Еще недавно херсонский поселок Красный Чабан был плодоносной землей — землей дынь, арбузов и мирного репчатого лука. Нынче же здесь в моде хаки и калашниковы. А легендарные Турецкий вал и Перекоп поблизости, вчера соединявшие полуостров Крым с континентальной Украиной, сегодня возвращаются к своему первоначальному смыслу — отторжения, баррикады, стены. Новой Берлинской, Украинской, Крымской. Отсюда до позиций российских войск на крымской стороне — один выстрел из снайперской винтовки, говорят местные жители. В их обиход уже вошла такая мера длины, как прицельная дальность стрелкового оружия

Знаки войны

Всякий, кто въезжает в Красный Чабан, встречает кучно и густо расстрелянный из пневматики дорожный указатель с его названием. Как некое предупреждение о возможности войны. Ее знаки и предвестия тут же, вокруг да около. В Каховке, той самой, которая машинально рифмуется с винтовкой, в заповеднике Аскания-Нова, в деревне Ставки — это с украинской стороны. Не доезжая городка Армянска — с крымской.

Противники спешно укрепляют свои позиции. Экскаваторы перекапывают Перекоп там и тут. Врытые в землю БТР, пулеметы, готовые к бою, блиндажи и окопы. С обеих сторон уже обозначились вторые оборонительные линии. Над крымской территорией барражируют штурмовые вертолеты, туда-сюда снуют российские военные грузовики-неви­димки без номеров и других опознавательных знаков. Войска — те и другие — стягиваются к административной границе с такой интенсивностью, будто война — дело решенное.

Отсюда страх человеческий. Повсеместный. Хичкоковский и гнетущий. Ведь опасность может прийти отовсюду. Страх возбуждается телевизором. Красный Чабан принимает как украинские, так и российские каналы. Так что через телевизор тоже проходит граница, пусть и воображаемая.

Нажимают местные на одну кнопку, а там Яценюк. Не отдадим, говорит, Крым русским оккупантам! Красночабанцам понятно: «не отдадим» — это война. И она как раз по ним огненным катом прокатится — не в ту, так в другую сторону. Нажимают на другую кнопку, а там предупреждают: «Провокаторы из „Правого сектора“ переоденутся в форму российской армии, нападут на какой-нибудь украинский поселок и вырежут его жителей, чтобы спровоцировать армию Украины на войсковую операцию». Разумеется, каждый думает, что речь идет именно о его поселке.

Или взять российских солдат — тоже ведь непонятно, чего от них ждать, если будет приказ.

Кто-то неосмотрительно обронил в магазине, что недавно ездил на запад Украины, и там ему было хорошо и спокойно. В ответ раздается: «Только не надо конфликт разжигать, ладно?»

А вот евпаторийский моряк, он 32 года ходил в море. «Я ничего не боюсь, — говорит, — я мыс Горн дважды огибал». По нашей просьбе он рисует план, как доехать до озера Донузлав, где российские военные затопили российский корабль «Очаков», чтобы перекрыть выход в Черное море семи украинским кораблям. Но потом спохватывается: «Я же как диверсант какой-нибудь накалякал. Давай разорвем бумажку. Ты уже понял, где дорога».

Как водится, за страхом следует шпиономания. Документы у нас проверяют даже дети.

«Бумбараш»

Председателя сельсовета Красного Чабана земляки зовут по-свойски — дядя Андрей. Ему сейчас не то что не позавидовать, а врагу не пожелаешь. На нем бюджетники, в основном женщины, детские сады, школа, пенсио­неры. А тут еще звонят по сто раз на дню кто ни попадя, нагнетают: «Как вы там? Живы?» Дядя Андрей фотографировать себя не разрешает, на «поболтать» не соглашается. И кто же его осудит? Неизвестно, какого цвета завтра придут: красные, белые или, например, звездно-полосатые.

