Город Львов. Состояние, в котором находится страна, пока еще называется «политическим кризисом». Местные протестующие разблокировали здание администрации. Впрочем, это только так называется — разблокировали. На самом деле все эти дни здесь работали прежние сотрудники, просто губернатор и его заместители сидели в других кабинетах. Акт захвата был символическим. Во Львове все поголовно за Майдан. Мэр Андрей Садовый, сам убежденный революционер, называет свой город «крепким тылом». Спрашиваю его, можно ли еще помириться. «Ну вот зубную пасту выдавили из тюбика — вы можете ее затолкать обратно?»

Накануне

Из воинской части на улице Стрыйской выходит отряд солдат внутренних войск и начинает разбирать баррикаду из покрышек, возведенную протестующими. Подходит бабулька с клюкой: «Это что же, Майдана больше не будет?»

Военные были окружены покрышками месяц — когда в январе начались столкновения на Грушевского, львовяне заблокировали выезд и не пустили солдат в Киев.

— Не было проблем сесть в бронетранспортер и развалить баррикаду. Но никакая самая лучшая идея не стоит человеческих жизней. Поэтому решили, что Львовский полк остается в пункте постоянной дислокации, — рассказывает пресс-секретарь части Вадим Голуб.

Сами военные тоже не горели желанием ехать в Киев.

— Они же там фактически пушечное мясо, стоят живым щитом между «Беркутом» и протестующими, — объясняет охранник Руся, тщедушный паренек лет 17–18.

Зато военнослужащие были нужны городу — они занимались охраной консульств, инкассаторских машин и наравне с милицией патрулировали улицы. Кроме того, львовянам уже надоело охранять солдат.

— Девять КПП, на каждый нужно хотя бы человек пять, — объясняет один из координаторов львовского протеста Отар Довженко. — Сначала люди приходили с большим удовольствием, потом им стало надоедать. Уже три недели прошло, вроде и войны в Киеве нет.

Поэтому комендант повстанцев Андрей Породько и генерал Юрий Алеров договорились, что можно уже отпустить солдат на службу. Не все поддержали это решение, было много желающих блокировать и дальше.

— Честное слово, мне проще договориться с генералами, чем с нашими радикалами, — говорит комендант Породько. — У нас тут, знаете, на двух казаков три атамана. Каждый, кто хоть две минуты постоял на баррикадах, считает, что я ему теперь должен в ноги поклониться.

Но все-таки договоренность была достигнута, и вот сейчас солдаты разбирают покрышки.

— Нехорошо получилось: мы построили, а они убирают, — говорит Отар Довженко. — Лучше бы наши ребята это сами сделали.

Общаюсь с грекокатолическим священником Вадимом Рудейко, который регулярно ездит на Майдан молиться.

— Церковь вне политики, — уверяет он. — Мы убеждаем обе стороны отказаться от насилия.

На следующий день в Киеве начинаются бои. На главной площади Львова идет прямая трансляция. Все, что на Майдане, можно слышать и тут: выступления на сцене, взрывы и выстрелы. Люди смотрят и молятся. Сначала одни пенсионеры, к вечеру — толпа.

Львов — Киев

Воинскую часть на Стрыйской заблокировали обратно. В подвале Преображенского храма на Краковской улице организован медпункт. Стоматолог Юрий Дмитришин организует «скорую помощь» в Киев. За три часа он собрал человек 20 медиков, четыре реанимобиля, один большой междугородний автобус и целую гору лекарств. Цель выезда — забрать раненых и доставить их в больницы Львова. «У нас они будут в безопасности».

— Нам без разницы, мы вне политики, — говорит Юра. — Мы будем лечить всех: и «беркутовцев», и милицию, если понадобится.

Юра вступил в ряды бойцов медицинского фронта после разгрома студенческого митинга.

— Я понял, что надо что-то делать. Но если врачи просто приедут в Киев, они потеряются. Нужен штаб.

Из Киева приходит информация о том, что скоро может быть объявлено чрезвычайное положение.

— Едем, все равно едем.

Выезжаем. Юра серьезен и сосредоточен — ни на секунду не отвлекается. Его телефон разрывается: он одновременно договаривается с кем-то из МВД о том, чтобы кортеж пропустили через блокпосты, с консульством о вывозе раненых в Польшу, с Автомайданом о том, чтобы нас встретили на въезде в город.

