— Как у нас? Да вроде спокойно все, как всегда, — не сразу признав меня, осторожно отвечает по телефону глава сельсовета села Червоный Чабан Андрей Николаевич Сучок. — Ну поставили они там свою границу, и пока ничего. Приезжай лучше на концерт сегодня — наши пограничники дают.
Свою границу «они» поставили накануне. Если быть точным, 25 апреля Погранслужба ФСБ России открыла на месте бывших блокпостов между Херсонской областью и АРК официальные пункты пропуска через государственную границу РФ. К жителям Червоного Чабана зарубежье придвинулось вплотную

Задержка в пути

В областном центре каких-либо изменений в связи с появившейся неподалеку непризнанной границей не наблюдается вовсе. Херсон живет своей обычной субботней жизнью. На пригородной автостанции — ажиотаж, на выходные разъезжаются жители периферии. У многих с собой бумажные цветы и венки — завтра последний день поминальной недели, или «гробки». Здесь его то ли отмечают, то ли празднуют с традиционным траурным размахом, изредка срывающимся на народные гулянья. В автобусе до Каланчака, райцентра на юге области, немало подвыпивших селян; мирно покачиваясь на тесных сиденьях, они то и дело просыпают свои остановки. Водитель незлобно ругается, автобус безбожно опаздывает.

— Сколько-сколько? — таксист в Каланчаке заламывает за 30 километров до Червоного Чабана баснословные, по местным меркам, 200 грн.

— За меньше не поеду. Мы ж сейчас туда еще добираться будем черт-те сколько!

Cходимся на 150 грн.

На трассе между Каланчаком и Армянском военные почти что на каждом шагу

Пробка начинается на второй половине пути. Бесконечная вереница грузовиков тянется по шоссе куда-то к горизонту. Их водители, очевидно, смирившись с потерей контроля над скоростью передвижения, кучкуются в тени придорожной лесополосы. Трасса стоит.

— На блокпостах их «шмонают» не по-детски, и здесь, и там. Вот и застряли, — деловито поясняет таксист, медленно объезжая колонну по обочине, то и дело ругаясь с дальнобойщиками.

На концерт мы опоздали. Его перед жителями села давал ни много ни мало Академический ансамбль песни и танца Госпогранслужбы. «Очень красиво и душевно», — скупо восхищаются местные пенсионерки, уходящие с центральной площади села последними.

— Даже знать не хочу, что там за концерт был. Мне как выходной — так дежурство, как концерт — так дежурство, — негодует молодой сержант-пограничник. Мы курим на лавочке местной железнодорожной станции Вадим (это второе официальное название Червоного Чабана) спустя пять минут после того, как он с напарником тщательно проверил мои документы и сумку. Еще пятью минутами ранее эту процедуру провел местный наряд милиции. Вообще, документы у меня здесь в ближайшие сутки будут спрашивать часто и многие — настороженное отношение к чужакам, и без того свойственное южноукраинскому селу, в неспокойные времена перерастает в явную подозрительность.

— Только давайте, я вас прошу, не фотографировать. Здесь железнодорожная станция, сейчас пограничный объект. Пожалуйста, чтоб я еще за вами не бегал, — устало поясняет мне сержант. И тут же, насторожившись, кивает рядовому куда-то за пути, в сторону Крыма. — А ну, метнись — глянь, кто эти трое там.

Рядовой возвращается спустя пару минут.

— Говорят, что местные. С собакой гуляли. Я у них спросил, как главу сельсовета зовут, — знают.

— Так ведь как главу сельсовета зовут, и я знаю, — пытаюсь подначить погранцов.

— Так, знаєте шо, товаришу журналіст, — сержант с деланной строгостью переходит на уставный украинский с мягким полтавским выговором. — Давайте ми не будемо вчить один одного, як свою роботу робить. І я стежу за фотоапаратом.

Вечереет. На станцию прибывает дизель Николаев — Керчь, один из двух пассажирских поездов, останавливающихся в Вадиме по дороге в Крым. Пограничники торопясь обходят вагоны, внося паспортные данные пассажиров в ноутбук.

— Нет, вещи не проверяем, но документы — это да, особенно у тех, кто обратно на материк едет, — нехотя поясняет сержант. — Такой приказ.

Дальнобойщики, сутками стоящие в приграничной пробке, тщетно ищут объездные пути

Проверка задерживает дизель на полчаса. На «той» стороне, в Армянске, он застревает еще на два — у машиниста не оказалось паспорта.