Одни красночабанцы по-доброму посмеиваются над теми своими родственниками и друзьями с Большой земли — главным образом из Украины и России, — кто зовет их к себе спасаться. Мол, зачем бежать, если еще ничего страшного не началось? Другие в панике, но стараются этого не показывать. Третьи на самом деле сохраняют хладнокровие: дескать, кого нам бояться, у нас тут все охотники. На замечание, что против «Града» нет приема, машут рукой: да обойдется, чего там.

Наше появление у сельсовета вызывает мини-вече. Всем есть что сказать прессе.

— Звонят, например, спрашивают, каких продуктов прислать нам, голодающим. Ха-ха! Вы на меня посмотрите, — весело говорит полнотелая дама, поворачиваясь к нам то одним своим дородным боком, то другим.

— Вам-то хорошо, вам есть куда бежать. А мне с ребенком? Воевать надо мирно, — трепещет молодая мать-лань.

— Я в школе училась на русском языке. В техникуме — на украинском. В институт поступила — снова на русском. Интересно, это какую такую дискриминацию русско­язычных в Крыму они выдумали? — с вызовом вопрошает письмоводительница.

Пессимистов здесь не очень жалуют. Красночабанец Арсен — приветливый парень с открытым лицом. Он полуармянин, приехал в поселок с родителями из Хабаровска. Недавно отслужил срочную в украинской армии и утверждает, что воевать не пойдет ни при каких обстоятельствах. А раз так, раз конкретно он, Арсен, в окопы не полезет, то и войны никакой не будет. Так он рассуждает.

Все люди здесь, в приграничье, делятся сейчас на две категории. Одни решительно отрицают возможность своего участия в войне. Другие называют условие, при котором это для них возможно. Допустим, если убьют родного. Или ранят. Или арестуют. Это «если» у всех свое, личное. Первых, пацифистов, конечно, большинство. Однако в разговорах то и дело слышишь эти местоимения гражданской войны, баррикадные «у них — у нас», «эта сторона — та сторона», «наши — ваши».

С какой же, думаешь, легкостью люди отгораживаются друг от друга всякими заборами и контрольно-следовыми полосами. Дай только повод.

Наговорившись, Арсен с товарищем отправляются в спортзал. Война войной, а физкультура по расписанию.

Третьи лица

Красный Чабан — это почти нейтральная территория, ничейная. По одной дороге поехал — попал на блокпост к украинцам. Прозевал поворот — уже у россиян оказался. Главное — не перепутать, где что говорить. Не дай бог, у «этих», украинских, поддержишь крымский референдум, а у «тех», российских, покритикуешь. Тогда можно и в табло получить — в оба, получается, глаза.

По пути встречаем колонну бэтээров и грузовиков без номеров. В авангарде машина военной инспекции. Эта как раз с номерами, причем московскими, причем свежими — ощущение такое, что их всего час назад прикрутили. Словно напоказ выставили, для демонстрации.

Севастополь. Площадь Нахимова сразу после референдума. Каким бы топорным этот плебисцит ни казался постороннему глазу, крымчанам он был нужен именно таким

Почему-то вспомнился рассказ крымского татарина Февзи, владельца пункта проката автомобилей, где мы брали машину. У коллег, говорит, было дело, симферопольских прокатчиков. Журналисты взяли у них автомобиль, поехали на съемку, а им шины прострелили. Кто — неизвестно. Какие-то люди без опознавательных знаков и в масках. Страховая компания компенсировать ущерб, естественно, отказывается, ведь случай не страховой. Придется им идти в суды. Но на кого подавать иск? Пока же в описании происшествия фигурирует формулировка: «Противоправные действия третьих лиц». Очень, кажется, своевременная.

Эти и те

Раз выскочили к «этим».

Максим — офицер украинской армии. Лицо скрыто маской. Нервный, кипятится.

— Они палят в нашу сторону каждую ночь. Провоцируют. Зачем? Наш самолет обстреляли, пограничный. А сами на вертолетах на нашу сторону залетают. Светошумовые гранаты кидают. Балуются, что ли? Не пойму. Парень ехал оттуда с наколкой ВДВ. У него паспорт с черкасской пропиской. Его сначала отметелили, потом отпустили. Вот тут я сам ему на голову воду лил, от крови отмывал.