— За последние три недели я похудел на 14 килограмм, — говорит Юра. — Просто не успеваю поесть. Днем работаю, вечером обхожу больницы. Я вообще-то в челюстно-лицевой хирургии, могу операции даже в машине делать. Надеюсь, не понадобится.

Едем с мигалками. Как ни странно, нас везде пропускают, хотя въезд в Киев в эту ночь закрыт.

— Золотое правило: просто надо с людьми разговаривать, — объясняет Юра. — Со всеми можно найти общий язык, даже с президентом. Хороших людей больше, чем плохих.

Едем всю ночь, останавливаемся на въезде в Киев. Часть врачей остается в автобусе ждать раненых, часть на скорых едет в центр.

— Правильно сказал мой дед Петро: не будет незави­симой Украины, пока кровь не прольется, — говорит в машине молодой анестезиолог Остап.

Киев

Апокалипсис сегодня. Ничего общего с тем веселым «оранжевым» карнавалом, который был 10 лет назад. По всему кварталу слышны звуки молоточков: мостовую разбирают на булыжники. Улица на глазах превращается в черное месиво. В этом месиве, прислонившись к стенам домов, сидят люди в касках и со щитами.

Так называемый титушка в руках медиков-добровольцев. Активисты Майдана сначала прострелили ему ногу, теперь сами лечат

Дом профсоюзов еще не догорел. Струи водометов, дым, пламя — все видели эти кадры, но на месте, конечно, страшнее. Все ходят мокрые, с покрышками или еще каким-то материалом для баррикад. Со стороны Украинского дома слышны хлопки петард, взрывы гранат. И на фоне этих звуков: «Разумейте языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог» — стих из пророчества Исайи, который радуется приходу Мессии. Священник в рясе разбирает строительные леса старого дома на Михайловской и на плече несет доски на Майдан — торжественно, как крест на Голгофу. Над всем этим светится гигантский плакат с портретом Тимошенко.

Львовские медики сначала несколько растерянны, не знают, куда податься. Но очень быстро все организуется. Вообще, тут все организуется очень быстро, взаимопонимание у людей с полуслова.

В Михайловском соборе спят, едят, лежат прямо на полу — сюда ночью был эвакуирован медпункт из Дома проф­союзов. От Майдана, пошатываясь, поднимаются люди с легкими ранениями. Кого-то ведут под руки. К маленькому Трапезному храму подвозят, приносят и приводят раненых. Внутри семь операционных столов — за эту ночь на каждом из них сменилось несколько пострадавших с огнестрельными и осколочными ранениями.

Медсестра плачет:

— Дайте сигарету, у меня уже нервы сдают. Я такой героизм видела, это не передать. Ему без анестезии там зашивают, а он говорит: покажите фотографию дочери, мне так легче будет. И вот он смотрит на нее и говорит: «Я не хочу, чтобы она жила в такой стране». Ой, куда же мы будем бычки бросать? Возле храма нехорошо… Дайте пластиковый стаканчик.

Юра за утро отправил во Львов 12 «лежачих» и заполняет автобус «сидячими». На мини-бусе добровольца Пети едем на улицу Грушевского забирать медицинское оборудование из Парламентской библиотеки, где раньше была санчасть Майдана. Сейчас этот квартал под контролем власти, здесь нет ни одного человека. Туда нас пропускают, а обратно уже нет.

— Поймите, мы же медики, мы ни за кого! — пытается объяснять Юра.

— Мы тоже ни за кого, вы нас тоже поймите, — гаишник, угрожая автоматом, требует, чтобы мы вышли, силой забирает у водителя ключи, садится за руль и куда-то уво-зит машину. Интеллигентная девушка-волонтер, которая едет с нами, сразу звереет: «За что я плачу на­логи? Чтобы у меня машину отбирали?» Юра не впадает в панику и быстро звонит народному депутату Ирине Луценко, чтобы она ехала вызволять мини-бус.

Кровавый четверг

Юра уже во Львове и опять направляется в Киев. Он вывез 20 человек, из них шестеро уехали на лечение в Польшу: «Спасибо консулу — визу сделали за 15 минут». Если раньше революция ощущалась только в центре, то теперь она по всему городу: половина магазинов не работает, деньги обменять невозможно, метро не ходит. Атмосфера наэлектризована, в переполненном автобусе люди орут друг на друга.

