Новейшая история Китая способна преподать всем наглядный урок исторического оптимизма. Сто лет назад страна только-только перестала быть полуколонией и оправилась от двух революций. Одна из них привела к дележке государства между региональными князьками, вторая — к авторитарной диктатуре. Пятьдесят лет назад, перессорившись со всем миром, Китай с трудом оживал после самого истребительного голода в своей истории и готовился к грандиозной и страшной «культурной революции». Сегодня это вторая экономика мира с хорошими шансами вскоре стать первой. «Репортер» попытался разгадать тайну китайского чуда. Но сделать это с двух точек зрения: не только снаружи, в западной логике и привычных нам социально-экономических категориях, но и изнутри — глазами самих китайцев

Взгляд снаружи. Грезы и кошмар Европы

Пекинский смог похож на европейский сон. Только что здесь был Оле Лукойе, помахал зонтиком — и вот пожалуйста: легкая туманная поволока, пронизанная мерцанием сновидческого солнца, сгущается в призрачные стрелы небоскребов, невесомые хайтековские изгибы многоэтажных развязок, клубящиеся нежными ивами английские парки, неведомые доселе кубы, сферы и что-то еще не менее причудливое. Бледно-фарфоровый цветок магнолии в мистической тишине крупным планом проплывает мимо. Хочется проснуться и увидеть Китай. Но это он и есть. Сон Европы о собственном будущем — роскошном, фантастическом, почти невозможном. Просыпайтесь, европейцы, мы в Пекине.

1 октября 1949 года именно здесь, в Пекине, на площади Тяньаньмэнь, Мао Цзэдун провозгласил новый Китай. Четыре десятилетия спустя на той же площади народ выступит против властей «народной республики». До этого еще далеко, а Пекин разлива 1949-го года, переживший почти четыре десятилетия нескончаемых войн и интервенций, европейцу мог привидеться разве что в кошмаре.

Председателю Мао было трудно. Правоверный коммунист (коим он себя, безусловно, считал) даже в Мекке революции — Москве — был принят без особой теплоты. Товарищ Сталин послушал-послушал Мао да и назвал его «пещерным марксистом», имеющим весьма отдаленное, крестьянское представление о строительстве социализма и особенно о роли в нем пролетариата. Деревенщина, одним словом. Но Мао не только проглотил унижение, но еще долгие годы оставался убежденным сталинистом и даже с Москвой рассорился, когда там разоблачили культ личности и его последствия.

У «отца народов» будущий «великий кормчий» (его собственный культ еще даже толком не начал складываться) немедленно позаимствовал две вещи. Во-первых, бесконечную охоту на внутренних врагов. Сначала травили не успевших сбежать старорежимных людей — бывших бизнесменов, некоммунистических интеллектуалов, просто сторонников побежденного Гоминьдана. Кого-то убивали, а кого-то доводили до такого состояния, что они сами выпрыгивали из окон, да так часто, что, по свидетельствам очевидцев, жители крупных городов старались не ходить по тротуарам, чтобы им на голову случайно не свалился какой-нибудь бывший миллионер. Общее число жертв этой кампании оценивается в пределах от 700 тысяч до 2 млн человек.

Но довольно скоро дело естественным образом перетекло в разоблачение «предателей» внутри самой Компартии. Это было связано со второй сталинской идеей, использованной Мао, — о том, что индустриализация городов должна происходить за счет крестьянства. Начался «большой скачок». Рецепт нам хорошо известен: обобществление земли и орудий труда, создание «народных коммун», китайского аналога колхозов, продажа хлеба по заниженным ценам и в тех количествах, которые нужны были городам, даже если сами крестьяне оставались голодными. Ну и немного китайской экзотики вроде выплавки в доменных печах стали, которая совершенно не годилась для промышленности, но зато отнимала у крестьян значительную часть рабочего времени. Или кампании по уничтожению воробьев, якобы сжиравших большую часть семян, которая привела к тому, что вредоносные насекомые, которыми питались воробьи, через несколько лет сами сожрали весь урожай на китайских полях.

Итог — несколько лет ужасающего голода, который в официальной китайской историографии с изящным сожалением именуется «тремя горькими годами». По правительственным данным, в результате голода погибли 15 млн человек, независимые исследователи сходятся на цифре 40 млн — это чуть меньше 10% населения тогдашнего Китая. В эти самые дни председатель Мао запрещал открывать государственные хранилища зерна и говорил: «Пусть голодают. Если умрет половина, остальным будет что есть». А ответственность за «издержки» была возложена на тех самых «предателей» и «саботажников» внутри партии.

