Мирослав Слабошпицкий — один из самых известных молодых украинских режиссеров — на нынешнем Каннском кинофестивале получил три награды за свой первый полноформатный фильм «Племя». «Репортер» съездил в деревню под Одессой, где Слабошпицкий дебютировал уже в качестве актера, играющего Дмитрия Ульянова, и выслушал его размышления о бремени славы, «правых» России и Украины, проблемах Госкино и кинематографичности стримов с Грушевского

М, Ж и 3D

— Текст выучить невозможно! — дуется на два листа распечатки Мирослав Слабошпицкий. Полмесяца назад украинский режиссер получил сразу три награды в Каннах. Его фильм «Племя» завоевал на «Неделе критики» приз «Открытие», приз фонда Ган и Гран-при. Причем в картине актерам не пришлось заучивать слова. «Племя» — второй фильм Слабошпицкого, в котором снялись глухонемые.

За спиной режиссера — прибитая к тополю табличка-указатель «3D-кино». За тополем — побеленный известкой «домик неизвестного архитектора» человек на 20 с буквами «М» и «Ж», длинным жестяным сливом вместо умывальников и объявлением: «Извините, туалет и душ платные. Администрация».

Это не декорация нового фильма Слабошпицкого. Это турбаза «Чайка», сердце курорта Грибовка под Одессой. На два дня она стала домом для съемочной группы картины «Моя бабушка — Фанни Каплан». Слабошпицкий в ней дебютирует в качестве актера. Играет Дмитрия Ульянова, младшего брата Ленина.

Плотный, круглолицый, заросший бородой, в солнцезащитных очках-капельках и безразмерном худи Мирослав скорее напоминает хозяина захудалого, как «Чайка», мотеля на Диком Западе, чем выдающегося русского революционера. Звезду главного европейского кинофеста выдает надпись на кепке: Festival de Cannes.

— Никогда не стоял по эту сторону камеры, — Слабошпицкий небрежно складывает сценарий. — Предложение было неожиданным. Но я благодарен, что ребятам взбрела в голову такая безумная идея. Забавное кино. Эдакая акунинщина. Дмитрий Ульянов действительно работал врачом в Евпатории, когда туда попала с проблемой зрения каторжанка Фанни Каплан. Были ли они знакомы, достоверно неизвестно. Что уж говорить о романе между ними. Альтернативная история.

— Роль брата российского тирана не претит? — интересуюсь.

— Да я просто рассмеялся, когда мне предложили его сыграть. Это веселая идея режиссера Алены Демьяненко. Мы с ней и продюсером фильма Дмитрием Томашпольским по институту Карпенко-Карого знакомы. Это же как масонская ложа. На всем потоке на пяти курсах всего 200 человек. И потом, я же не играю Ульянова. Тем более что сведения историков о нем скудны. Играю влюбленного человека среднего возраста.

Исполнительного продюсера и сценариста фильма я нахожу в обветшалом ангаре, внутри которого скрывается типичная совковая столовая. Из кухонного блока доносится алюминиевый звон ложек.

— Есть хотите? — Дмитрий Томашпольский выходит из полумрака помещения. — Как раз обед!

Мне вручают талон на питание.

И целой соцсети мало

— Поехали! Ну, сколько ждать? — раздается с улицы женский голос.

Томашпольский торопливо покидает ангар, увлекая меня за собой.

Голос принадлежит растрепанной женщине в очках. Алена Демьяненко — не только режиссер фильма, но и жена Томашпольского. В тандеме они сняли уже несколько картин, меняясь творческими ролями.

— Головной убор влияет на самоощущение? — изучая пальмовую ветвь на бейсболке Слабошпицкого, интересуюсь у обладателя Гран-при.

— Кепка замечательная! Вожу сувениры с первого своего фестиваля в 2007 году — тогда был в Греции, в Драме. У директора фестиваля короткого метра, который проходит там, есть сентиментальные чувства к киевлянам. Он сам учился в Киеве. Драму вспоминаю с особым теплом. А в Каннах меня перло просто дико! Не хватило Facebook и Google с количеством упоминаний моего имени, чтобы испытать бремя славы на всю катушку. Потрясающие рецензии в Variety и World Reporter я почитал уже в Киеве. Долго ждал этого момента. Ведь снял полнометражный дебют лет на 10 позже, чем следовало. Но зато теперь мне будет легко получить финансирование. Мне пишут американцы, канадцы, которые готовы быть агентами. Позвонил француз, пожелавший стать миноритарным продюсером моего следующего фильма.