Максим и слушать ничего не хочет о том, почему Крым вдруг захотел в Россию. Он твердит и твердит одно: «Моя родина оккупирована».

Раз выскочили к «тем».

Парни экипированы как для контртеррора. Лица скрыты такими же, как у украинца Максима, масками. На одной базе получали, что ли? Какое-то, выходит, противостояние анонимов.

У нас проверяют все, что можно выдумать, вплоть до грязных носков. А также фотографии, блокнотные записи, SMS.

— ЯТЛ — это что же такое? Шифр?

— Мы с женой так переписываемся. Означает «я тебя люблю».

— Круто. Надо своей такую же послать.

Не обнаружив в наших ответах ничего подозрительного, бойцы немного расслабляются.

Перебивая друг друга, темпераментно рассказывают про гадов с той стороны. Бьют, говорят, за российские паспорта, а если крымские номера, то шмонают с пристрастием. Каждую ночь устраивают разведки боем со стрельбой — проверяют российские позиции.

— Да мы только что оттуда. Никого они там не бьют и не шмонают. Даже наоборот.

— Это вам повезло просто.

Они не хотят слушать о том, как сейчас чувствуют себя украинцы, считающие Крым неотъемлемой частью своей страны. А командир их, говорят, потому так злится, что ему бойцов кормить нечем, мы им вчера даже мешок картошки подарили.

Они твердят и твердят одно: «Сейчас Крым отстоим, а потом дальше пойдем».

— Куда дальше?

— Как куда? Нашим братьям-славянам помогать.

Напоследок парни спрашивают нас, где что стоит на украинской стороне: сколько бэтээров, пулеметов. Просят нарисовать план. Обижаются, когда мы отказываемся. Немного даже по-детски, как будто мы их без компота оставили.

Психическое

У многих жителей деревни Ставки есть своя земля. У кого больше, у кого меньше. В собственности или в аренде. Так или иначе почти все здесь мирные землепашцы. До сих пор каждый возделывал свою делянку в силу возможностей и кошелька. Однако нынешняя посевная внесла раскол. Люди размежевались. Одни опасаются: вложишься — а ну как танки пойдут, все же потеряешь… Другие решили на свой страх и риск сажать кто что привык: зерновые, бахчевые, раннюю картошку, рассаду-зеленуху. Зовется это «рискованное земледелие». Это на Херсонщине-то, в зоне черноземья, где утром черенок лопаты в землю воткнешь, а вечером он уже зацвел.

Часть жителей увезла детей и скот подальше от линии конфликта. Остальные выжидают.

Встречаем двоих товарищей-соседей. Один, Коля — украинец. Другой, Толя Таминдаров — турок-месхетинец. И боятся, и хорохорятся одновременно.

— Если что, буду воевать, — говорит Толя.

— С кем?

— С кем хочешь. Я здесь 15 лет живу. Пускай только сунутся.

Правда, затем выясняется, что уже сунулись: украинские солдаты вырыли блиндажи на его земле. Он пошел спрашивать, что да как. Ему ответили: «Сержант приказал».

— А что я сделаю? — разводит руками Толя-«пускай-только-сунутся». — Два крайних дома видишь? Хозяева от греха подальше уехали. Теперь солдаты там ночуют.

— А ведь соседи рассчитывали, что мы будем за их хатами присматривать. Что мы им скажем, а? — спрашивает неизвестно кого Коля. — Совсем обнаглели. Вон у Любы, матери-одиночки с шестью детьми, щебень отобрали для своих окопов.

Идем, конечно, к Любе. Количество детей подтверждается. Как говорится, солдаткиным ребятам вся деревня отец. А насчет щебня не все так просто. Во-первых, не щебень, а битый ракушечник. Во-вторых, не отобрали, а вежливо попросили. Словом, деревня как она есть: слухами полнится.

Недалеко от Ставков высятся три исполинских ветряка. Их охраняет Богдан. В свободное от работы время он выращивает кормовую траву, держит коров. Родился в Тернополе, то есть по месту рождения западенец. Сознательную часть жизни провел под Евпаторией, то есть какой-никакой, а крымчанин. На закате жизни обосновался в Ставках.