Мы еще не дошли до пресловутой «культурной революции», а картинка получается жутковатая, не так ли? Но это если смотреть с нашей, европейской, точки зрения. А если спросить простых китайцев? Конечно, из миллиардного населения выбрать с десяток совершенно случайных людей не так-то просто. Журналисты, студенты, бизнесмены, преподаватели… Они должны раскрыть китайскую тайну: как, почему, какой ценой появилось все то, что сегодня кажется воплощенной грезой? Сквозь частные истории обычных китайских семей мы пытаемся увидеть, как устроен здешний сновидческий мир. Не надо быть китаистом, чтобы понять: он другой.

Взгляд изнутри. Счастье госпожи Чжан

— Наша семья была очень бедная, — так начинаются почти все семейные воспоминания китайцев.

— Мы жили в деревне, есть было совсем нечего, — так продолжается рассказ.

Госпожа Чжан преподает русский язык во Втором пекинском институте иностранных языков, она декан факультета. Сейчас она старательно вспоминает сложные речевые обороты и рассказывает, как школьница на экзамене, к которому честно готовилась и хочет получить пятерку.

— В 1930–1940-х годах наша семья была самая бедная, мы жили в нищете, дедушка с бабушкой просили… Как это? Да, просили милостыню даже…

— А когда к власти пришел Мао Цзэдун, что-то изменилось?

— Сразу стало лучше, да. Бабушка с дедушкой вернулись в село. Им квартиру дали. Вообще все успокоилось. Все стало на свои места. Работать начали. Мама и папа уже были коммунисты. Папа был в армии, летчиком, потом вернулся и стал парторгом в селе. Мама тоже активно участвовала. Они были неграмотные. Но в армии папа кое-чему научился. А мама пошла в вечернюю школу для неграмотных и тоже научилась, а потом стала других учить. Она хотела уехать в город работать, но бабушка с дедушкой не пустили. Неприлично считалось: девушка одна в городе. Она поженилась с папой и стала, как это сказать, проводить агитацию. Рассказывала о политике нового Китая, как мы будем брать пример с Советского Союза и так жить.

— А как жили? Что ели?

— Мяса никакого не было, конечно. Кукурузу ели и еще это — вы, наверно, не слышали — голян, сладкая картошка, батат, да. Но этого далеко не хватало. Обычно листья кушали, да. Жизнь была не очень. Но уже не голодали.

Госпожа Чжан родилась в 1962 году, незадолго до «культурной революции». Первые три года ее бататового счастья в бедном китайском колхозе сменились тем, о чем историки тоталитаризма рассказывают с ужасом.

— А вы что-то помните о «культурной революции»?

— Как будто мама была за линию Мао Цзэдуна, за хунвейбинов, а папа против. Не знаю точно. Но дома все спокойно было. Это просто мнения.

— С чего все началось? Мао предложил всех критиковать?

— Да, но потом все уже по другому пути пошло. Не так, как Мао хотел. Тогда многие молодые люди, пользуясь случаем, начали хаос создавать, шатались, да. В общем, никто уже своими делами не занимался.

— Как это?

— Хаос был. Да, безобразие. Никто не понимал ничего. Боялись. Да, я сама помню, как вызывают этих людей, помещиков, у кого земля была, ставят на сцену, критикуют, ругают, бьют. Вешали им на шею тапочки старые. У нас в китайском языке есть такое слово, которое означает старую обувь. Оно звучит как ругательное. Очень плохо звучит. И вот эти старые тапочки им подвешивали, чтобы унизить, значит. И потом тащили куда-то и убивали. Мы смотрели в щелку, через дверь. Еще у них забирали все вещи старинные, драгоценные, складывали в одно место и потом разбивали. В нашей деревне был храм буддистский. Тогда как раз его разрушили. Много чего разрушили.

Первое счастье госпожи Чжан в том, что ее семья счастливо избежала и участия в репрессиях, и страданий от них. Второе счастье госпожи Чжан — реформа образования, проведенная Дэн Сяопином.

— Я в школу поспела в пять лет, — с чистым детским восторгом рассказывает госпожа Чжан, — закончила в семьдесят седьмом. И себя чувствую очень счастливой, потому что как раз тогда началась реформа и Дэн Сяопин открыл университеты. Мне очень повезло. Я окончила школу, началась реформа, я сдала экзамены, все. Без реформы я бы не смогла больше учиться.

— А студентов на площади Тяньаньмэнь помните?

— Да, я это проходила, я в Пекине видела все это своими глазами.

— Вы на чьей стороне были?