— Накануне поездки в Одессу вас еще и в Госкино приглашали, — вспоминаю.

— Да ну, это я просто выполнял бюрократическую процедуру. Оформлял сдачу производства «Племени» в Госкино, чтобы картину могли размножить. Отчитываясь, показывал фильм чиновникам. В теории в Госкино мне могли дать рекомендации, как подправить работу перед тиражированием. Но они просто поздравили. Министр Нищук сделал это чуть раньше, позвонив по скайпу в Канны, — объясняет режиссер.

Слабошпицкий с Томашпольским и Демьяненко хлопают дверцами джипа «мерседес». Минуя галерею придорожных ларьков-«супермаркетов», въезжаем в ничем не примечательный поселок Грибовку. Дальше начинают тянуться поля с грязными коровниками. Следующее село по пути — Санжейка. В центре — «памятник» трем железобетонным дельфи-нам,рядом с ними — мраморная доска с именем Константина Паустовского. Вроде бы писатель на склоне лет приезжал сюда на рыбалку. Смотритель местного маяка подарил одесскому музею удочку Константина Георгиевича. Маяк — главная достопримечательность населенного пункта. Об этом сообщает соответствующий указатель.

Дальше джип пробирается по грунтовке между ржаным полем и огородами, на обочинах алеют маки. И останавливается в нескольких метрах от пропасти. В ней — свинцово-черное море.

На нынешнем Каннском кинофестивале фильм «Племя» Мирослава Слабошпицкого получил три награды, а сам режиссер — фирменную кепку

Одесса — Евпатория

На краю обрыва в землю воткнуты палки. На них — разбитые бутылки. Сегодня утром их расстреливала из нагана Фанни Каплан. В названии фильма ее имя пишут с одной «н». Так решили Демьяненко и Томашпольский, согласно собственным историческим изысканиям.

— Привет! — девушка с рыжей копной на голове машет мне рукой.

— Замечательная актриса Екатерина Молчанова, — представляет ее Дмитрий. — Наша Фаня.

Под ногами рыхлая почва. В шаге передо мной обрыв с 16-этажный дом. Во всяком случае мне так кажется, когда я смотрю на фигурку местного купальщика внизу. Типичный для одесского побережья пейзаж: глинистые обрывы, заросшие акацией. По сценарию, здесь должны быть белые скалы Тарханкута.

— Это проблема, — вздыхает Дмитрий Томашпольский. — Сцена разворачивается в Евпатории, где мы и планировали снимать. Но теперь там оккупанты.

— Не пустили? — спрашиваю.

— Да мы сами не поехали! — отмахивается продюсер. — Из принципа! От съемок в Питере тоже отказались. Найдем что-нибудь похожее в Киеве.

Черешни для Каплан

— Фух! — Слабошпицкий вытирает со лба испарину и водружает на голову канотье. Вместе со льняной двойкой оно формирует курортный образ русского интеллигента 1917 года.

Следом из полевой грим-уборной — палатки с зеркалом — появляется Фанни Каплан в длинном платье, высоких шнурованных ботинках и чепце. Очков на ней нет. По сценарию, она практически полностью слепа. Влюбленный доктор-революционер Дмитрий Ильич лечит ее от слепоты по оригинальной методике: заставляет стрелять из пистолета по целям.

— Фаню! Я хочу випити це вино з тобою! Ти побачила мене внутрішнім зором. Я зустрів тебе, моя Фаню, — Дмитрий Ульянов наполняет из бутылки два бокала. Пикник.

Украинская речь из уст волжанина обескураживает.

— Да, мы раньше снимали кино на русском, — признается Томашпольский. — Для нас это эксперимент. Но мы ведь в украинском государстве. Я не считаю, что кино должно быть деидеологизировано.

— На российского зрителя не рассчитываете? — спрашиваю.

— Не думаю, что в России в ближайшее время захотят видеть украинские фильмы. Тем более наш. У них же Ленин — герой! Там вообще ничего не будут показывать, что противоречит режиму Путина.

— В Эстонии сняли фильм «Все мои Ленины». Ленины там говорили вообще по-эстонски, — замечает Слабошпицкий, прикуривая.