В Михайловском соборе срочно освобождают место: «Сейчас уже с прошлой ночи никого нет, свежих везут». Быстро организуются машины, даже «лежачих» каким-то образом запихивают в легковушки. Очень много народу, и все делают что-то полезное. Это потрясает. Все откуда-то знают, что делать, куда бежать, куда что нести, где что брать. Как будто тут всю жизнь только и делали, что спасали раненых. Прибывают «свежие». Это тот самый день, когда погибнут минимум полсотни человек. Основной медпункт переместился в гостиницу «Украина» — туда ближе носить раненых. В здании Киевской администрации, где расположился штаб, щуплый бородатый парень на пианино играет джаз.

— Они были недалеко, метров 50 от нас, — рассказывает под музыку паренек из Киева. — Мы подошли, начали прикрываться щитами. Я говорю: давай уходить, а второй: давай стоять. Я говорю: тяжело, они сейчас стрелять будут боевыми, у нас ничего нет, щиты не помогут. Мы отошли до лестницы, пока отходили, двоих убили наповал, они лежали мертвые. Мне пуля вошла в карман куртки, через другой карман вышла. Сначала прошелся пару метров. Отошел немного, снял штаны, посмотрел — там не то что порвано, нормально разорвало. Ну, и меня отнесли уже в санчасть.

На Майдане кипит активность. Два полуголых человека в образе Тараса Бульбы стоят возле неработающих таксофонов и бьют в тамтам, призывая к бою. Снуют женщины с «Молотовым» в картонных коробках. С передовой, то есть со стороны Октябрьского дворца, выходят люди с черными от копоти лицами.

— Что там происходит?

— Людей убивают, — говорит 19-летний парень из Львова. Стреляют по головам. Я своего приятеля мертвым нашел, с которым учились вместе в кадетском корпусе. Я даже и не знал, что он здесь.

На Майдане плач Андромахи: жена «беркутовца» со сцены умоляет власть прекратить этот беспредел.

— Ты слышишь, «Беркут», голос своей жены? Вы слышите: она просит, а он все бросает и бросает. Ему это нравится! — комментирует ее выступление ведущий. Война XXI века — все слышно и видно, можно обратиться к врагам напрямую.

Парень в мотоциклетном шлеме, увалень с круглой добродушной рожей. Губы черные от копоти, потрескавшиеся. Рассказывает неторопливым распевом:

— Я, как и все, схватил коктейль Молотова и побежал на площадь. А затем поступила информация, что они готовы сдаваться.

— А вы из Львова?

— Нет, я из Полтавы! Приехал с друзьями, как увидели, что творится. После того как студентов разгоняли, в тот же вечер в поезд сели и прибыли сюда. И держимся полтавской сотни.

— А как команды отдаются?

— Каждый сотник на передовой может принимать самостоятельные решения, если наступают — так наступаем.

— Как зовут вас?

— Витя.

— А полностью?

— Виктор Викторович.

На Майдане выстраиваются ряды бойцов в касках и со щитами.

— Хотите — пойдемте с нами на передовую, — говорит мне командир львовской сотни. — Наденьте только оранжевую жилетку, чтобы мы знали, кого защищать.

Я охреневаю от того, насколько тут все просто, но на всякий случай не иду.

Боевая сотня начинает очередную атаку через горящую баррикаду

После боя

Как потом выяснилось, правильно сделала. В тот момент про снайперов еще не все знали. Сложно осознать, что все это время в двух шагах от Майдана шла ожесточенная перестрелка. Смерть была рядом, у всех на глазах, но никто почему-то не воспринимал ситуацию как опасную.

— Хотя я своими глазами видела 10 трупов, у меня не было в голове этих страшных снайперов, — рассказывает интеллигентная девушка-волонтер. — Я там на Институтской помогала передавать кирпичи. У меня было отличное настроение, ощущение братства со всеми этими суровыми мужиками. Я видела самоорганизацию, чудеса стойкости и упертости. Возвращаюсь — все расчищено, ровная земля, брусчатка положена аккуратными прямо­угольниками в стопочки. А потом мне сказали, что снайпер застрелил 75 человек. Оказалось, я с кирпичами стояла там, где все это произошло, только чуть ниже. А я это все не видела, не осознавала, хотя при мне несли трупы, раненых, я слышала, как со сцены кричали: «Врача, врача!» Я была как персонаж какого-то смешного фильма, рядом с которым все рушится, а он не обращает внимания.