— Я была на стороне нашего правительства. Как сказать? Я за то, чтобы в стране было спокойно, был порядок, чтобы жизнь не так, как сейчас в Украине. Это да, я против. Я хочу, чтобы у нас была спокойная жизнь. И за реформу я тоже, но не таким путем, чтобы выступать против правительства.

Госпожа Чжан строго поджимает губы и снова качает головой с осуждением.

— Вы довольны своей жизнью? У вас нет чувства, что вас обманули?

— Нет, у меня нет, — с тихим восторгом торопится ответить госпожа Чжан. — Жизнь у меня сложилась очень хорошо. Очень, очень хорошо! Я работаю в университете, два раза была в Москве, мне очень понравилось. У меня семья, сынок уже третьекурсник, учится в университете, математикой занимается. У нас счастливая семья, да. Я чувствую, как жизнь все лучше и лучше становится. У нас начало было очень тяжелое, поэтому я очень довольна сегодняшней жизнью.

Последнюю фразу госпожи Чжан я услышу еще много раз. Такова модель исторического мышления китайца: до освобождения Китая было очень плохо, потом стало лучше, потом еще лучше, потом еще, и теперь мы очень благодарны Мао Цзэдуну за нашу счастливую жизнь. С точки зрения нормального европейца, это звучит как наивная и трогательная сказка. Но это Китай.

Взгляд снаружи. Хромающие аналогии

Когда читаешь про коммунистический Китай, трудно избежать навязчивых сравнений. Верный сталинист Мао — кто же как не сам китайский Сталин, а время его правления — китайский сталинизм.

Так, да не так. Разницу помогает понять немецкий китаист Альфред Оппенхайм:

— Чего не сделал Мао, так это, в отличие от вашего Сталина, не уничтожил внутрипартийную дискуссию, не монополизировал мнение партии. Я специально не говорю, что у него «не получилось», потому что не уверен, что он вообще к этому стремился. Представьте: у вас 1930-е годы, вовсю идут коллективизация, индустриализация, процессы над врагами народа, а в партии атмосфера, как в середине 1920-х: все друг с другом спорят, в том числе и с вождем, громят друг друга, но до глобальных чисток не доходит. Отдельным товарищам, конечно, досталось всерьез, но в целом обходилось без террора. Тот же Дэн Сяопин, самый что ни на есть представитель «старой гвардии», — сколько раз его лишали постов, потом возвращали, затем опять… Это как если бы Хрущев при жизни Сталина его публично покритиковал, был на время отстранен, подумал над своим поведением, а потом вернулся и снова стал критиковать.

Уточнение только одно. Не просто покритиковал Сталина, а добился его отстранения, заставив сделать саморазоблачительное заявление. Мао Цзэдуну пришлось выступить с ним после «большого скачка» и вызванного им голода. Председатель вернулся к реальной власти только несколько лет спустя, устроив «великую пролетарскую культурную революцию», целью которой было провозглашено тотальное избавление от «четырех пережитков»: отживших традиций, отжившей культуры, отживших порядков, отживших идей.

Институционально она представляла собой неформальный контракт вождя с народом, точнее, с молодежью, которой он предложил взять власть в свои руки и расправиться с партийной элитой, отстранившей до этого его самого. На практике это вылилось сначала в масштабный террор, зримым символом которого стали физические истязания «контрреволюционеров» во время публичных самосудов, а потом и в ползучую гражданскую войну между различными отрядами хунвейбинов, а также между хунвейбинами и частями регулярной армии. Точное число жертв «культурной революции» до сих пор неизвестно, но оно точно не меньше миллиона человек, десятки миллионов попали под колесо репрессий.

Но вот парадокс: именно в эти страшные годы Китай произвел первое испытание термоядерной бомбы и первый запуск искусственного спутника в космос. И вот картина уже не так одномерна. Более того, несмотря на голод, за время правления Мао численность населения выросла с 400 до 700 млн, средняя продолжительность жизни — с 35 до 63 лет, грамотность — с 20% до 93%. И даже открытый по приказу председателя «огонь по штабам» привел не только к тотальному хаосу и параличу власти, но одновременно к ее децентрализации, открывшей небывалую свободу для инициативы на местах. Она-то в значительной степени и стала основой будущих реформ Дэн Сяопина, который дал отточенную характеристику деятельности Мао: 70% великих свершений, 30% ошибок.

Взгляд изнутри. Счастье господина Лю

По чистому, почти детскому лицу господина Лю совершенно невозможно определить возраст: то ли двадцать, то ли пятьдесят. Социальное положение, доход, статус тоже остаются загадкой — скромное пальто, скромная улыбка, сдержанные манеры. Вообще-то ему пятьдесят шесть, он профессор, специалист по буддизму, культуре Древнего Китая, а заодно и по русской литературе ХХ века. Еще он член Компартии Китая.

