Морские пехотинцы из Феодосии были среди тех, кто до последнего нес службу в Крыму. Почти месяц они провели в блокаде и приехали в Киев (здесь они ожидают, когда их перебросят в Одессу или Николаев) только после того, как российский спецназ взял их часть штурмом. Свое боевое знамя военные привезли с собой. «Репортер» встретился с ними, чтобы узнать, что им пришлось пережить и что ожидает их в будущем

«Атаковали с земли и с воздуха»

Морпехов из Крыма в столице разместили на базе президентского полка. Прямо на КПП мы встречаем майора Владимира Баранюка. Пожалуй, не было ни одного телеканала, который не показал бы в новостях этого офицера ростом под два метра. У него под глазом мы замечаем синяк, а на скулах ссадины — память о штурме части. Впрочем, говорить об этих «наградах» сам майор не желает. А моряки хвастаются:

— Наш командир снял дверь с петель, чтобы отмахиваться от нескольких спецназовцев!

— Вообще, так, как нас, в Крыму не штурмовали никого, — говорит Владимир Баранюк. — Можно даже гордиться. Атаковали с земли и воздуха. Россияне ворвались к нам в часть на бэтээрах и спустили десант с вертолета.

— Накануне вечером мы сдали все оружие на склад, даже табельных пистолетов не осталось, — вспоминает старший лейтенант Павел Сухань. — Начали разбирать мешки с землей, которые были сложены перед входом в казарму. Многие разошлись по домам. На следующий день мы должны были выдвигаться на Украину, и многим надо было собрать вещи. По сути, все уже расслабились. Обычно в части находилось две трети всех бойцов. Но в тот вечер командир сказал: «Все равно ничего не произойдет, идите по домам». Кто же знал, что такое будет?

Штурм начался в четыре утра. В казарме было около 50 человек, большая часть из них спала.

— У нас со старта был шок. Рокот вертолетов, стрельба, разрывы гранат, слезоточивый газ… Многие даже одеться не успели, были в одних трусах. Некоторые так надышались «Тереном», что даже не выходили — выползали из казармы, — рассказывает морпех Дмитрий.

После штурма стены казармы были похожи на решето. В основном «спецназеры» стреляли в верхний угол окна. Расчет был такой, что очередь никого не заденет, даже если кто-то будет стоять в полный рост.

—Но, извините, пуля — дура. А поливали они, как в Чечне, — отмечают морпехи.

Раненых не было. Лишь немногие парни отважились пойти с голыми руками на автоматчиков.

— Я пытался оказать сопротивление, но тяжело его оказывать, когда один спецназовец стреляет из автомата над твоей головой, а второй бросает тебе под ноги свето-шумовые гранаты, — говорит Баранюк. — Плюс помещение наполнено слезоточивым газом.

Тех, кто все-таки сопротивлялся, били. Больше всего досталось комбату и замполиту.

— Досталось многим, — говорят бойцы. — Били кулаками, ногами, прикладами.

«Мы бы „самооборону“, как мышат, раскидали!»

— Как только в Верховном Совете Крыма появились вооруженные люди, у нас объявили боевую тревогу, — рассказывает старший лейтенант Павел Сухань. — Мы построили колонну из техники. Получили боеприпасы под завязку. Бэтээры были просто забиты ящиками с патронами, гранатами — десант наверху сидел. Простояли мы так полдня, а потом пришел приказ разгружаться.

Морпехи говорили, что если бы они в тот день выдвинулись на Симферополь, ситуация в Крыму была бы другой: «Мы бы „самооборону“, как мышат, раскидали!»

В конце первого дня они получили приказ выдвинуться на аэродром в Кировске (Восточный Крым). Там Павел и познакомился с «вежливыми вооруженными людьми». Россияне поначалу говорили: «Мы морская пехота из Севастополя. Заблудились». Потом признались, что они разведвзвод Псковской воздушно-десантной дивизии.

— Мы сразу поняли, что-то явно происходит, — продолжает Павел. — А тут мне еще звонит моя девушка, говорит, что с российских кораблей высаживается десант. Но никто не мог поверить, что это происходит на самом деле. Думали: «Как такое может быть? Да это ерунда какая-то!» А потом мы вернулись в часть, и буквально через несколько минут российские БТР стали напротив КПП.

