Дважды я попадал в международный детский лагерь «Артек». Один раз — как ребенок из малообеспеченной семьи, по какой-то мелкой коррупционной схеме, второй — уже за деньги, но тоже на льготных условиях. После развала Союза прошло не так много лет, инерция патриотического воспитания в духе братских народов великой страны еще ощущалась. Мне, родившемуся в Москве и все детство проведшему на юге Украины, парень из Орла был намного ближе и понятней девочки из Тернополя. Меня забавлял тот факт, что я прекрасно понимаю обоих, а они друг друга — с трудом. С тех пор годы удвоились и мир перевернулся.

То, чего не сделало со мной обучение в тенденциозной «Могилянке», обязательный украинский дубляж для иностранных фильмов в кинотеатрах, делают Майдан и события в Крыму. И я не один такой. Сотня украинских солдат, нестройно поющих гимн на неродном им языке, штурмует наставленное на них дуло автомата в крымском аэропорту «Бельбек». Их матерят на родном им языке, стреляют в воздух, но они, безоружные, все равно идут. Командир украинского корвета на требование командования Черноморского флота РФ сдаться орет в рацию трагикомичное «Русские не сдаются!». Он русский украинец — непривычное для нашего слуха сочетание.

Все это сюрреалистическое месиво историк Лев Гумилев назвал бы не иначе как пассионарным толчком. Число граждан, утративших инстинкт самосохранения, растет как на дрожжах. Безнадежно зараженных оптимизмом людей становится тем больше, чем отчаяннее вызовы. Жидкий украинский суп гражданского самосознания неожиданно загустел от избытка ингредиентов. Так по Гумилеву формируются этносы — под влиянием серьезных исторических испытаний и внешних угроз. Не столько общность языка и территории проживания, сколько уникальный стереотип поведения и выраженное «свой — чужой».

Трехмесячный Майдан, на котором пролилась кровь, иностранное вторжение в Крым дали украинцам то, чего не дал бескровный развал Союза, — общую угрозу, затмившую любые ментальные различия. Украинцы заговорили на универсальном языке борьбы за выживание — как бы он ни звучал. Вдруг вспомнили, что уничижительная поговорка «Моя хата с краю…» имеет и другое, отличающееся от привычного нам, продолжение «…врага первым встречаю». В былые времена поселенцы в домах на краю деревни были и главными дозорными, и передовым отрядом обороны. Как те солдаты в Крыму сейчас.

Здесь бы нужно остановиться. «Свой — чужой» не должно перерасти в «свой — враждебный». «Кровь не переварится легко», — написал мне на днях знакомый ветеран Карабахской войны Аршавир Гарамян. Он внимательно следит за происходящим у нас и очень переживает. Армяне и азербайджанцы, десятилетиями жившие на одной земле, в одно ужасное утро стали врагами — заклятыми врагами. Почти невозможно себе представить, что это может произойти с нами. Славянскую «коммуналку» давно расселили, но мы все еще живем по соседству. И это не тот сосед, имя которого мы каждый раз натужно вспоминаем при встрече, — к этому соседу мы почти ежедневно бегаем за спичками.