Господин Лю говорит по-русски медленно и осторожно. Он один из немногих в Китае шолоховедов, автор монографии по «Тихому Дону» и «Поднятой целине». Ему нравится то, что Шолохов говорит про колхозы.

— Там есть голоса победителя и жертвы. Крестьяне не хотят идти в колхоз, они выражают свою волю через перо Михаила Шолохова, понимаете?

— А кто прав, с вашей точки зрения?

— Индустриализация, — господин Лю пытается выразить сложную мысль, — может, с крестьян брали против их воли, но потом ведь экспортировали и закупали инструменты для завода.

Колхозы — часть семейной истории господина Лю. Его бабушка-коммунистка сама эти колхозы создавала.

— Моя бабушка была организатором колхозов, — рассказывает Лю. — Было несколько сел, она в них организовывала колхозы. Она была неграмотная. Когда все собирались слушать руководство, то все записывали, а бабушка запоминала, потому что не умела писать. Потом возвращалась в свою деревню и говорила по памяти. Не ошибалась. Ее очень уважали.

— Ваша бабушка встречала сопротивление?

— Она этого не рассказывала, — улыбается господин Лю. — После освобождения крестьяне слушали руководителей Компартии. Председатель Мао говорил: надо так делать, и они усердно делали, как сказал председатель Мао.

Слово «усердно» у китайцев одно из самых любимых. Похоже, оно выражает какую-то очень важную для китайской ментальности мысль. «Усердный — неусердный» — два полюса здешнего добра и зла. Настоящий китаец усерден всегда и во всем. Неусердный — не китаец.

— Как тогда жили? Что ели?

— Мясо иногда. Один раз в неделю. Немножко бедно. Но я хочу вам сказать: под руководством Мао Цзэдуна мы гордимся тем, что получили свое ядерное оружие, выпустили спутники в космос. Мао Цзэдун сказал: «Мы, может быть, мало ели, но мы стали обладать ядерным оружием. Надо иметь свою сильную оборону и богатые заводы».

— И народ согласился поголодать?

— Да-да. Мы это понимаем.

— Но ведь были очень тяжелые моменты в истории. «Культурная революция», чистки. Вы это помните?

— Извините, я не хочу об этом говорить.

— Почему?

— Зачем? Мы же китайцы, мы смотрим в будущее, а не в прошлое.

Когда господин Лю окончил школу, он пошел работать на завод. Университеты тогда были закрыты. Только самых «усердных» партия отбирала и отправляла учиться безо всяких экзаменов.

— Когда пришел Дэн Сяопин, — рассказывает господин Лю, — он собрал большое совещание и решил открыть университеты. Это было в 1978 году. Я тогда усердно работал на заводе, а потом усердно занимался и сдал экзамены. Я очень благодарен Дэн Сяопину. Если бы не это, я бы до пенсии работал на заводе.

Дэн Сяопин — еще один кумир нового Китая. Если Мао запустил маховик новой истории, то Дэн Сяопин обеспечил китайцам человеческое существование.

— Была такая история, — голосом сказочника рассказывает господин Лю. — В провинции Аньхой была коммуна. Крестьяне заметили, что, когда они работают на земле коммуны, они не усердны. И решили тайно раздать каждой семье по кусочку земли. Они так сделали тайно и получили большой урожай. Потом руководители провинции заметили и проинформировали об этом Дэн Сяопина. И Дэн Сяопин сказал: «Пусть так и будет, нам не нужны коммуны». Это называется сяокомцинский опыт. Тогда все семьи получили землю.

— А что Дэн Сяопин сказал?

— Бедность — это не социализм, он сказал. Надо дать народу зерно, мясо, надо, чтобы народ почувствовал, что мы уже богаты, а потом подумать о политике, о перестройке. Это хороший выбор, очень умный выбор.

История зарождения китайского рынка в устах пожилого коммуниста выглядит средневековой конфуцианской притчей. Но особенность притчи в том, что умный поймет, а глупый хотя бы запомнит. Похоже, что вся политическая риторика китайских лидеров так и читается — притчей, где умному надо усмотреть глубинный смысл и усердно ему следовать. Власть, мудрая и дальновидная, вписанная в умную конфуцианскую традицию, которая в свою очередь намертво вписана в китайские душу и разум, плохого не сделает. Даже если где-то немножко ошибется. Даже если эта ошибка равна миллионам жертв.

— А у вас нет зависти к Западу? Недовольства властью? Была же эта страшная история на площади Тяньаньмэнь в 1989 году?