Осада продолжалась почти месяц. Самое мягкое выражение моряков о тех днях: «Капец как тяжело было». У ворот — российские БТР, везде вооруженные солдаты. Правда, вход-выход в часть для наших военных был свободный. Командование морпехов решило, что на нашей территории постоянно должны находиться две трети всех бойцов. Ночевать им пришлось в спартанских условиях. Ведь в части практически не было спальных мест.

— У нас же нет срочников, все контрактники. Многие жили в общежитиях в Феодосии, кто-то снимал квартиру, у кого-то свой дом был. В результате мы в пустом помещении разложили матрасы, спальные мешки. Кому не хватило, развернули бонежилеты, подложили под себя автоматы. Так и спали. И военные обязанности никуда не делись. Ты ночь отстоял, а днем тебе надо стоять в строю, слушать общие объявления. Ты только лег спать, а тебя будят, надо окопы рыть. Ты будишь матроса, а он сквозь сон: «Да на фиг оно мне надо?» Я их просто уговаривал: «Пацаны, ну надо! Ну надо!» — Павел распаляется все сильнее и сильнее. — Ты слышишь, я хриплю? До сих пор не могу горло вылечить. У нас все переболели. По ночам было холодно, и все стояли на посту с начальными стадиями бронхита и гриппа. А как отлежаться? Пришел домой после пяти дней в части, сел на кровать, смотришь в одну точку и ничего ни хочешь. А через час звонок: «Ты должен срочно быть в части».

Но физические тяготы и лишения — лишь одна сторона осады. Усталость — ничто по сравнению с моральным напряжением. Всего за один день наши морпехи вдруг стали для местных чужими. Люди, которые еще год назад на параде кричали: «Слава морской пехоте!» — теперь устраивали под частью пикеты. Особо рьяные феодосийцы называли военных оккупантами и бандеровцами. Приносили к части динамики, которые транслировали речь Путина. А иногда подгоняли машину, из громкоговорителей которой слышалось: «Украина кинула „Беркут“ — кинет и вас!» или «Вы присягали народу Украины, поэтому должны перейти на сторону России». Отличились и местные казаки. Несколько раз они пытались оставить часть без электричества.

— В один из дней мы ждали «в гости» примерно 300–400 казаков с Кубани, — продолжает Павел. — Появилась информация, что они будут нас штурмовать. Разрешения открывать огонь не было, можно было вступать только в рукопашный бой. И мы тогда разделись до тельняшек, надели береты, взяли малые пехотные лопаты. Пришли те, кто служил у нас раньше, одетые по гражданке, но в беретах. Пришли самбисты местные. Да, был бы замес такой! Но так мы казаков и не дождались.

«Во время осады россияне предупреждали нас о провокациях»

Удивительно, но о российских военных морпехи говорят без вражды и агрессии: «У них был свой приказ, у нас — свой». Поначалу часть блокировали срочники, которые признавались: «Нам дали команду не стрелять первыми». Пока у россиян не заработала полевая кухня, наши приносили им термосы с чаем, разогревали банки с тушенкой. Делились сигаретами. Один раз даже чинили им БТР: «Помогали чисто по-человечески. Они, кстати, в долгу не остались. Предупреждали нас о возможных провокациях».

— Два наших офицера сидели в кафе. К ним подсаживается российский майор, говорит: «Вон там стоят группы непонятных товарищей. Они в вас целятся. Идите отсюда, ну его на фиг». И нашим действительно пришлось убегать, их догоняли, — рассказывает Павел. — Русские хоть и относились к нам нормально, но давил сам факт, что они стоят под нашей частью. Еще больше убивало отношение простых людей. Я в свою спину криков «оккупант» не слышал. Но даже то, что на тебя все обращают внимание, очень утомляло. Вот стою в магазине, покупаю овсяное печенье, а из очереди мне: «А в русской армии такое не едят». Еле сдержался, чтоб не сказать: «Чего ты меня трогаешь?» Ко мне под часть девушка пришла,
я только ее обнял, поцеловал, а тут дедушка: «Товарищ старший лейтенант, вы из какой гвардии?» Я взорвался: «Можно меня не трогать?!» В какой-то момент у меня появилось ощущение, что мы не просто чужие в этом городе, что мы — враги. Хотя были крымчане, которые поддерживали нас, передавали нам еду, говорили при встрече: «Пацаны, держитесь».