— Говорят, после 26 мая вообще наши поезда на Крым все отменят, — делится слухами дежурный по станции, любуясь вместе со мной на пронзившую сумерки осветительную ракету.

Кроме нас, эта яркая военная шутиха, кажется, уже никого здесь не отвлекает — в Червоном Чабане потихоньку привыкают к тесному соседству с армией. В самом селе расквартировалось около сотни пограничников — как контрактников, так и мобилизованных за последний месяц со всей страны запасников. Вдоль окрестных дорог окопались десантники, маскируя в степи свои минометы и бэтээры.

Около девяти часов вечернюю тишину нарушает нестройный, но громкий вой клаксонов — оказывается, обозленные дальнобойщики на трассе устроили импровизированную акцию протеста. И, словно в ответ им, со стороны главной площади взрывается ритм какого-то допотопного техно — началась субботняя сельская дискотека.

«Езда по встречной…»

На деревенский танцевальный вечер я попадаю ближе к полуночи, пробираюсь по неосвещенным дорожкам исключительно на звук. Танцы по случаю теплой ночи устроили прямо на площади, впрочем, большинство молодежи перемещается в основном между лавочками и соседним магазином. В общем — весело.

От обычной сельской дискотеки эту можно отличить разве что по обилию парней в военной форме — пограничники в увольнении. Местные пацаны обнимаются с ними едва ли не чаще, чем со своими девушками, благодарят за защиту родины, треплются о машинах, пьяно клянутся в вечной дружбе. Девушки, собственно, тоже не отстают.

Первым меня просит предъявить документы изрядно подвыпивший мужчина в штатском лет 30. В ответ на шутливое замечание о том, что кому попало я документы не показываю, рядом с нами как лист перед травой встают еще четверо в форме пограничников. Особо трезвыми их тоже не назовешь. Впрочем, убедившись, что я действительно журналист, хоть и без телекамеры, все проявляют неожиданное радушие.

В окрестных селах небывалый всплеск патриотизма и любви к армии

— Не, ну я смотрю, крутишься тут, на местного точно не похож, мало ли, — делает неуклюжую попытку извиниться тот, что в штатском. — Пойдем, значит, выпьем, раз так.

Закуривая у дверей небольшого кафе, он представляет меня собравшимся однополчанам. С одним из них уже через 10 минут мы с азартом дискутируем о творчестве братьев Стругацких.

Любителя Стругацких зовут Андреем, он старший лейтенант запаса тридцати с небольшим лет, попавший сюда по последней мобилизации из родной Одессы. Это долговязый энергичный парень в непримечательной одежде: синие джинсы и олимпийка с надписью Adidas. Манера общения с первых минут разговора выдает в нем жителя большого города.

— Понимаешь, не то чтобы я большой патриот, мне вообще политика побоку. Но уклоняться тоже не захотелось. Первую повестку продинамил, по второй пришел в военкомат, а там мне — 20 минут на сборы. Ну я собрался и поехал. Вот, командую теперь тут такими же запасниками. О, вроде это моих бить собрались…

Шутками и подзатыльниками он каким-то образом умудряется предотвратить, казалось бы, неизбежную на сельской дискотеке драку между местными и солдатами. Паре особо поддатых пограничников мы помогаем добраться до расположения части.

— Хочешь прокатиться? — Андрей кивает в сторону припаркованного неподалеку «Ланоса». — Что, одолжим у капитана на часик? Шучу-шучу, мой это. Поехали, достопримечательности осмотрим, пока у меня выходной не закончился.

Машину он перегнал в последнее увольнение. Говорит, что ездил домой, поругался с женой, вспылил и уехал. Назад в часть гнал с такой скоростью, что на подъезде к Вадиму его остановил бронетранспортер десантников.

— А я на нервах весь такой, восемь часов за рулем, в майке и спортивках. А они пулемет на меня наводят. Едва в штаны не наложил, а в них, между прочим, документы.

От прежней овцеводческой специализации Червоного Чабана осталось лишь название и небольшие частные отары

Мы тихо выруливаем из спящего села, объезжая кварталы, в которых расквартировалось командование. Андрей, взбодрившись то ли от очередного «Ред Була», то ли от прохладного степного ветра, практически не умолкает. Рассказывает, как трудно найти общий язык с кадровыми пограничниками-контрактниками: например, он обедает со «своими» мобилизованными, а не за офицерским столом. Мобилизованных чаще засылают в наряды по кухне, на дежурства, на засады «в поле».