— Это не будем обсуждать, ладно?

Натруженное фейсбучным либерализмом ухо славянина готово услышать во всем этом звенящую медь тоталитаризма. Но в Китае уши надо держать чистыми. Господин Лю хочет сказать совсем не то. Это не тоталитаризм — это конфуцианство.

Взгляд снаружи. Не перестройка

Стороннему наблюдателю, только-только погрузившемуся в китайскую тематику, кажется, что современный Китай — детище Дэн Сяопина, и даже странно, что здесь до сих пор сохраняется почитание Мао. Удивляет и то, что эта страна, столь западная по экономическому укладу и восточная по культурным традициям, так крепко держится за коммунистическую риторику, казалось бы, отжившую свой век. Между тем, готовя теоретическую базу для своих реформ, Дэн Сяопин действительно чрезвычайно внимательно проштудировал труды классиков марксизма в поисках ответов на самые болезненные вопросы. И нашел.

Главный — что коммунизм может победить только в развитой капиталистической стране и никак иначе. Все попытки форсированного строительства на неподготовленной почве обречены на провал, о чем свидетельствует и собственно китайский опыт при Мао, и, как стало ясно чуть позже, советский. Поэтому сначала надо добиться развития рыночных отношений, а потом когда-нибудь уже строить коммунизм. Принять это китайцу куда легче, чем любому европейцу, в том числе нам. Здесь другие масштабы исторического мышления: даже не столетиями — тысячелетиями. Здесь умеют ждать.

Но в дальнейшие теоретические изыскания Дэн не углуб­лялся. Одним из главных принципов его экономического курса было не навязывать различные практики сверху, а распространять по горизонтальному (а по возможности и вертикальному) принципу то, что где-то уже доказало свою эффективность. Здесь-то и помогла децентрализация, к которой привела «культурная революция»: регионам приходилось выкарабкиваться самим, и центральные власти лишь отслеживали, что сработает лучше. Это одно из главных отличий от советской перестройки, которая в значительной степени не высвобождала частную инициативу, а навязывала сверху различные формы, часто надуманные.

Среди первых реформ Дэн Сяопина — фактическая деколлективизация крестьянства и ликвидация «народных коммун», на месте которых были образованы семейные подряды. Квоты на сельхозпродукцию, обязательную к продаже в город, были резко снижены, остальное разрешили сбывать по рыночным ценам. Это сразу же оживило аграрный рынок и привело к резкому повышению уровня жизни крестьянства.

При этом в самих городах ставка была сделана на развитие легкой промышленности, продукция которой, во-пер­­вых, дала толчок внутреннему рынку, а во-вторых, благодаря низкой цене рабочей силы очень скоро стала завоевывать внешние рынки. Наконец, уже в первые годы реформ власти перешли к масштабной программе приватизации, которая с некоторым торможением продолжается по сей день. За исключением ряда монополий, основные сектора экономики давно уже негосударственные.

Часто приходится слышать вопрос: можно ли было применить китайский опыт для реформирования советской экономики? Можно. Но только не 1985-м, а на полстолетия раньше. Собственно, одна из первых официальных встреч Дэн Сяопина на посту лидера страны состоялась с Армандом Хаммером — американским предпринимателем, который в годы НЭПа активно инвестировал в советские концессии. Перенимал опыт.

В 1980-е годы ситуативное преимущество Китая перед СССР состояло в том, что там не было столь высокого уровня социальных гарантий, отказ от которых грозил немедленным социальным взрывом. Дэн Сяопину ни от чего отказываться не пришлось. С точки зрения потребления, страна была на дне,
и от него можно было только отталкиваться.

Сыграл свою роль и другой важный фактор: Китай нашел удивительно удачное место в мировой технологической цепочке. Еще при Мао Цзэдуне американская администрация, видя, как разгорается конфликт между Китаем и СССР, попыталась приоткрыть страну для Запада, и Дэн горячо поддержал эту инициативу, вскоре после прихода к власти открыв несколько свободных экономических зон для иностранных инвестиций. Огромный дешевый рынок труда, многовековые традиции ирригации, которые оказались прекрасно применимы на конвейерном производстве, острая необходимость удешевить промышленную продукцию для удовлетворения растущих потребностей западного среднего класса — все это и стало слагаемыми китайского экономического чуда.

Взгляд изнутри. Счастье Летящей Птицы

Никакого списка имен вроде наших святцев в Китае не существует. Мама и папа выбирают два иероглифа, из которых составляется имя. Первый иероглиф означает имя общего пользования, что-то вроде фамилии. Второй — штука интимная. Это имя может произнести только влюб­ленный, когда ночью в темноте зовет любимую. Поэтому китайцам совершенно все равно, как называют их посторонние. Нашу собеседницу в переводе на русский зовут Летящая Птица. Она просит называть ее Таней. Маленькая и хрупкая, как большинство китаянок, она необычайно хороша.

