Боевые отряды революции — Самооборона, «Правый сектор» и другие — сейчас проблема не только для их «внутренних врагов», но и для самой украинской власти. Они не только вступают в драки и перестрелки в Донецке и Харькове, участвуют в самосуде и «люстрации», они захватывают коммерческие структуры и здания. Но при этом они — те, кто морально готов воевать. Власти сформировали Национальную гвардию, в которой к военным решили присоединить боевые группы Майдана. «Репортер» побывал на первой тренировке Самообороны на военной базе

Андрей, комендант сотен Самообороны, поднимается на второй этаж поликлиники. В полутемном коридоре ему навстречу попадаются люди в камуфляже и люди в белых халатах.

— У хирурга все были? — выглядывает из кабинета мужчина в халате.

— Да, — отвечает Андрей, сверившись со списком.

Он останавливается там, где от стены отходит полукруглый низкий бортик, засыпанный мелкой галькой. У окна сгрудились мужчины, на рукавах их камуфляжных курток написано «12-я Львовская сотня». На бортике сидят еще несколько человек. Над ними возвышается сотник, шея которого обернута желтым шарфом с тонкими голубыми надписями «Майдан». Он стоит, сцепив руки за спиной и широко расставив ноги.

— Это медучреждение, — сообщает Андрей. — А мы расположены сейчас на базе, которая раньше подчинялась Внутренним войскам. Там все эти спецподразделения: «Барс», «Ягуар». Они переведены в состав Национальной гвардии. Три дня назад о ней был принят закон. А мы — Самооборона — теперь резерв Национальной гвардии и тренируемся на базе «Барса». Вы сейчас, можно сказать, в самом пульсе, — делает он ударение на последний слог, — этого события. А вот они, резервисты, — он указывает на мужчин, сидящих на бортике.

Среди них один, лет пятидесяти, с костистым лицом, сидит, закинув ногу на ногу. Второй — лысеющий, плотный, лет сорока пяти. Рядом с ним, касаясь бока локтем, похожий на него румяный парень с серыми глазами, его куртка схвачена на поясе белым ремнем. С края — еще двое, одинаково худые и невысокие. У одного по голове проходят две выбритые полоски, такие же длинные заживающие шрамы на щеке.

— Россия уже завоевала пол-Украины, — говорит он. — Перешла все границы. Я лично поломаю ногу каждого москаля, который ступит на нашу землю.

— Ром, ты поясняй, — обращается к нему, двинув локтем, другой, в растянутом камуфляжном свитере. — Имеются в виду путинские, а не народ.

— Виталь, я же с Луганска, — отвечает Рома. — Я у вас один такой, талисман. Мне оттуда звонили ночью: ребята уже вооружились и даже не хотят ждать первого удара. Люди как? Они из подвала вылезут, стрельнут и залезут обратно. Это же партизанская война. Какого хрена Россия полезла? — обращается он ко мне. — Мы встали против чего? Против того, что нам надоело жить бедно. Я трое суток добирался из Луганска на поезде. У меня пуля в плече.

— Чем ты раньше занимался, до Самообороны? — спрашиваю я.

— Я жил в селе, у меня там полгектара земли, я ее обрабатывал, — отвечает Виталь. — С этого и живу. Сажаю картошку, морковку, буряк, петрушку, лук, даже пшеницу сею. Потом картошку складываю в погреб. Конечно же, продаю немного знакомым. А так я ее и жарю, и супчики готовлю, и деруны. У меня брат младший, он жареную картошку хоть три раза в день есть будет! У нас родителей нет, мы сами всю жизнь живем. А на обед готовлю в основном супчик.

— С мясом?

— Ну, нет, конечно же.

— Россия с Китаем давно друг другу в спину дышат, — говорит Роман. — Самый лучший спецназ — у Китая. Если Россия передвинет большую часть войск сюда, Китай пешим ходом ее затопчет. А Путин останется у разбитого корыта. Смотрите, американский крейсер подошел, — перечисляет он, — Турция сказала, что мусульманских братьев не даст в обиду, Польша уже подтянула войска к границе.

— То есть на свои силы вы не рассчитываете? — уточняю я.

— На нашей стороне мир, — отвечают мне сразу несколько голосов. — Мы защищаем свою родину, а они нападают. Значит, у нас дух сильней. А мы рассчитываем только на свои силы, что я ему спину прикрою, а он мне! Мы пойдем москалей голыми руками душить!

