«Репортер» провел несколько революционных харьковских и культурных киевских дней с главным поэтом страны Сергеем Жаданом. Изучил с ним агитационные листовки Геннадия Балашова, выпил пива, обсудил тонкости идеологии левых и правых, выяснил, что делать с Майданом, как помирить украинцев и стоит ли сейчас переводить современные украинские произведения на русский язык

Революция закончилась

— Ходить сюда каждый день не вижу смысла. Это уже не Майдан, а пост-Майдан, — объясняет собрание у памятника Шевченко в Харькове Сергей Жадан — признанный и в Европе, и в России украинский поэт, а также вожак местного революционного движения. — Собираемся скорее по инерции. Для людей важно увидеть знакомые лица, побывать в кругу единомышленников. Это как церковные собрания или встречи анонимных алкоголиков. Поэтому я и говорю: смысла в Майдане нет.

За время революции Жадан побывал на Майданах в разных городах страны. Говорит, ему интересно было увидеть настроения людей.

— Харьковский Майдан отличается от других скромностью, — объясняет поэт. — В лучшие времена нас тут собиралось тысяч пять. Это скорее агитационный и мобилизационный центр: собирали людей и деньги в Киев.

Мы стоим чуть в стороне от скопления народа. Это самая массовая встреча украинских патриотов за месяц — после изгнания активистов из здания Харьковской обладминистрации антимайдановцами. На пятачке у памятника — человек 500. По обыкновению, собрание представляет собой симбиоз митинга и концерта.

— Я тут с конца ноября. Мне не столько евроинтеграция была важна, сколько выступление против Януковича. Для меня было очевидно, что эту власть следует устранить. Против нее выступал с 2010 года. В Харькове было почти полностью зачищено информационное пространство. Власть узурпировал Геннадий Кернес. Постоянные коррупционные скандалы, — рассказывает Жадан. — Хотя против Европы я ничего не имею. Как и против России. Я против позиционирования политики страны как весов, которые обязаны склониться либо в одну, либо в другую сторону. Да и к идее федерализации нормально отношусь. И к двуязычию — тоже. Это объективная реальность. Правда, сегодня это будет выглядеть как капитуляция перед Россией.

В родном Старобельске, городке в Луганской области, Жадан разговаривал на суржике. Приехав в Харьков, поступил в пединститут на факультет украинской филологии. Так украинский язык стал его рабочим.

— Сейчас вообще поразительный трансформационный период. Может, поэтому люди сходятся под памятником Шевченко — боятся, что результаты революции сольют. Ведь, по большому счету, кроме табличек на кабинетах, ничего не изменилось. Я не всегда верю в чистоту намерений новых чиновников. Многие из них уже были во власти. Нас ждут трудности, но мне кажется, оно того стоит. Возможно, это последний шанс Украины реализоваться как стране, — говорит Жадан.

— Ты революционер от души или от ума? — спрашиваю его.

— Старался думать головой. Потому что всегда приходится отвечать за свои слова.

— Что думаешь об этих словах? — прогуливаясь по периметру площади, мы минуем человека с плакатом «Главное оружие Путина — зомбо-плебс Юго-Востока».

— Ну, унижая оппонента, вряд ли с ним договоришься. «Хто не скаче — той москаль!» — непонятно, зачем это? Сотни раз просил не кричать: «Слава нації, смерть ворогам!» О, смотрите, красный флаг! — отвлекается Жадан.

Мы видим знамя с числами «5.10» и людей, раздающих листовки. Оказывается, агитация за партию эксцентричного миллионера Геннадия Балашова. Рассказываю, как он призывал убивать людей с георгиевскими ленточками.

— На востоке протесты против власти переросли в гражданское противостояние, — вздыхает Жадан. — Одни харьковчане сражаются с другими харьковчанами. Это худшее, что может быть. Мы воевали против Януковича, а не его электората. Теперь нас сталкивают лбами.

Сергей Жадан то и дело нервно оглядывается по сторонам. Когда к митингу харьковского Майдана время от времени подходят суровые мужчины из противоположного лагеря, он утыкается взглядом в кеды. На макушке сквозь коротко стриженные волосы пробивается рубец.

— Получил, когда антимайдановцы штурмовали Харьковскую обладминистрацию, — трет голову поэт.

Он был среди сотен майдановцев, которые в конце февраля провели неделю в ХОГА.