К вечеру в Михайловский собор привезли трупы — много, около 20. Завернутые в пестрые клетчатые одеяла, они лежат на земле, их тут же на улице отпевают, какой-то мужик приоткрывает и фотографирует ранения. Девушка в красной шапке сидит на коленях и теребит картонную бирку на теле молодого человека, ее жениха. Совсем недалеко, на ступенях собора, проходит обучение всех желающих оказанию доврачебной помощи: как накладывать давящую повязку, как отличить венозное кровотечение от артериального, как прощупывать пульс. Очень обаятельный инструктор, говорит на русском. Бодро так, с шуточками и прибауточками. Занятия пользуются большим спросом.

Стрелять перестали. «Беркут» и милиция уходят из города. На Майдане воодушевление. Самооборона обменивается впечатлениями:

— Меня такая гордость за нашу нацию за 30 лет ни разу не переполняла.

— Да, со всей нацией тяжело воевать.

— Вот вчера — там днепропетровские казаки живут с нами в офисе — слышу, мужик говорит по телефону, а я в коридоре сижу отдыхаю. А он: «Иду по Майдану и хочу каждого из этих людей обнять и поцеловать. Девчонки молодые, красивые, в юбочках таких, в норковых шубах, с такими ногтями вот так брусчатку берут руками, ты понимаешь! А он говорит: это террористы!»

Я с удивлением выясняю, что ни после принятия Конституции, ни даже после отставки Януковича никто расходиться не собирается.

— А чего вы хотите? На каких условиях готовы уйти с Майдана?

— Отставка президента, немедленные перевыборы, люстрация, полная перезагрузка страны на всех уровнях, — отвечает Игорь, который три месяца назад бросил работу финансового консультанта в Волынской области, чтобы занять место в Самообороне Майдана. — А еще у нас есть один маленький каприз. Мы хотим, чтобы Янык…

— Что-что?

— Мы хотим, чтобы он умер, — снисходительно поясняет Игорь.

Майдан жаждет справедливости и наказания виновных. Причем этого хотят все: и интеллигентные киевляне, которые за эти три месяца не держали в руках ничего опаснее чайника с кипятком, и суровые ветераны Афганистана, и даже религиозный еврей Натан, который работает добровольцем в палатке медиков.

— Вас, кстати, не смущает «Слава Украине — героям слава!»? — спрашиваю я Натана.

— Смущает, конечно. Но большинство евреев в Киеве поддерживают протест. Вам это кажется странным?

— А что странного? — недоумевает молодая девушка из Львова, студентка медицинского вуза. — Не понимаю, при чем тут евреи, объясни, как это с евреями связано.

В той же палатке работает чеченка в хиджабе. Ее зовут Амина, она последние 10 лет жила в Одессе, а ее мужа держат в СИЗО по обвинению в покушении на Путина. Амина считает, что Майдан «удерживает Украину от сепаратизма» и что хорошо бы НАТО ввели войска на ее территорию. «Это был бы самый быстрый и адекватный вариант развития событий».

Приехали. Ваххабитка в хиджабе призывает НАТО в союзники.

Больше всего поражает архаичная убежденность всех этих людей в том, что кровопролитие с их собственной стороны было как бы законно. Никому не приходит в голову мысль, насколько осмысленными или оправданными были жертвы, стоило ли мальчикам переться туда, где заведомо убивают выстрелами в голову. Они герои, каждый хотел бы быть на их месте.

«Свободу надо завоевывать. Нация формируется в кровавой борьбе» — эту фразу я в разных формах слышала от разных людей. Причем интеллигентные киевляне, которые заваривают чай, разделяют этот пафос: «Мы сами ничего не штурмуем, это „Правый сектор“. Но мы не имеем морального права их осуждать, ведь они нас защищают, они за нас умирают, они наша армия». Все это, конечно, вызывает большое уважение, но понять это в XXI веке, честное слово, сложно. Такое ощущение, что они три месяца ждали этого момента и уверены, что уж теперь-то, когда сбылось предсказание деда Петра, наступят счастье и процветание.

Григор, ветеран Афганистана (у афганцев в Самообороне отдельная палатка) ведет меня в гостиницу «Украина» — по его словам, там никого не осталось, можно зайти в любой номер и лечь спать. Это не совсем так. Вообще-то гостиница работает, там даже живут иностранные журналисты, и мародерства нет. Но лобби внизу занято госпиталем и полевыми кухнями, а в части номеров в очень скромных условиях живут медики.