— Моя семья была очень бедная. Мы жили в провинции Шаньдун, это родина Конфуция, центр культуры, — начинает Птица Таня. По-русски она говорит очень хорошо, поэтому и картину бедности рисует в красках.

— Там очень мало земли и много людей, поэтому все очень бедно. Дети были такие слабые, что могли не дойти до школы. Садились на землю и засыпали.

Птице Тане 36 лет, из них 15 она провела в России, в Хабаровске. В начале 1990-х, когда открыли границы, уехала туда учиться на журналиста, окончила вуз, работала в одной из местных газет. В Китай вернулась только в 2007-м.

— Это было очень трудно, — говорит Птица. — Надо было ко всему заново привыкать. Здесь все изменилось. Когда мы уезжали, в Пекине только начинали строить Третье транспортное кольцо, а когда вернулись, завершалось строительство Седьмого. Сейчас уже Девятое заканчивают.

Мы гуляем с ней по Запретному городу. Это место, пожалуй, единственный в истории Китая долгострой. За время создания Запретного города сменилось три династии. Сейчас здесь все как 500 лет назад: та же желтая черепица, те же фигурки духов-хранителей на острых и загнутых углах крыш, те же бесконечные, уходящие в туман стены, ворота, бескрайние площади, бронзовые олени, драконы, драконы, львы и снова драконы. Белой стрелой сквозь каскады красных площадей идет мраморная дорога императора, по которой имел право ступать он один. За ослушание — смерть. Птица улыбается и говорит, как бы случайно роняя слова. Я не знаю, о чем она скажет в следующий момент, — о Древнем Китае или о новом.

— Китай мечтает осуществить мечту каждого китайца.

— Кто это сказал? — спрашиваю я, ожидая, что это цитата их Конфуция. Но нет.

— Это сказал Си Цзиньпин. Недавно сказал, что мы должны так стараться. Это что-то значимое для человека. У каждого же своя мечта, своя цель и свое будущее. У страны тоже, и мы все стараемся добиться этой цели. Вот основная идея.

— И китайцы этому поверили?

— Да, конечно. Это верно, так и есть. Люди чувствуют, они видят своими глазами, как развивается страна, — говорит Птица и добавляет:

— Мы, конечно, не можем так свободно писать, как в Европе или у вас.

Она журналист, она знает о тайнах.

— Это сильно мешает?

— Нет совсем.

— А что будет, если вы напишете что-то не то?

Птица пожимает плечами.

— Ну, могут пригласить на чашечку кофе.

— И часто приглашают?

— Нет. Моих знакомых, меня — ни разу.

— А что такое «не то»?

Птица улыбается.

— Просто не то. Не знаю, как сказать.

Странный улыбающийся молчаливый Китай. Он полон правил, ограничений, запретов. Иногда они известны, иногда нет. Иногда они соблюдаются, иногда нет. Нельзя курить, но если очень хочется, то можно. Нельзя пользоваться «Фейсбуком» и «Википедией», но весь китайский интернет полон описаниями того, как обойти запрет. Нельзя написать не то, но что такое «не то» — тайна. Поэтому никто не пишет и никого не наказывают. Такое впечатление, что Китай что-то знает, но никому не говорит. Это тайна.

Взгляд снаружи. Боятся ли китайцы

В триумфальной картине китайского чуда не обходится, однако, без темных пятен. Вот, например, с первых же месяцев пребывания у власти Дэн Сяопин сделал ставку на возрождение общественной роли интеллектуалов, которые были множество раз заклеймены при Мао. Впервые за долгие годы были введены вступительные экзамены в университеты, открывались новые факультеты, причем на многих из них обучали не прикладным знаниям, а социальным наукам. Дэн считал, что новое поколение теоретиков совершенно необходимо для того, чтобы оживить партийную мысль, выхолощенную кампаниями Мао.

Миша Восходящее Солнце корнями связан с древним королевским родом

Однако неумолимые законы рыночной экономики диктовали свои реалии: государственный аппарат сокращался, а частному бизнесу мыслители были ни к чему, возможности уехать за границу тоже, по сути, не было. Социальные лифты для гуманитарной молодежи не заработали, и именно в этих кругах началось брожение. Молодые люди требовали не только экономической, но и политической либерализации, а советская перестройка только подхлестнула их ожидания.