— Мы не захватывали здание, — объясняет Жадан. — У нас была договоренность с администрацией. Нас туда пригласили. На момент штурма антимайдановцами в здании было человек 200–300. Занимали только первый этаж. Называть это захватом некорректно.

— 200–300 человек в балаклавах и с дубинками в обладминистрации — как это правильно назвать? — уточняю.

— Половина этих людей выполняла роль пресс-центра. Еще медики и девочки, которые делали бутерброды. Было человек 50 самообороны и столько же «Правого сектора». Ну, может, полторы сотни вооруженных. Я понимаю, что это раздражало людей, стоявших на площади. На самом деле я был одним из тех, кто призывал выходить оттуда. Они не соглашались.

— С какой целью вы там были?

— Делали какие-то заявления, обращения, общались с представителями власти. Это был этап смены власти. Важно было все это как-то координировать. Хотя, по большому счету, находиться в ХОГА не было никакой причины. Но, с другой стороны, это не оправдывает избиение мирных людей.

Когда начался штурм, Жадан давал очередное интервью.

— Шум, крики, выстрелы на первом этаже. Закончилось все быстро. Драка была очень неравной: на площади стояло тысяч 15 человек. Я смотрел на них в окно, тут ворвались люди, и я получил битой по голове. Наложили несколько швов, чуть глаз не выбили, — признается поэт.

Лидер харьковского Майдана демонстрирует шрам в уголке глаза. Кроме того он заработал трещины на скуле и переносице.

— Попал в неотложку. Врачи перепуганные. Никто не ожидал такой битвы в центре города. В больницу свозили как майдановцев, так и антимайдановцев. Затем приехали парни с георгиевскими ленточками. Стали высматривать, кто за кого. Мы с соратником сбежали через черный ход. Головы нам зашивали на квартире, — вспоминает Жадан.

После тех событий литератор поспешил уехать из Харькова. Куда — не признается. Наш редактор встретил его на Лейпцигской книжной ярмарке.

— Может ли Харьков последовать за Крымом? — спрашиваю поэта.

— По-моему, тут другие настроения и расклад сил. Здесь ремонтируют танки, кормят украинских солдат на границе с Россией… — начинает объяснять Жадан, но нас неожиданно прерывают.

— Пожалуйста, напишите: «Ветерану харьковского Майдана Антонине»! — немолодая женщина со значком цветов ОУНовского флага на лацкане раскрывает перед поэтом «Месопотамию» — сборник его лирических рассказов и стихов, вышедший накануне Майдана. Все описанные в нем события происходят в Харькове. Сергей торопливо расписывается на форзаце. До выхода на сцену Майдана он старался сохранять инкогнито, но поклонница ненароком испортила поэту всю конспирацию: на нас начинают оглядываться, Жадана узнают.

Он стремительно растворяется в гуще митинга и вскоре оказывается на парапете памятника Шевченко:

— Кості мають міцно зростатись.

Шрами повинні додавати злості.

Щось із тобою повинно статись.

Щось сталося вже і триває досі.

Доки ти всім цим живеш і мариш.

Доки вихоплюєш, доки полюєш.

Доки ти все це в собі тримаєш.

Доки ненавидиш. Доки любиш.

Эти строки совсем новые, написанные в начале декабря.

За подернувшимися молодой листвой кронами деревьев сада Шевченко завиднелись флаги России. Зову Жадана взглянуть на митинг оппонентов.

— Нет-нет, я туда не пойду, ты что! Это очень опасно, — Сергей категорически отказывается составить компанию. — И мне достанется, и тебе — из-за того, что со мной.

Отправляюсь на альтернативный митинг без него. Шествие затягивается, но Жадан терпеливо дожидается меня возле станции метро «Архитектора Бекетова» — всего в десяти минутах ходьбы от памятника Шевченко и, вместе с тем, за пределами эпицентра уличной активности харьковчан.

Левый сектор

— Свет отключают регулярно. Долги по зарплате хронические. Рабочие бастовали, перекрывали дорогу бронетранспортерами, — поэт рассказывает о буднях завода имени Малышева.

На крупнейшем в стране танковом заводе — репетиционная точка группы «Собаки в космосе», вместе с которой Жадан выступает несколько лет. На Малышева уже неделю нет электричества. Поэт сочувствует рабочим, пролетариям. Жадан — левый по убеждениям.

— Я могу купить машину, но езжу на метро, как и они, — объясняет поэт. — Мне никогда не была близка идеология национализма, тем более «Правого сектора». Не скрывал от них, что стою на позициях анархизма. Интересно, что на Западе левые по нашему вопросу разделились.