— Что скажете про референдум?

— Да мне, в общем, все равно. Я, знаете, как думаю: надо готовиться к самому худшему, тогда жизнь будет казаться лучше. Мы же люди маленькие. Что от нас зависит?

На вершинах ветряков любой обученный военный устроил бы огневые точки — снайперские, например. Скорее всего, это уже сделано. И Богдан, маленький нерисковый человек, об этом наверняка знает.

А вот Сияр, тоже турок-месхетинец, из тех как раз, кто рискнул. Он сеет ячмень, ему детей кормить надо. У него земля и дом, в котором он с семьей живет летом, на этой стороне. А зимняя квартира в Красноперекопске — на крымской территории. И у него сегодня голова кругом идет от тех вопросов, которые так вероломно подкинул ему крымский референдум. Что делать с наделом, с недвижимостью, с детьми после отсоединения? А тут еще старший сын спрашивает, когда слышит звук вертолетов: «Папа, нас убивают?»

Раздел, разлад, раскол. Вот так война проходит по одной отдельно взятой голове, отчего все происходящее начинает походить на психиатрическое заболевание. Допустим, на крымской стороне недалеко от границы с Херсонской областью расположены два крупных предприятия, выпускающие соду и титан. Там трудятся люди из окрестных сел и поселков, в том числе живущие на Херсонщине. От дома до работы и обратно их возят специальные заводские автобусы. Раньше маршрут был простой: езжай себе по главной трассе. Но теперь там стоят блокпосты, и чтобы сэкономить время и нервы, водители выбирают почти партизанские проселочные пути.

— Покажете? Провезете? — спрашиваем мы местных.

— Как же мы вас провезем, если это секрет? — недоумевают они в ответ.

Люди в прямом смысле слова начинают болеть интеллектуально.

Скажем, на референдум выносились два вопроса: о присоединении Крыма к России и о расширении автономии в составе Украины. Вера — зазывала в Севастопольском порту. Ее работа — заманивать туристов на морские прогулки. Рассудительная, неглупая дама. Но на вопрос, как она проголосует, отвечает: «За расширение автономии в составе России».

Да что там рассуждать про диагнозы, если русских от украинцев отделяет Турецкий вал.

Два патрона

Ночуем в Ставках. Надо проверить, так ли здесь напряженно, как утверждают все вокруг. Или навоображали себе люди.

Селимся в хате у Ивана Фурсова. Он украинец. Как раз сегодня ему исполнилось 82 года. Он помнит немецко-фашистскую оккупацию, его сестра погибла в 20 лет, подорвавшись на мине во время сельхозработ.

— Тут как-то реактивные самолеты пролетали. Низехонько так. Страшно было, аж до тика в глазу. Я подумал, что снова наступил 1941-й год.

Его три дочери живут на «той» стороне, в Армянске. Он очень боится, что при перекрытии границы ему придется доживать свой век в одиночестве.

Спим вполглаза. Но все спокойно. Ни обещанных выстрелов, ни взрывов.

— Это вам не повезло просто, — говорят наутро местные.

Между тем некоторые крымчане всерьез полагают: если война и начнется, то, скорее всего, из-за журналистов. Потому что если долго говорить «война, война», то она рано или поздно материализуется.

Греческая журналистка проездила с нами весь день. Она злится: ее командировали на войну, а войны нет.

— Something, something. Where a war? — причитает она в солнечной и уже совсем курортной Балаклаве. Российских кораблей в бухте нет, все ушли в открытое море.— Oh, very difficult country!

Или корейский журналист. Он уже собрался было домой, а ему редактор звонит, чтобы тот разыскал и снял стре­ляющие танки. Журналист едва не плачет. Нет такого в Крыму! А ему отвечают: плохо ищешь. Впоследствии выяснилось, что редактор стал жертвой подлога: посмот­рел архивную съемку военных учений, которую один из украинских каналов выдал за свежатину.