Все это вместе привело весной 1989 года к трагическим событиям на площади Тяньаньмэнь — той самой, где Мао некогда провозгласил КНР. Студенческий протест был поддержан многими столичными рабочими, недовольными резкой либерализацией цен и, как следствие, их повышением. Тут выяснилось, что требования протестующих поддерживает либеральная часть элиты во главе с генсеком КПК Чжао Цзыяном, и Дэн Сяопин принял радикальное решение ввести чрезвычайное положение, разогнать демонстрацию силой, а фрондера Чжао снять со всех постов и отправить под домашний арест. Число погибших во время разгона и в результате дальнейших преследований колеблется, по разным оценкам, от нескольких сот до нескольких тысяч человек.

С тех пор и до сегодняшнего дня Китай не знает ни относительно свободной прессы, как было в 1980-е, ни оппозиционных выступлений, сравнимых по масштабу. Зато успел обогнать Японию и стать второй по экономической мощи державой в мире, уйти из числа беднейших стран по уровню ВВП на душу населения, создать и успешно развить несколько собственных технологических гигантов, мирно и без эксцессов сменить три поколения руководителей партии и правительства. Но появился и ряд проблем.

Во-первых, постоянно снижается внутреннее потребление, которое в значительной степени было толчком развития страны на первом этапе реформ. Во-вторых, выросла цена китайской рабочей силы, и, соответственно, размещать тут производство уже не так выгодно, а местные товары заметно подорожали. В-третьих, политика «одна семья — один ребенок» привела к стремительному старению населения и натуральной нехватке женщин, поскольку многие семьи, стремясь иметь поддержку в старости, от девочек избавлялись еще до рождения. Кроме того, все более заметны региональные и социальные диспропорции. Наконец, в не столь отдаленной перспективе Китай может постичь серьезное экологическое бедствие, поскольку ни в процессе индустриализации при Мао, ни во время реформ Дэна на окружающую среду, в частности состояние рек Янцзы и Хуанхэ, внимания никто не обращал.

Но обо всем этом, а также о «культурной революции» и уж тем более о событиях на площади Тяньаньмэнь китайцы говорят неохотно. Боятся? Это простой и, возможно, даже верный ответ. Но, с китайской точки зрения, как минимум неполный.

«Китайцы всегда верили, что сознание в его “спокойном”, так сказать, незамутненно-естественном состоянии способно иметь непосредственное и полное знание о природе вещей, — пишет известный китаист Владимир Малявин. — Древние китайские теоретики деспотизма внесли в эту формулу уточнение: речь идет о сознании правителя, который один обладает правом давать определения вещам и тем самым переводить субъективное знание в объективную действительность… Власть в китайском понимании есть, в сущности, право определять качество гармонии в данной ситуации. А все,
что противится соучастию во вселенском согласии, подлежит исправлению или уничтожению».

Какая уж тут критика, если правитель один и ответственен за мировую гармонию? Тем более есть и другой ответ, который дает Малявин, ссылаясь на книгу Германа Кайзерлинга «Путевой дневник философа», написанную сто лет назад. Ее автор обратил внимание, что поведение китайских торговцев, стремившихся продать товар втридорога, не отражало их внутреннего состояния, а было всего лишь действиями в конкретных обстоятельствах, своего рода игрой. А они сами больше своих поступков. Очевидно, и слов тоже. Китайцы не боятся говорить. Им просто не так важно, что они скажут.

Взгляд изнутри. Счастье Восходящего Солнца

Миша — это для нас. Его имя с китайского переводится как Восходящее Солнце. Высокий, крепкий, слегка располневший, в пижонском клетчатом костюме, он улыбается бодрой заразительной улыбкой. От него исходит запах здоровья и силы, права на выбор, уверенности в том, что возможно все. Это первый человек из Китая, который не начинает свою повесть с того, что есть было нечего.

— Я не китаец, — сияя глазами, щеками и даже носом, говорит Восходящее Солнце, — я дунганин, китайский мусульманин, малая народность. Я родился в 1972-м году. Дедушка был глава большого рода, тоже дунганин. Я родился напротив Благовещенска. Там река Амур, на другом берегу Благовещенск.

— Ваша семья оттуда?

— Нет, из Пекина. Наша история — это революция. Все из-за революции… Наш дедушка и все, кто был против, уходили на окраины, дальше не могли. За границу было запрещено. Как у вас в царскую революцию. Но бежали. И у нас много кто из семьи — в Новую Зеландию, Австралию, Иран. Дедушка не смог.

— Ваш дедушка был против нового Китая?