В Лейпциге поэт встречался с группой немецких троцкистов. Те раздавали листовки, где говорилось, что в Киеве к власти пришли нацисты.

— Вообще левые традиционно настроены антиамерикански. У нас же стояли рядом правые и анархисты. Ситуативный союз против общего врага, который был возможен только на Майдане. Ведь его основа — либерально настроенные украинцы: студенты, интеллигенция, средний класс. К ним присоединились правые и левые маргиналы, которые всегда настроены антисистемно, — объясняет Жадан.

Но, уверяет поэт, этого союза больше нет. Все эти люди очень разных взглядов, фашисты и антифашисты не могут быть вместе.

— Если бы ты знал, что этот ситуативный союз ради смены системы выльется в волну насилия в стране, ты бы в него вошел? — спрашиваю.

— Ну нельзя было остановить людей, вышедших против Януковича! Насилие — самое ужасное, что случилось. Сотни смертей — катастрофа. Если б знал, попытался бы что-то сделать, чтобы избежать крови. Вообще, было бы хорошо встретиться Майдану с Антимайданом. Но без флагов и лозунгов. Конечно, это звучит наивно, но меня действительно очень волнует, что Украина так расколота. Революция всегда заканчивается победой более упрямых. Однако в этот момент нужно искать взаимопонимание со стороной, которая чувствует себя проигравшей, — считает поэт.

Мы идем дворами гостинок, выкрашенных в серый, — любимый цвет местных зодчих с 1930-х годов. Такого же цвета и футуристическое, похожее на стартовый комплекс космического корабля, здание Госпрома — многолетней визитки города.

— Харьков жестковат за счет пролетарской составляющей. Всегда можно «нарваться», отправившись на рабочую окраину. На ХТЗ, например. Так и в Париже можно огрести. Но мне тут комфортно именно благодаря людям, которые здесь живут. Они открытые, хоть не пацифисты, но очень терпимые. Вообще, Харьков совсем не такой, как в последние три месяца, — неожиданно признается в любви к городу поэт. — Вот эта фишка про мультикультурализм здесь давно реализована. Это многонациональный город, в котором слились разные языки, культуры и религии. Во времена Российской империи Харьков был едва ли не единственным крупным городом, где не случалось еврейских погромов. Теперь к украинцам, русским, грузинам, армянам, евреям, татарам присовокупились китайцы, вьетнамцы, корейцы.

— Вы ведь тоже некоренной?

— Болезненно врастал, — кивает Жадан. — Харьков — это город с плотным фильтром и с характером. Он легко отталкивает, если ты не под тем углом в него заходишь. Объяснить это не могу. Тут живет много творческих людей, но скольких он не принял! Лимонов из Харькова убежал. Город вытолкнул Мечникова, моего хорошего друга — фотографа мировой величины Боба Михайлова. Ну что, по пиву?

Останавливаемся у ларька. Я не возражаю.

— У нас появилось отличное дебальцевское! — Жадан хвалит родного донбасского производителя. Но желаемого напитка на прилавке не находит.

Не беда — поэт протягивает в окошко ларька деньги, а взамен получает двухлитровую баклажку «Львовского». Странно, что не местное «Рогань».

Через несколько минут мы спускаемся в подвальный этаж казенного здания 1950-х, выкрашенного в тот же серый цвет.

Распахнув дверь в конце коридора, Сергей снимает полупальто, под которым обнаруживается футболка с эксклюзивным слоганом «Калі я п’янь, я культавый», стягивает кеды и просит меня тоже разуться. Надевает тапочки. В них уже обуты музыканты.

На этой базе репетируют многие харьковские артисты. Но, кажется, флаг с портретом Боба Марли, висящий в студии, — собственность «Собак в космосе». Когда-то музыканты определили свой стиль как «эротическое ска». То есть почти регги.

Барабанщик гремит тарелками, монотонно рубит бас, хрипит гитара. Звучит классический громкий анархистский панк, сдобренный духовой секцией. «Собаки в космосе» пребывают на орбите «Ляписа Трубецкого». На простую музыку органично ложится речитатив Жадана:

— Робітники пекарень, фабрик, майстерень,

заводська шпана з привокзальних поселень,

аборигени вулиць, кварталів і спальників,

гроза начальників і комунальників,

вантажники з ринків, прибиральники з станцій,

корейці, в’єтнамці та африканці,

кожен, хто працює до сьомого поту, —

давай, пролетар, кінчай роботу!