Но больше всех отличился немец, кажется. Он утверждает, что своими собственными немецкими глазами видел, как в Чонгарском проливе всплыла субмарина. Ему говорят: там воды по колено. Но он стоит на своем: видел — и все! Словом, подводная лодка в степях Украины.

Западные журналисты ищут в Крыму стрельбу. Украинские — хоть кого-нибудь, кроме крымских татар, кто против референдума. Российские — возможность попасть пусть в захолустную, но воинскую часть. И ни у кого ничего не выходит.

Коля и Толя, украинец и турок-месхетинец из с. Ставки Херсонской обл. И боятся, и хорохорятся одновременно

А вот как звучит самый популярный сейчас в журналистской среде анекдот про Крым. Встречаются два политолога. «Ты что-нибудь понимаешь?» — спрашивает один. «Сейчас я тебе все объясню», — отвечает другой. «Объяснить я и сам могу. Я спрашиваю: ты что-нибудь понимаешь?»

Принцип курицы

В Армянске, на крымской уже территории, свои страхи. Кто в Крым поедет из туристов, если будет еще одна граница? А если мир не признает результатов референдума, то что будет: окажемся в изоляции?

Есть даже такой, с виду экзотический, но очень распространенный страх: мы проголосуем за присоединение к России, а она откажется нас принимать. Будем тогда болтаться, как цветок в проруби.

И многие рассуждают по принципу «из двух зол выбираем меньшее». Им кажется, что присоединение Крыма к России как раз меньшее.

Гульнара Мурзаева — крымская татарка. Торгует на местном рынке. У нее пятеро детей, живет в частном доме. Три зятя, и все разных национальностей. Один русский из Белгорода («Мы сначала переживали, потом привыкли»). Другой украинец из Луцка («Тоже переживали, но меньше»). Третий крымско-татарский («Чего тут переживать?»). «Как делить? Как делить? — то и дело спрашивает Гульнара. — У нас же Коран и Евангелие на одной полке рядом лежат». Она ездит за товаром на Херсонщину. Последний раз блокпосты проезжала — пришла в ужас. «Будто, — говорит, — в фильме оказалась про войну, больше не поеду». Она ждет опасности с обеих сторон. Но со стороны Крыма угроза для нее реальней.

— Почему?

— Там оружия больше. Раз в сто лет и палка стреляет. А у Крыма этих российских палок вон сколько!

Гульнара уверена, что война будет. Сны плохие снятся. Да который день дым из печной трубы черный идет. Так же перед Великой Отечественной было, ее мама говорит.

У Гульнары покупает яблоки Андрей, сварщик, мужчина в возрасте. Он помнит, что при Союзе Крым на фоне остальной страны процветал.

— Там люди за курицей три часа в очереди стояли, а мы борщи ели наваристые.

Андрей думает, что, как только проголосует на референдуме за воссоединение с Россией, тут же откроется портал в его сытное, мясное детство. Похожие эйфорические чувства испытывают сейчас многие. Не постигло бы их соразмерное разочарование…

Хозяин придорожного кафе «Диканька» в Армянске — казак и отличный парень, вдумчивый, большой. У него своя страшилка: перекроют дорогу — придется закрываться. Россияне через Керчь поедут, а через Украину — кто?

— Да ладно вам переживать-то, — вдруг вступает в разговор один из посетителей, гость из Коктебеля. Он только что привез на блокпост продукты и теплую одежду для кубанских казаков и бойцов «Беркута», собранную волонтерами. — Сейчас Армянск — город химиков, а будет городом контрабандистов.

***

Среди фотографий разношерстных знаменитостей, развешанных по стенам кафе «Диканька» вперемешку с предметами казацкой утвари, выделяется портрет Сергея Аксенова, нынешнего премьер-министра Крыма. Он взирает на посетителей ничего не выражающими, потусторонними глазами. Нет, это не может быть обыкновенным совпадением. Ай да Василий Палыч, ай да провидец! В своем сатирическом духе он шлет нам приветы из иных пространств. Все сбывается. И эта попытка альтернативной истории, кажется, тоже удается. Остров, конечно же, остров Крым.