Григор утверждает, что сегодня утром вычислил снайпера. По его словам, это некто из 713-го номера по имени Рамазан, «или что-то еще чеченское». Якобы Самооборона по наводке Григора уже задержала его и допрашивает. Я не уверена, что это правда. Вообще, вокруг этих снайперов за несколько часов уже успело сложиться множество мифов. Кто-то говорит, что это переодетые в украинскую форму россияне. Кто-то — что стреляли вообще не с «Украины», а с других зданий на Институтской.

Спрашиваю, где в гостинице можно поспать, меня заботливо отводят на третий этаж. «Только тихонько, там в предбаннике мама спит, которая только что тут сына потеряла, вы ее не тревожьте». В дальней комнате, сменяя друг друга через два часа, отдыхают медсестры. Я укладываюсь на коврике.

— Эй, не спи на полу, там тянет. Ложись со мной вальтом. Ложись, ложись, не е…и мне мозг.

К утру никого уже нет, я одна в номере.

Победа

Баррикада на Институтской. Бойцы стоят со вчерашнего дня.

— На глазах у меня парня в спину застрелили. Кровь брызнула, как камень в воду упал. Он как очередью шел. Мы сидели минут, наверное, пять — не знаю, там казалось как вечность уже. Оттуда перебежками перебрались за колонну, сюда, где не простреливается. А потом вот сюда, вот на это место. И снайпер начал укладывать там всех. Человек десять точно положил. Голову опасно было подымать. Может, не насмерть, но уносили всех. Двух снайперов я точно знаю, они с гостиницы стреляли. А вон дом голубой, окна маленькие — оттуда два снайпера лупили тоже. И вон с той крыши, с посада, этих мы видели хорошо в бинокль. У них мощный прицел — два километра. Мы тут заняли позиции и больше уже туда старались не ходить. И так до сих пор вот здесь. По очереди пошли отдохнули, уже заготовили себе коктейли Молотова, баррикаду хорошо обложили, и так на месте и стоим, возле флага нашего. Никто заднего хода не дал, все только вперед. Когда в бой идут, не смотрят, кто откуда, а главное — занять позицию. За волю, за свободу, за правду — у нас есть стимул идти, а у них — за деньги. А сейчас деньги куда?

Украинский парламент под контролем новых силовиков

— А на каких условиях разойдетесь?

— Не знаю, как Майдан решит. Наше дело — занять позицию. Чтобы всем людям было хорошо. Чтобы правосудие было, а не как в Хмельницком, где депутат человека задавил и ему дали четыре года условно и три года лишения прав.

Судмедэкспертиза на улице Оранжерейная. Прощание с киевлянином Сашей Плехановым, студентом-архитек­тором, погибшим в ночь на 19-е. Обычная семья из спального района. Мать — бухгалтер в Левобережном охотничьем обществе, отец — русский, бывший военный. Саша был не совсем обычный. Он был из породы тех зануд, которые садятся за первую парту и мучают преподавателей.

— Типичная картина — лекция закончилась, препод говорит: «Какие вопросы?» Ни у кого, конечно, вопросов нет, все хотят домой. Но тут с первой парты раздается голос: «А вот как вы считаете?..» Ну, понятно, опять Плеханов умничает. Это многих даже раздражало. Он всегда хотел во всем разобраться досконально, очень всем увлекался. Ходячая энциклопедия, очень начитанный, «Илиаду» наизусть цитировал.

— Сначала Саша скептически относился к протестам, — вспоминает Аня, его девушка. — Ему казалось, что людям просто нравится участвовать в большой движухе. Но потом он решил сам во всем разобраться. Стал ходить на митинги и разговаривать с самыми разными людьми: с бомжами, предпринимателями, пенсионерами. После того как 30 ноября жестко разогнали студентов, его мнение сформировалось. Он сказал, что не может больше сидеть дома, и стал активным участником Майдана. Он не был никуда записан — ни в какую сотню, ни в какую организацию. Он был сам по себе.

— Саша увидел на Майдане другую страну — честную, добрую, где все друг другу помогают. И он отдал жизнь за то, чтобы мы жили в этой стране, — говорят студенты, с которыми учился погибший.

На баррикадах Саша, по словам друзей, много химичил, придумывал технические изобретения. «Вот катапульта, чтобы „коктейли“ швырять, — наверняка его рук дело».

Самым близким другом Саши был пацифист Вася, они вместе учились на архитектурном факультете. У Васи очень религиозная мать Людмила, которая категорически запретила сыну участвовать в боевых действиях.