… Єдине, що має над системою владу,

це булижник — зброя пролетаріату.

Вчи історію.

Готуй революцію.

Лишай аудиторію.

Виходь на вулицю!

Не особенно выдающиеся вокальные данные Жадан компенсирует страстностью чтения, закаленной в многолетних поэтических баттлах без ансамбля.

Поэт и музыканты знакомы много лет. В 2007-м решили выступить вместе. С тех пор «Собаки в космосе» ассоциируются с Жаданом, а Жадан среди меломанов — с «Собаками в космосе». Записали два альбома. Кооперация принесла писателю новую аудиторию, а группа, до этого известная в узких кругах, стала знакома каждому хипстеру. Насчет пролетариата сложно сказать.

«Львовское» ходит по кругу в коротких паузах между песнями. Парни в темпе прогоняют концертную программу. Время — деньги. Музыканты заплатили ровно за два часа аренды помещения. Чувствую себя на персональном рок-концерте, где вдобавок наливают пиво. Истощается баклажка «Львовского». Команда открывает бутылку аналогичной емкости с «Жигулевским» и выходит на перекур.

— …Галактионов, мой кореш, музыкант с Академии внутренних войск, каже: «Всьо надо было робыть законным путьом». Я кажу: «Як його скинеш законным путьом?» А дядя Толя — той, шо еще в семидесятых с Пугачевой работал, Галактионову каже: «Это тебе просто титушки п…зды не дали!» — тромбонист Александр Меренчук вспоминает дискуссию о революции со своими друзьями и поездку «Собак» в Донецк, где их во время концерта на площади забросали яйцами. Разговор сполз в политику после первого по-панковски брутального анекдота.

На Александре Меренчуке камуфляжные штаны и фуражка хаки. Он единственный среди музыкантов, кто даже шутит по-украински, точнее, на слобожанском суржике.

— Я за тэ, шоб його, бл…дь, вообще повисыты! — музыкант декларирует свое отношение к Януковичу. — Пусть висыть, покы червяки не зйидять!

— Все нужно было делать гораздо раньше, — подключается к разговору барабанщик Виталик Бронишевский. — Почему тот же «Правый сектор» не приезжал к нам в Харьков и не создал контору по борьбе с коррупцией? Допустим, меня прессуют правоохранительные органы. Я им звоню, и они подъезжают.

— Виталик, «Правый сектор» — антисемиты! Защищали бы они тебя, ага! — объясняет Меренчук.

Гитарист Саша Болдырев, поправив дрэды, выдвигает теорию, что революция — это стресс, вызывающий, как криотерапия, изменения на клеточном уровне:

— Погибло много людей, это плохо. Но зато пошатнулась стена из денег и погон.

— Плохо, что опять пришли олигархи, и у них больше всего голосов по рейтингу, — тревожится Меренчук.

— Ну а кто не олигархи?

— Ярош! — смеется Жадан. — У него доход за прошлый год — 803 грн.

— В России закроют фабрики Порошенко, он опять начнет сдавать интересы Украины, — гнет свою линию тромбонист. — Надо всех их перевишаты до единого, бл…дь!

— И что потом? — вклиниваюсь в разговор.

— И поставить какого-нибудь немца!

— Какая практическая польза от революции для вас? — интересуюсь.

— У украинцев просыпается чувство собственного достоинства, — озвучивает знакомое клише гитарист.

— У русских оно тоже просыпается, — отмечает барабанщик Бронишевский.

— Смотрите, я к своему частному дому подвел газ десять лет назад, только не оформил пуск. А теперь мне газовый начальник-п…дор говорит: плати как за новый газоподвод, — в Меренчуке чувствуется газда. — Нафиг вы мне нужны, такие красавцы?! Обращался в районное управление, областное, на горячую линию то ли президента, то ли премьера. А они меня назад отсылают к этому козлику, с которого я начинал. Везде на тебя смотрят, будто должен миллион и не отдаешь. Я именно за то, чтоб как за границей: зашел, тебя улыбочкой встретили, «что вы хотите?», взяли документы, все сделали. Яценюк выступал, говорил: пересмотрим все цены, чтоб подоступнее. Разочарование начинается. Не исключаю, что будет очередной Майдан.

Ребята прогоняют еще пару композиций, смотрят на часы и откладывают инструменты. Остаток программы, с которой они послезавтра выступят в Киеве, отшлифуют завтра.