— Нет. Он был — как это? — Гоминьдан. Партия коммунистов и Гоминьдан сотрудничали, воевали против японцев. Сейчас коммунисты в Пекине, а в Тайване — гоминьданы, которые из страны убежали без мира, можно сказать.

— Ваш дедушка умел писать, читать?

— Писать? — Миша Восходящее Солнце хлопает ладонями по столу и хохочет. — Он был генерал. Учился в военном институте Хуанпу. Это папин папа. А мамин папа служил в охране императора Пу И. У него шрам был на щеке. Я его спрашивал: дедушка, откуда? Он говорил: защищал императора от японцев в последний момент.

— То есть вы аристократ по происхождению?

— Точнее — мои дедушка и бабушка по маме. Они мусульманские короли были. Я до сих пор себя считаю, как это у вас говорят, голубая кровь. Но для карьеры мы ничего не сделали. Только для народа. Дедушка и прадедушка продали все золото, все богатство, купили ружья и воевали с японцами. Имущество для нас не имущество. Все для народа. Мы так воспитаны. У нас в Китае таких семей много. Вы по деревням пойдите, вы там увидите. Даже если образования нет, а все равно вы увидите, что непростые люди. По поведению видно. Много таких, но никто не вспоминает. Мертвая история. Когда начался новый Китай, все это забыли. Зачем вспоминать?

Дедушка со шрамом умер в самом конце «культурной революции». Семья убегала от хунвейбинов все дальше на север, в глухие приграничные деревни Маньчжурии. Но волна чисток докатилась и туда. Со всех сторон приходили тревожные вести. Семью, по счастью, так и не тронули, но старик генерал умер.

Дети генерала и дунганских королей оставались в Пекине. Могли бы учиться, работать, но пришла другая напасть: образованных молодых горожан в массовом порядке отправляли на жительство в деревни. Считалось, что так быстрее будут распространяться городские знания и опыт. Мишина мама принадлежала к древнему роду дунганских врачей и королей, ей, лучшей ученице школы, не дали поступить в университет и выслали в глухую северную деревню. Туда же отправился и Мишин папа, сын генерала императорской армии. Так родители Миши соединились с дедушками и бабушками. Одни убегали, других высылали.

— Что это было? Почему? — спрашиваем Мишу про «культурную революцию», ожидая проклятий в адрес бесчеловечной власти, сломавшей судьбу аристократа.

— До сих пор неясно. Правые, левые, — миролюбиво разводит руками Миша, — половина ученых говорит, это было правильно, половина — неправильно. Нет понимания. Сейчас в школе дети про это совсем не знают, почти забыли, это уже страшный сон. Просто был такой период истории, что шла борьба против всех интеллигентов, страшно было, и все. А за что? Истину мы не знаем.

— Какая память осталась после Мао?

— Я могу сказать, Мао Цзэдун — он для китайского народа может считаться богом, через пятьсот лет вообще будет богом. Он спас Китай. Если бы не было Мао Цзэдуна, Китая не было бы. Как в Африке: двадцать частей было бы, все воевали бы. Мао Цзэдун поднял страну. Если бы не он, не было бы Дэн Сяопина. Тридцать лет по талончикам народ жил, экономили, строили атомные станции, заводы, машины, корабли, технику, свои компьютеры. Это все строили во времена Мао Цзэдуна. Если бы этого не было, сейчас не было бы экономики.

Сам Миша бизнесмен, учился в России. Когда Дэн Сяопин открыл границы, Миша, едва закончив школу, зимой по льду перешел Амур и на первой попавшейся попутке отправился в Хабаровск учиться. Миша — человек-чудо. Почти не зная языка, на одном энтузиазме поступил в строительный институт и тут же бросил. На первом курсе Миша основал строительную фирму, занялся бизнесом, торговал лесом, продуктами — чего только ни делал! В середине нулевых Восходящее Солнце вернулся в Китай, оставив все русским друзьям. Здесь начал с нуля и снова поднялся.

— Вот американцы создали права человека, — весело блестя глазами, говорит Миша, прихлебывая горячий капучино. — А что они знают о человеке? Их истории двести лет. Воюют в Ливии, Африке. Из-за этой нефти бомбят всех. Что это за права? В Китае за пять тысяч лет были войны, революции. Так много было крови, что мы уже знаем, что такое человек. У каждого есть плохие привычки: у семьи, у города, у народа, всей страны. В Китае почему сейчас гармония? Потому что мы за пять тысяч лет научились жить мирно.

Миша улыбается и подмигивает, тихо улыбается Птица Таня, восторженно улыбается госпожа Чжан, сдержанно — господин Лю. Нам ничего не остается — тоже улыбаемся.