— Вот там я последний раз окопался. Лежишь, б…дь, всю ночь — холодно и жутковато. Темно — ни черта не видно, и постоянно копошится кто-то вдали. Не разберешь: то ли диверсанты ползут, то ли зайцы скачут. Стрелять, главное, нельзя ни по тем, ни по другим — за каждый патрон отчитываться надо. Десантуре легче — у них то очередь из пулемета кто-то в воздух пустит, то просто голую жопу русским покажет. Все ж развлечение. Мы, кстати, как раз к десантному блокпосту подъезжаем. Вон, по обе стороны у них минометы прикопаны, видишь. Слушай, я тут такое болтаю… Будь другом, скажи честно, ты точно не русский шпион?

Мне остается лишь поклясться честью русского офицера.

— Парни, как нам проехать местные достопримечательности посмотреть, в Чаплинку, например? Там же есть достопримечательности? — Андрей не перестает дурачиться даже перед неприветливыми десантниками — приходится снова предъявлять документы. Отъехав на пару метров, он тычет «факи» невидимым минометчикам. — Скучные вы, пехота!

— А теперь уходим, сейчас будет погоня. Знаешь, до скольки бэтээр разгоняется? И я не забыл. «Езда по встречной без кипеша и истерики. Темные кепки, тусклые фиксы…», — песню группы «Кровосток» он цитирует полностью. — Эх, жалко музыки нет — магнитола накрылась.

Конечно, никакой погони за нами нет, но надо же как-то развлекаться.

В Чаплинке мы останавливаемся на парковке возле небольшого ночного магазинчика, у которого тусуется местная молодежь. Андрей настойчиво пытается купить у продавщицы батарейки для фонарика. Та громогласно обещает, что если мы не перестанем издеваться, то она вообще сейчас закроется и уйдет спать, чего и всем нам, пьяницам, желает. Давайте, берите свое пиво и не задерживайте очередь.

— Мадам, какое пиво, какие пьяницы? Я водитель бэтээра, а это мой верный пулеметчик. Нам нужны батарейки для рации и радист. Кто будет радистом?

Опять приходится доставать документы. Их вновь требует не совсем трезвый мужчина, на этот раз лет под 40 и с «корочкой» местной само-обороны. Скептически покрутив в руках мое удостоверение, но проникшись доверием к военному, он начинает рассказывать, как собирается теперь, после победы «наших», разобраться с живущими здесь турками-месхетинцами, которые «понаехали и думают свои порядки на нашей земле заводить, совсем обнаглели».

— Я не понимаю, как здесь вообще такие персонажи встречаются? — возмущается Андрей, когда, отвязавшись от самообороновца, мы пьем на рассвете едва ли не единственный эспрессо в округе на какой-то АЗС. — Здесь же всегда жила целая куча разных народов, и как-то между собой договаривались. Как будто мало на эту землю было пролито крови…

Мы прощаемся около пяти утра возле вокзала. А через два часа Андрей расталкивает меня в зале ожидания, протягивая мороженое, — его назначили дежурить на железнодорожной станции.

Титан и вода

— В Чаплинке был? Я туда за самогоном езжу, кореш мой хороший гонит, — местному «бомбиле» Коле явно не с кем поболтать. В воскресенье в селе практически ни души — все ездят по окрестным кладбищам, навещая могилы предков. — Так приезжаю к нему в последний раз, а он говорит: прости, самогона нет, а вот соляры — хоть залейся. Местные танкисты выменяли. А у нас всей страной деньги на армию собирают.

На раздолбанном москвиче Коля возит то рабочих в поле, то торговцев на трассу и в выходной мается без дела.

— Пойду рыбу посмотрю, — машет он в сторону водохранилища завода «Крымский титан». — Нас раньше служба безопасности завода гоняла, а теперь фиг — они уже за границей, не достанут. Так тут в первые дни аж с Николаева рыбаки приезжали: карп, сазан, все дела. Ну, глава сельсовета с погранцами приструнил нас немного.

Административная граница АРК и Херсонской области проходит практически посередине этого небольшого — километр на два — пруда. Завод, на котором работают почти 400 жителей Червоного Чабана, — на «той» стороне. Накануне автобус из села с ночной сменой продержали на новосозданной российской границе три часа. Такое случилось впервые, до этого крымские блокпосты пропускали рабочих без задержки.