Заходим перекусить в дешевое кафе самообслуживания. Жадан пьет «Черниговское», ломает вилкой пролетарскую котлету. От этого занятия его отвлекает телефонный звонок.

— Кто кого погнал? — с тревогой спрашивает абонента. — Что? Васю побили?!

Положив трубку, Жадан сухо сообщает, что Антимайдан атаковал майдановцев. Есть пострадавшие.

Мы планировали вечером заглянуть в паб возле дома поэта в центре города и посмотреть матч «Динамо» — «Металлист». Сергей — страстный фанат «Металла». Но теперь коротать вечер в публичном месте лидер местной демократической молодежи не решается. Впрочем, в ту ночь антимайдановцы не стали ловить Жадана по кабакам. Вместо этого они водрузили над обладминистрацией флаг России.

Гласные и несогласные

— Декому краще вдаються приголосні, декому голосні.

На неї не можна було не звернути увагу — вона сміялася уві сні.

Я подумав: вона так легко вгризається в шкіру, не знаючи, що ця шкіра моя.

Якщо вона коли-небудь прокинеться — добре було б дізнатись її ім’я.

До последнего момента не было ясно, состоится ли творческая встреча Жадана с харьковчанами в муниципальной галерее, расположенной через дорогу от здания СБУ и в пяти минутах ходьбы от места вчерашнего кровавого столкновения между харьковчанами разных политических взглядов. Однако выставочное пространство заполнено под завязку. Заняты все стулья, внутренний балкон и ступени. Жадан читает стихи из нового сборника «Динамо Харьков». Знакомые многим строчки поэт разбавляет неопубликованными сочинениями, декламируя их с распечаток.

Его аудитория — преимущественно студенты. Точнее, студентки, зачарованно ловящие каждое слово кумира. Их спутники переводят ревнивые взгляды с подруг на чтеца. Только поэзия. На вопросы из зала и ответы нет времени. Так в 1960-х слушали Вознесенского. А в 1920-х — Маяковского.

Встреча завершается автограф-сессией.

«Наташе» — подписывает протянутую книжку Anarchy in the UKR автор. И ставит факсимиле с анархическими звездами на месте букв «А».

— Подпишите «Тане», — суя «Динамо Харьков» под автограф, смущенно произносит юноша в дырявых джинсах.

К порогу и дальше Жадана провожает рослый мужчина в берете, чутко оглядывающийся по сторонам. Мы прощаемся. Завтра Сергей едет презентовать свое творчество в Киев.

Мы выходим на улицу. Мимо галереи в сторону Харьковской обладминистрации грохочет колонна военных грузовиков.

— Вы по-прежнему не верите в крымский сценарий? — снова интересуюсь у Сергея.

— Ночные события показали, люди в ОГА настроены радикально. Это не просто митинг, — поэт чешет подбородок. — Но не верю все равно.

Угрюмый мужчина в берете что-то шепчет Сергею на ухо.

— В Харькове объявили республику, — растерянно объявляет Жадан.

Взять арсенал

— Я скорее люблю киевлян, чем Киев. Этот город для меня, наверное, слишком большой, слишком перенаселенный, слишком суетный, — буквально на бегу отвечает Жадан на мои вопросы.

Здесь, на «Книжном Арсенале», он сам поддается суете — носится между презентацией своего нового поэтического сборника, встречами с читателями, интервью, совместным с группой концертом и чем-то там еще.

Киевляне отвечают Сергею взаимностью. На всех мероприятиях «Арсенала» с его участием — аншлаг. Молодежь занимает все места, рассаживается прямо на полу перед сценой, заполняет почти все свободное пространство. Среди парней и девушек, нарядившихся по случаю едва ли не первого масштабного культурного мероприятия в послереволюционном Киеве, расхаживают бойцы Самообороны в камуфляже. Когда Жадан читает, в зале едва ли не мертвая тишина, лишь останавливается — взрыв аплодисментов. После выступления за автографами к поэту выстраивается бесконечная очередь, журналисты пробиваются с фланга. Парни из Самообороны дополняют почти революционную картину штурма.

— Нет, отдельную книгу о революции я писать пока не собираюсь, — отвечает Сергей на чей-то вопрос из зала. — Мне кажется, это будет попахивать конъюнктурой. Я очень люблю украинских писателей 1920-х годов, они прошли через Первую мировую, через гражданскую войну. Это был неповторимый опыт, который вылился в замечательные произведения. Так вот, чем позже выходили такие произведения, тем интереснее они были.