— Я пыталась и на Сашу повлиять, говорила, это не по-христиански. Я сама на Майдан хожу, бутерброды режу, еду приношу. Но палить нельзя.

Саша всегда уважительно относился к чужому мнению, всегда с интересом всех выслушивал и поступал по-своему.

—У него никогда не было метаний, — вспоминают однокурсники. — Купил себе бронежилет — выяснил в интернете, где это лучше всего сделать напрямую, без перекупщиков. Мы так смеялись, все примеряли его, проверяли на прочность.

Все, кто знал Сашу, утверждают: он не был романтиком-фанатиком. Все, что он делал, было абсолютно сознательно. Саша отличался способностью последовательно и ясно формулировать мысли и всегда мог объяснить, зачем он что делает.

— Я тоже ему говорил: «Зачем эти коктейли Молотова?», — рассказывает Вася. — А он отвечал: «Ну вот, смотри, два месяца мы тут сидели, пели песни, читали молитвы — и ничего не добились. Как только перешли в наступление — сразу очень большой прогресс: отмена драконовских законов, отставка премьера». Поэтому он считал, что надо атаковать. Понимаете, он был очень рациональным человеком. И он не верил в Бога.

О том, как Саша погиб, ничего не известно, свидетелей пока найти не удалось. Известно только, что это было где-то на Грушевского и что это был выстрел в голову. Впрочем, это и так становится понятно, когда на отпевании открывают гроб.

Отец не может оторвать глаз от изуродованного дырой лица.

— Я же с ними не жил, я его год не видел! Я и не знал, что Санька на баррикады ходит. Сам бы я никогда туда не пошел. Но если бы знал, что там мой сын, я бы его прикрыл.

В тот момент, когда гроб опускают в могилу, становится известно, что Янукович подписал соглашение с оппозицией: возвращение Конституции, перевыборы и т. д. На фоне человеческой трагедии это кажется очень мелким событием.

Поминки проходят в банкетном зале дешевого ресторанчика в спальном районе. Грубые мужики из Охотничьего сообщества с трогательной неловкостью выражают свои соболезнования: «А сейчас слово передается нашему коллеге такому-то…»

— Я не хочу этого мира! — стучит кулаком по столу Сашин отец. — Нам мир уже не нужен. Эти хмыри, которые там договаривались, — они нам не нужны. Тягнибок этот, Клык, Сеня Кролик — они нам не нужны вообще. И Яныка вверх ногами. Нам нужно всех их положить! Нужно страну полностью перевернуть, чтобы молодые пришли. Молодые, которые в рабстве никогда не были, как мы с вами! Они за власть борются, а наши сыновья умирают. Я этого мира не хочу.

Их личное горе так странно вдруг переплелось с политикой. Толстая тетка в черном вдруг, плача, говорит собравшимся:

— Рада проголосовала за Конституцию 2004 года, 386 голосов. Что-то меняется в Украине. Слава Богу!

— Побоялись, что их, сук, расстреляют? — кричит Сашина мать.

— Я не знаю, что они думали. Но, может, жертва не была напрасной. 386 голосов — такого не было давно в Верховной Раде.

Видно, что тетка этой сводкой пытается хоть как-то утешить родных, но ее радости никто не разделяет.

Вечером на Майдане тоже гражданская панихида, и там тоже никто не радуется. Через толпу несут гробы, каждую минуту раздается «Слава Украине!», «Герои не умирают». Каждый час — гимн. За сценой стоит грустный и растерянный Кличко в окружении возмущенных людей. Все ему что-то кричат, а он только молчит и кивает. По выражению лица видно, что он проиграл.

На Майдан торжественно привозят конфискованную машину депутата Шарова — «тойоту» стоимостью $200 тысяч. Ее отдадут семье кого-нибудь из погибших. Вокруг машины столпился народ.

— Не надо мародерничать, — слышу у себя за спиной.

— Надо так, — слышу другой голос, — не обеднеет.

Вообще, за эти три дня я, кажется, поверила, что Майданом никто не управляет. Это муравейник, коллективный мозг, у которого нет лидера — ни тайного, ни явного. Парубий и Ярош, которые больше всех кричат со сцены «Слава Украине!», — это действительно голос народа, который с опозданием на сто лет делает свою историю. Менее радикальных лидеров здесь просто не будут слушать. Это не они «накручивают» людей Украины, а люди Украины «накручивают» их.