По признанию морпехов, каждый день они ждали внятных приказов из Киева, но их не было. Ребята признаются: «Никто ничего не знал, и это неведенье убивало больше всего». При этом каждый день к воротам подходили эмиссары российской армии, вели переговоры и агитацию.

— С той стороны я видел и полковников, и генералов, — продолжает Павел. — А с нашей — две звезды максимум. У меня накопилось очень много вопросов к нашим полковникам. Я хотел бы у многих спросить, где они были? Когда надо было какую-нибудь хрень принимать типа «физо», они могли приехать и офицера из строя унизить. Но вот в такой ситуации где они были? Дороги были открыты. Приедьте, поддержите нас. Что они, не прошли бы в часть? Было бы желание! Генштаб нам пообещал щиты прислать, чтобы мы могли противостоять казакам, но не нашел возможности их передать. Хотя журналистов к нам на вертолете доставили. В итоге знаете, кто нам отдал самодельные щиты? «Правый сектор». Отправили их из Киева «Новой почтой»! Или вот: почему столичные девушки догадались позвонить нам по скайпу, а командование до такого не додумалось?

Отсутствие официальной информации породило массу слухов. Морпехи считали, что им готовят участь Небесной сотни, хотят использовать их гибель как «охеренный козырь в переговорах с РФ». Дескать, что такое 400 человек в масштабах государства? И до самого последнего момента многие боялись, что тех, кто едет на материк, встретят с наручниками и отправят под суд как дезертиров. У многих были мысли: «Кого мы защищаем? Крымчан? Так они нас оккупантами считают. Тех, которые пришли к власти в Киеве? Хрен его знает, кто они!» И кто бы тут не задумался о переходе в российскую армию?

— Уже после референдума приходил к нам российский кадровик, подполковник. Собрал всех в столовой. Сказал: «Я не буду говорить о политике, скажу только одно. Если кто не в курсе, вы на чужой территории. Хотите — служите у нас, не хотите — уезжайте. Интересно, какая у нас зарплата, какие условия — вот сайт Минобороны РФ». В общем, с таким довольно заметным цинизмом нам разъяснили: вы здесь чужие, но мы даем вам шанс стать своими.

«Как я могу считать предателями тех, кто стоял с нами?»

— Чего скрывать, я и сам думал о том, чтобы остаться в Крыму, — признается Павел. — У меня там девушка, мы жили вместе. Зарплата бы у меня была в два-три раза больше, на пенсию раньше бы пошел. Но всякий раз как я думал о переходе к России, что-то меня начинало грызть изнутри. Совесть? Не знаю. У нас в части были развешены письма украинцев. Нам писали из разных городов. Были детские рисунки. Были фотографии тех, кто писал нам в соцсетях. Нам передавали продукты, сигареты. Один раз разворачиваем посылку с электрочайником и калорифером, смотрим на чек — и оказывается, что их купили в кредит. Незнакомые мне мужики звонили: «Мы тут посовещались, хотим дать вам 400 гривен». Ясно, что у людей нет больших денег, но они искренне нам помогали. Я не говорю о долге, о присяге, но как можно таких людей подвести? Мы стояли там в том числе и потому, что в нас верил народ. А многие из тех, кто остался, — крымчане. У них там дома, семьи. Тяжело это бросить и уехать в неизвестность.

Отметим, по данным Минобороны Украины, к концу марта около 50% личного состава украинских военнослужащих в Крыму перешли на сторону российской армии. В то же время народный депутат Геннадий Москаль называл цифру 80%. Видимо, точное число тех, кто перешел в российскую армию, назвать пока сложно, поскольку еще не все украинские военнослужащие приехали на материк. Почему наши армейцы перешли на сторону России? Кого-то из них соблазнили высокие зарплаты. Кого-то — возможность карьерного роста. А кто-то родился и вырос в Крыму и не захотел покидать малую родину. Впрочем, предателями их морпехи не считают.

— Мы спокойно общаемся. Созваниваемся, расспрашиваем их, — честно рассказывает майор Баранюк — Понятно, что присяга… Но люди хотят нормально пожить. Стабильность — это немаловажный фактор. Морпех знает, что в РФ он будет обеспечен, он не будет думать о том, где занять денег до зарплаты. Он не думает о том, как устроить детей в школу или детский садик. Ему почет и уважение. Он ездит на хорошей машине, живет в нормальной квартире. Кому не хочется заниматься своим любимым делом и получать за это достойные деньги?