— Балаган прекратить! — командует сотник. Все стихают. — У меня в России масса родственников живет. Но если придется воевать… У меня четверо детей, я обязан буду их защитить. — Сказав это, он уходит широкими шагами по ковровой дорожке.

— А я обязан защитить младшего брата и дедушку, — говорит Виталь, и кадык двигается на его тощей шее.

— А что для вас война? — допытываюсь я.

— Кровь, смерть, разбитые семьи, плачущие люди, — отвечает Рома, дергая за веревочку ламинированный бейдж «Стоп, Россия».

— Ну, это ты совсем, — останавливает его Виталь. — Вообще-то я скажу, что война — это, конечно же, деньги и политика.

— Деньги нас не касаются, — говорит Рома. — Нас коснутся только кровь и смерть.

— Этой весной я картошку не посажу, — кадык снова проходится по шее Виталя. — Если сейчас все будут картошку сажать, так российский сапог пройдет всю Украину, будут вешать везде флаги русские. А если войны не будет, я буду как-нибудь работать во Львове и до следующей весны протяну. И сразу посажу картошку.

— А я кинолог, — говорит Рома. — Тренирую любых собак — от карликового пинчера до боевых. Если будут у нас тут «зеленые человечки» ходить, я дам собаке команду злобы — она может броситься и руку поломать. Это элементарно. Для этого надо просто знать психологию собаки.

— И какова психология собаки? — спрашиваю я.

— Она все время видит в человеке лидера. А человек ищет моменты злобы в ней, чтобы, воспользовавшись ими, научить ее нападать.

— А я энергетик, — говорит вернувшийся сотник. — Обслуживал иностранные представительства, российское посольство в том числе. У меня стажа больше пятнадцати лет. А с электричеством, знаете, бывают случаи, которые невозможно объяснить. Большие разряды могут возникать из ничего. Эти хаотические разряды, блуждающие сами по себе, объяснить никак нельзя, просто возникают на ровном месте. Двенадцатая сотня! — командует он. — Собираемся внизу возле беседки и ждем автобуса!

— Хотите, зигу кину? — спрашивает меня сероглазый молодой человек, натягивая на лицо пятнистую балаклаву.

— Зачем ты этот фашистский жест будешь ей показывать? — спрашивает его Виталь.

— Вы сами говорите, что репортеры все врут. Так вы их и не провоцируйте, — придвигается к нему комендант Андрей и цедит слова: — Ну как вот так? Я бы на их месте так и подумал, что вы фашисты.

— Вообще-то, знаешь, как слово facio переводится с латинского? — с раздражением спрашивает Андрея сотник. — Ты знаешь, что оно переводится как «родина»?

— Я всегда думал, что оно переводится как «пучок», — бурчит тот. — Сегодня фашисты — негодяи: коли мы взяли владу, так будем всех давить. Це для мене фашизм.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — в упор уставившись на него, спрашивает сотник. — Ты не знаешь, где служишь. Самооборона знаешь что такое? Она аполитична, мы не следуем ни за одной из партий. Мы защищаем родину.

— Да, мы защищаем народ, — отвечает ему Андрей.

Срочники Внутренних войск живут в казармах, а резервисты из Самообороны Майдана — в палатках. Отношения натянутые. Совсем недавно они были по разные стороны баррикад

Все собрались у беседки. По парковой зоне поликлиники гуляет пронзительный ветер. С неба капает мелкий ледяной дождь. В беседках с решетчатыми деревянными стенками на скамейках сидят бойцы Самообороны в балаклавах. За беседкой — березы и сосны. Накладной карман черной куртки Андрея выглядывает из рукава красной подкладкой и смотрится нарукавной повязкой. Роман курит, засовывая сигарету в квадратную дырку, которую образовали сломанные верхние и нижние зубы. Губы посинели от холода. Синтетическая балаклава со спущенным низом туго обтягивает его лицо, выдавливая из него ввалившиеся щеки. Наблюдая настороженно за сотником и комендантом, он выпускает в их сторону сигаретный дым.

— А я хочу увидеть своих детей, — отшвырнув окурок, обращается к ним Роман. — Но я не могу. Если уеду домой я, за мной уедет еще кто-то, а за ним — еще кто-то. Потому что каждому хочется к семье. А что в итоге? Недееспособная армия и отсутствие добровольцев. Я очень соскучився по своим детям! Очень. Я хочу взять их на руки!

— Строимся! — командует сотник.

Сотня выстраивается в несколько неравномерных шеренг напротив беседки. В последней стоит дед с седыми усами и жгуче-черными бровями. Взрослые стоят с виду разобранные, свесив руки. Молодые — выпятив грудь.