— Обыскивали всех и все. Что хотели найти — не знаю, — рассказывает мне наутро Костя, работник той самой ночной смены. — Хотя, с другой стороны, конечно, работать на три часа меньше за те же деньги.

— Вот видишь, нечего за тот «Титан» беспокоиться, — Коля не без пренебрежения вспоминает свое прошлое рабочее место. Новые приграничные порядки его, похоже, не очень расстраивают. — Я на это уже насмотрелся, когда в 1980-х на туркменской границе служил. Что местным, что иранцам наша граница — пустое место, если надо друг к другу в гости или по делам. Мне мент знакомый в Армянске на днях так и сказал: как мотался ты, Коля, раньше по рисовым полям в объезд милицейских постов, так и будешь мотаться, только теперь в объезд пограничных.

Впрочем, везти меня в Армянск по рисовым полям он отказывается — говорит, смена на «нашем» блокпосту сегодня «вредная», того и гляди пальнут. Едем смотреть на «вредных».

За ночь очередь из фур на трассе выросла еще больше. На блокпосту обозленные дальнобойщики переругиваются с пограничниками.

— Да имейте же совесть. Вторые сутки стоим — ни пожрать, ни пос…ть!

— Ну а мы что можем сделать, посмотрите сами — пробка тянется дальше, главный затор там, в Крыму.

Украинские пограничники утверждают, что стараются не задерживать автотранспорт, идущий на полуостров. Водителей просят лишь заполнить специальные карточки, указав номер, груз и предположительное время пребывания «за границей».

Коля, мастерски лавируя между фурами, легковушками и джипами пограничников прорывается к самому шлагбауму.

— Ну куда, куда ты прешь, ошалел, что ли?! Не видишь — очередь? — подскакивает к нам сержант погранвойск, роняя на ходу те самые карточки.

— Командир, командир, ну мне вот за шлагбаум, вот на заправку, бабу забрать мою с работы, — хитрит Коля.

Хитрость не удается, нас разворачивают и снова просят показать документы. Увидев мой фотоаппарат, сержант почему-то решает сразу вызвать капитана.

— Так, Игорь Игоревич, я вас попрошу… — среди всей этой ругани капитан поражает хоть и формальной, но вежливостью. — Я не хочу вам запрещать, но прошу, не фотографируйте сегодня наших ребят
и блокпост. Вот по-человечески… Видите, все же на нервах.

На нервах действительно все. И, вопреки фэншую, вода, бурным потоком стекающая с Северо-Крымского канала в Перекопский залив через открытые шлюзы рядом с блокпостом, никого не успокаивает. Скорее совсем наоборот.

Вот уже несколько дней как подача воды в канале, обеспечивающем 85% потребностей Крыма, ограничена. Крымские власти обвиняют Украину в едва ли не попытке заморить жителей полуострова жаждой, а Гос-агентство водных ресурсов, наоборот, говорит об отсутствии договорных отношений и непрофессиональной эксплуатации канала крымчанами.

— Это же преступление, преступление! — причитает один из дальнобойщиков, бегая вдоль шлюзов. — 25 лет в Крыму живу, а такого не видел. Чем же теперь поля поливать?

— Ага, у меня тетка в Армянске тоже жалуется, что картошку посадила, а поливать нечем, — ухмыляется Коля на обратном пути. — А я ей говорю: надо было вам еще электричество отрезать, тогда б поумнели, сепаратисты хреновы. Скандал в семье, конечно, не разговариваем теперь.

— Скандал в семье — это плохо, хорошо хоть у меня родственников ни в Крыму, ни в России нет, — замечает Андрей, когда я пересказываю ему Колину историю.

Мы ждем отправления моего дизеля в Херсон. Поезд идет из Вадима, и пограничники его не проверяют.

— Знаешь, — продолжает он, — я только здесь стал замечать странную вещь — как тесно моя семейная, личная жизнь связана с политической жизнью страны. Никак не пойму, что из чего вытекает. Вот смотри, давай я сейчас жене позвоню, мы поссоримся опять, и завтра на границе какая-то х…ня замутится — провокация от русских или диверсия, или вообще наступление. Не хочешь? Вот и я не хочу…

Андрей признается, что командование предлагает ему вернуться в армию и остаться в погранвойсках.

— Фиг его знает, вообще, я писателем стать хочу. Я бы вам отсюда такие истории писал! Здесь, на границе, еще будет веселье.