Баранюк внимательно смотрит на меня и продолжает:

— И каждый из нас задавал себе вопрос: что ждет меня на Украине? Абсолютная неопределенность. В каких городках нас поселят? Будут ли там детские садики? На какие деньги будет жить моя семья, если я уеду на учения? Люди от природы склонны быть с сильным. Вот возьмите страйкбол. Никто не моделирует армию африканской страны. В основном люди ходят в форме США, Германии, Великобритании.

Капитан третьего ранга разворачивает логическую цепочку так ярко, что невольно задаешься вопросом: «Почему же он здесь, а не там?» И он честно признается:

— Не знаю. Может, то, что вкладывали в школе, в училище, повлияло. Ступор был внутри. Не мог я остаться, а после штурма — тем более.

— Как мы можем считать предателями тех, кто стоял с нами до последнего дня? Как относиться к тем, кто уволился, но, когда у нас была «тревога», прибегал и говорил: «Ребята, я с вами!» Нет отношения к ним как к предателям, мы не считаем, что все продались за лучшую пайку, — рассказывают ребята. — Там у каждого своя правда. У кого-то вся родня в России. У многих семьи в Крыму. Представляешь, жена пилит: «Что ты приходишь раз в пять суток? Тебя нет, ребенок плачет, я сама не справляюсь. Кто тебе дороже — семья или украинская армия?» Не спрашивайте нас, легко ли было уговаривать жен. И столько было звонков от родни и друзей из России: «Как хорошо, что вы теперь с нами».

У старшего матроса Александра Ткаченко иное мнение:

— Вот нам офицеры говорят, чтобы мы не называли тех, кто остался, предателями. А как их еще называть? У меня в роду адмиралы, генералы. Меня воспитывали, рассказывая об их службе. И как я мог остаться в Крыму? Как можно жить, думая о том, что ты дезертир? Мы ведь давали присягу не России, а Украине! Как можно служить другой стране?

Александр говорит, что рассказы тех, кто остался в Крыму, разнятся. Одни хвастаются тем, что им выдали столько формы — «в багажник не помещается». Другие наконец-то прочитали внимательно контракт и выяснили, что там написано только об их обязанностях, а об обязательствах РФ — ни слова. Кто-то говорит: «Мы ничего не делаем, работают россияне». Другие утверждают, что «пашут только украинцы».

Впрочем, нашлись и такие моряки, которые сразу после увольнения из рядов украинской армии выступили по местному ТВ и полили своих бывших сослуживцев грязью. Чуть позже выяснилось, что к таким плохо относятся не только наши. В Крыму рассказывают, что контракты с этими экс-морпехами не подписали.

— Те дураки, которые убежали, когда только жареным запахло, — они никому не нужны, — говорят наши морпехи. — Это реально изгои. И хорошо, что была ситуация, которая проверила этих людей.

Награды

— Теперь в Украине из нас делают героев. Хотят показать стране, что еще не все в нашей армии потеряно, — делятся морпехи. — Начальство обещает награды. Но мы же не елки, чтобы себя украшать. Мы вообще героями себя не считаем. Вернулись без оружия и техники. Хотя неизвестно, как правильно было поступать в такой ситуации. Пусть государство наконец-то займется нашей армией! Это будет лучшей наградой для нас. России нужно было пройти через две Чечни, чтобы понять, что нужно не забывать о военных. Может быть, у нас после Крыма что-то изменится.

На этой неделе появилась информация, что Министерство обороны планирует обеспечить служебным жильем семьи военнослужащих, выведенных из Крыма, на протяжении двух лет. А пока они будут проживать на съемных квартирах за счет государства. Кроме того, им обещают поднять оклады. Мечтают ли парни вернуться в Крым?

— Конечно, мы хотим зайти в нашу часть так же «красиво», как российский спецназ! — мрачно говорят ребята. — Выбить оттуда всех россиян!

— Я недавно был у себя в Севастополе, — признается старший матрос Александр Ткаченко. — Прямо под моим домом парочка из «самообороны» пила водку. На мое замечание — нахамили. На референдуме мы с семьей проголосовали за Украину. Но, по официальным данным, на нашем участке 100% голосовали за Россию. Я не хочу там жить.