Герои-титушки

— Герои моих стихотворений всегда были революционерами, — это поэт рассказывает мне вновь на ходу. — Все они пассионарные, открытые люди и в событиях последних месяцев наверняка принимали активное участие. Например, титушек среди моих героев хватает. Самое сложное и важное сейчас — не упрощать. Считать, что все антимайдановцы — примитивные пэтэушники и быдло, крайне ошибочно. Именно для этого нужна пауза, ведь каждый из нас может оказаться по любую сторону баррикад.

— Сучасний музичний формат розрахований на людей без легень і серця,

головним конфліктом у більшості композицій є відсутність конфлікту,

найбільш важливою темою є секс, при чому бажано із самим собою,

натомість ми співаємо про підвищення соціальних стандартів

і дивуємось, чому в нас завжди порожні зали.

Так Жадан, под аккомпанемент трубы и ударных, начинает выступление «Собак в космосе». Зал, конечно, далеко не пустой, но на концерте в одном из ночных клубов в центре народу заметно меньше, чем на чтениях, — сказывается то ли середина недели, то ли высокие цены. Сам Сергей, выйдя на сцену, со свое-образным нищебродским достоинством просит аудиторию «передать стаканчик с чем-то покрепче, кому не жалко».

Дальше следуют почти два часа яростного и безбашенного ска-панка — «гимна демократической молодежи», полного призывов к революционной борьбе и приветов всевозможным продажным политикам. Выйдя пару раз на бис, Жадан скрывается за кулисами.

— Нет, конечно, я не рок-звезда, не кумир молодежи, не революционер, а просто писатель, — едва ли не шепчет севшим голосом в гримерке. — Этот проект с «Собаками» для меня не то чтобы совсем развлечение, просто это такая вещь, в которой я чувствую себя очень естественно. Другими словами, без всяких надежд на «Грэмми».

Возможность для РФ

На следующий день Жадан снова весь день мечется между презентациями. Впрочем, успевает забежать и на Майдан, правда, не на сцену.

— Я, конечно, с уважением отношусь к погибшим, но все эти баррикады сейчас — они символ чего? Революция в том виде, в котором она была, безусловно закончилась, и любые попытки дать ей второе дыхание обречены на поражение. Поменялись ситуация, задачи, цели. Сейчас самое время поднимать социальные проблемы. Потому что Майдан де-факто оказался антисоциальным. Он был национальным, европейским, революцией чести, но не социальным…

Свой ответ Сергей прерывает на полуслове. К столику возле одной из сцен «Арсенала», за которым мы в очередной раз пытаемся провести интервью, подходит Петр Порошенко.

— А я в очереди за автографом стою. Не прервал? — интересуется кандидат в президенты.

Затем протягивает Жадану кипу томов. Поэт подписывает олигарху свои книги. Под частые вспышки фотокамер.

— Спасибо, вы большой молодец, — раскланивается Порошенко, направляясь дальше, на ставший в этом году модным среди политиков обход киевского книжного фестиваля.

— Как тебе вообще все это общение с политиками в последние месяцы? Не достало? — спрашиваю.

— Мне нередко поступают предложения стать губернатором, мэром, министром культуры. Но это вот все не мое. С другой стороны, когда политики или олигархи начинают заниматься развитием культуры, социальной сферой, к этому надо относиться с пониманием. Например, тот же Ринат Ахметов вкладывает кучу денег в борьбу с раком и туберкулезом — это хороший факт, — объясняет поэт.

Главный вопрос: как помирить страну?

— Знаешь, меня некоторые люди в Харькове продолжают считать фашистом, хотя весь этот правый радикализм мне откровенно чужд, я этого никогда не скрывал. Но я верю в сердечность украинцев, в доброту. Нам просто надо немного успокоиться. Главная опасность сейчас — гражданские противостояния, которые неизбежны, пока у одних не исчезнет желание взять реванш, а у других — свести счеты с былыми обидчиками. Ненавидеть проще всего. Это касается как взаимоотношений украинцев между собой, так и отношения к русским.

Поэт признается, что недавно, перед выходом одной из своих последних книг — «Месопотамии», переживал, стоит ли ее переводить на русский язык и выпускать в российском издательстве.

— И все-таки я решился. Просто пока есть возможность донести что-то до россиян, среди которых многие никогда не поддерживали действия правительства РФ в отношении Украины, ее надо использовать.