была жизнь. Но лицо с каждой секундой становилось все больше похожим на воск. Если я увижу его фотографию, то сразу вспомню. Очень выразительное лицо.

— У раненых оппозиционеров было оружие?

— Из тех, кого ранили, я ни у кого не видел. Я видел другое — как стреляли в людей, которые пытались помочь другим раненым. Сначала в ногу, а потом в голову или шею. Скажите мне, зачем стрелять в раненого? Чем он может навредить? Пусть будет калекой, но живым.

Абсурд. Но чувствую: Анатолию неудобно от того, что он уцелел. Как и от того, что ранения у него легкие — контузия и царапины.

Он ведет меня на Институтскую. Улица гудит. Кое-где слышны всхлипы, порой переходящие в истошный плач.

— Это родственники, наверное?

— Возможно. Я здесь каждый день бываю. И все время кто-то плачет. Думаю, что и чужие люди тоже. Просто не могут оставаться равнодушными к этой трагедии.

Мы поднимаемся на самую верхнюю баррикаду. Ту, что у станции метро «Крещатик». Там еще несколько бойцов — охранников. Все они в «кровавый четверг» были на улице Институтской.

— Все началось после семи утра, — вспоминает угрюмый сутулый мужичок. — Говорят, что «Беркут» погнали с Майдана снайперы, которые были в гостинице «Украина». Вроде бы их в гостинице было двое. Заселились под видом журналистов-иностранцев еще в начале прошлой недели. Тот, кто стрелял по «Беркуту», сидел высоко. Может быть даже на крыше. Второй мог поселиться в угловом номере гостиницы. Оттуда хорошо просматриваются обе стороны Институтской.

— А их кто-нибудь видел?

— Их ликвидировали, — резко обрывает меня мужичок. — Я знаю кто. Но не скажу вам. Это солидарность боевая. Потому что, с одной стороны, они совершили преступление, а с другой — все правильно сделали. Как иначе?

— А куда дели тела?

Мой собеседник молчит. Молчат и сотрудники гостиницы «Украина». Говорят, что смены, которая работала 20 февраля, на работе не будет в ближайшие дни. А проверить, что несут клиенты в номер — телевизионную аппаратуру или оружие — они не могли.

— Это снайпер напугал и разозлил «Беркут», — возмущаются охранники баррикады. — Потом снайперы, видимо, дали милиционерам отойти выше по улице. А наши пошли в атаку и наткнулись на пули. Кровь играла. Страх ушел…

— От пуль негде было спрятаться. Они стреляли по рекламным щитам, деревьям, тумбе для цветов. Был момент, когда несколько парней спрятались за оградкой у банка «Аркада». Но стрелявший нашел их и там. Он все это время находился за стеной банка и выстрелил человеку в спину.

«Там мой друг, я его не брошу»

Почему на Институтской погибло так много людей? На этот вопрос ищут ответы не только эксперты, но и сами митингующие. Особенно те, кто выжил в кровавой перестрелке.

Зачем протестующие, вооруженные лишь палками, так рвались к баррикаде у станции метро «Крещатик»? Почему не побежали назад к Майдану? Большинство отвечают, что не могли бросить товарищей. Но есть и те, кто говорит о дезориентации и неорганизованности в рядах оппозиционеров. Когда «Беркут» отступил, со сцены (а также от сотников по мегафонам) поступил приказ идти вверх. Но когда группки активистов прорвались выше по улице, их уже никто не координировал.

— Они не знали, что делать. Сотники бросили людей, — говорят медики-волонтеры, которые видели ситуацию изнутри. — А те не хотели оставлять своих, раненых и убитых, поэтому не бежали назад. Кричали нам: «Там же мой друг!»

— Я ни одного сотника или лидера Майдана со сцены ни внизу, ни вверху улицы не видел! — подтверждает и Анатолий.

— Ни один сотник не погиб, никто из «Правого сектора» не погиб, — возмущается участник тех событий, который представился Василием (он охраняет баррикаду на Институтской). Погибли простые парни. Причем многие из них на Майдан приехали недавно. Не у всех были бронежилеты. А те, что имелись, не были рассчитаны на пули, которыми их убивали.