— Кругом, марш!

Шеренги рушатся, смешиваются и толпой направляются к автобусу. Заполнившись и закрыв двери, тот выезжает с территории поликлиники. У шлагбаума ему отдает честь дежурный КПП в военной форме. Пока он стоит под дождем, подняв напряженную ладонь к виску, 12-я сотня Самообороны, только три дня назад покинувшая Майдан и ставшая резервом украинской Национальной гвардии, смотрит на него сквозь автобусные окна, покрытые каплями ледяного дождя.

— Интересно, сколько они получают? — спрашивает один из бойцов, но его вопрос остается без ответа.

— Слава нации! — выкрикивает сотник.

— Смерть ворогам! — отвечает автобус.

За время пути по намокшей трассе на базу «Барса» сотня успевает спеть только две песни.

По асфальтированной дорожке, бортики которой выкрашены свежей известкой и к которой с двух сторон наклоняются березы, колонна движется к череде невысоких желтых зданий. На ее пути — просторы, покрытые желтой прошлогодней травой, пересеченные полотном асфальта. Футбольное поле, огороженное воткнутыми в землю и покрашенными сверху белой краской покрышками. На ветру шевелится сетка ворот. Сотня заходит в одно из строений.

Кафельные колонны делят просторное помещение на две половины. Обе равномерно заставлены столами, на каждом посередине стоит тарелка, на ней половинка круглого хлеба вверх горбушкой. За столами сидят срочники в синей форме, склонившись над тарелками с супом и макаронами. Когда заходит сотня, разговоры становятся тише. Сотня проходит в глубину столовой и там садится особняком в самом конце, не смешиваясь со срочниками. Минуты через две срочники встают из-за столов и большими группами покидают столовую.

— Вы стояли против них на Майдане? — спрашиваю я, присаживаясь за столик к двум доедающим срочникам и кивая на сотню.

— Было дело… — неохотно отрывает взгляд от тарелки один из них.

— А теперь, когда вам… — начинаю я.

— Не спрашивайте, — перебивает он. — И так понятно, что вы хотите спросить. Как мы себя чувствуем, когда нам приходится сидеть с ними в одной столовой?

— Да. Как вы себя чувствуете?

— Не очень, — отвечает второй, обменявшись с первым понимающим взглядом. Несколько секунд они смотрят через стол друг на друга, как могут смотреть люди, находящиеся в одной и той же ситуации и сказавшие о ней друг другу настолько все, что стали способны передавать мысли глазами.

— Наше начальство говорит одно, а потом делает другое, — тихо говорит второй срочник.

— Вы с ними еще не подружились? — спрашиваю я.

— Не особо… Мы с ними почти не разговариваем. Но нам остался всего месяц службы, мы собираемся домой. А на территории мы пока себя чувствуем отлично.

— Месяц быстро пролетит, — соглашаюсь я.

— Спасибо за поддержку, — откликаются они и, обменявшись еще одним взглядом, встают из-за стола. Уходят.

Через несколько минут на мой стол срочники передают пачку печенья и плитку 56-процентного шоколада. Я оборачиваюсь. Сотня сгрудилась за столиками, рассчитанными на четверых, вшестером. Балаклавы держат на коленях. Некоторые неуверенно улыбаются, глядя на спины срочников, на которых белым написано «Милиция».

На улице дождь трансформировался в колючий снег. Вокруг большого серо-голубого макета самолета, отгороженного от асфальта высокими березами, бегают бойцы сотни.

— Руки вверх! Вниз! Выше! Выше!!! — командует инструктор. Они бегут, надвинув на лица капюшоны, высоко поднимая ноги.

Андрей направляется к палаткам, в которых расквартированы сотни. Они стоят на месиве грязи.

— Так и надо, все правильно, хоть и холодно, — говорит Андрей. — Нам же надо за две недели научиться воевать.

Возле палатки, на которую накинута защитного цвета сетка, мокнет дежурный из Самообороны. Рядом с ним останавливается молодой офицер.

— Товарищ боец, встаньте в строй! — зычно приказывает он.

— Что? — отвечает боец. — Мне сотник еще не приказал. Я без сотника не пойду.

Офицер идет в соседнюю палатку. Возвращается с сотником.

— Скажите своему бойцу, пусть встанет в строй!

— Епт! — обращается к бойцу сотник. — Да я тебе!

Боец сходит с места.

— Твоего сотника тоже позвать? — обращается офицер к бойцу, охраняющему соседнюю палатку.

— Не, я сам пойду.