Эпизод с вином на пикнике снимают несколько раз. Реквизиторши только и знают, что подливают красную жидкость в бутылку. То Мирослав поторопится с опустошением бокала, то наган в руках Кати затеряется в складках эсэровской юбки.

— Похож на Ленина на октябрятской звездочке, не правда ли? — тычет пальцем в Слабошпицкого продюсер.

— Если снять канотье и побрить, — говорю.

— Мы долго думали с Аленой, кто должен играть Дмитрия Ульянова — человека в непростой политической и личной ситуации. Алена решила, что это должен быть не профессиональный лицедей, но при этом человек, органично себя чувствующий на съемочной площадке. Получается, режиссер. Вспомните, как режиссер Андрей Смирнов сыграл Бунина в «Дневнике его жены»! К тому же у Мирослава как раз возникла пауза в съемках «Племени», — объясняет Томашпольский.

— Вышло солнце! Снимаем! — командует Алена. — Мирик, реплика про зайцев! Мотор!

— Сцена 14, кадр 13, дубль 1, — щелкает хлопушкой ассистент.

— На острівці зібралися заскочені льодоставом зайці, — пересказывает знакомую со времен застоя басню о жестком Ильиче его младший брат. — Володя на човні підплив близенько, а вони, дурненькі, самі до нього стрибають. А він їх по довбешках прикладом. Гору зайців тоді назбирав.

Сибаритски развалившись на пледе, Слабошпицкий-Ульянов протягивает Каплан горсть черешен, сплевывает в ладонь косточки и элегантно сорит ими вокруг.

— Эй, кто-нибудь, выгоните отсюда туристов! — останавливает процесс Алена Демьяненко.

На дальнем плане в кадр забрела группа подростков в цветастых шортах и майках.

— Сепаратистов! — балагурит кто-то из режиссерского окружения.

Все смеются. Мне не смешно. Сегодня утром, сойдя с поезда, я увидел своими глазами черные дыры окон одесского Дома профсоюзов, в котором сгорели «сепаратисты».

— От Одессы у меня впечатления как от Парижа. Гостиничный номер, дорога из аэропорта и обратно, — Мирослав Слабошпицкий объясняет, почему решил не ходить на Куликово поле. — Словом, такое задорно-каникулярное настроение. Ни с кем я на эту тему не говорил. Разве что спросил у водителя, когда ехали в Грибовку: там наши или ненаши?

Внезапно налетает ураганный ветер, едва не снося режиссерскую палатку и камеру на штативе. Заряжает ливень. Через пять минут о съемках в Санжейке напоминает только красный фургон — передвижной туалет. Наша маленькая колонна из черного «мерседеса» и микроавтобуса мчится назад в Грибовку. Последние капли падают на лобовое стекло, когда мы въезжаем в распахнутые ворота «Чайки». Вновь выходит солнце. Но сегодня к съемкам никто возвращаться не будет.

На пляже базы отдыха ни души. Так же, как и в сувенирных лавках по соседству.

— Ни россияне, ни белорусы, ни молдаване не едут, — поправляет на полках безделушки и пляжные принадлежности хозяин фанерного павильона. — Все боятся.

— А наши? — спрашиваю.

— Наши тоже боятся, — вздыхает мужчина. — Немножко одесситов бывает на выходных. А так автобус из города ходит порожняком. Сезон сорван.

За Мирославом Слабошпицким — Фанни Каплан. Дмитрий Ульянов в фильме будет ухаживать за этой революционеркой, которая в будущем попытается застрелить его брата

Злой украинец

— Можно музыку чуть тише? — обращается Слабошпицкий к бармену.

Парень, не задумываясь, прикручивает звук. Кроме нас на просторной террасе летнего кафе все равно никого нет.

— Екатерина Копылова была человеком на своем месте, — наливая в стакан колу, режиссер вспоминает уволившуюся несколько недель назад главу Госкино. — Было запущено много фильмов, работала система питчингов. Несмотря на все свои «косяки», она была понятной. Сейчас все подвисло, питчинги приостановлены. Хотелось бы, чтобы ситуация устаканилась побыстрее. Мне же снимать надо, пока не остыл ажиотаж вокруг моей персоны.

— У вас же вроде как раз с питчингами от Гос-кино сначала дело и не заладилось?

— Ну, когда они появились в 2011 году, была неразбериха, да. Я, как и все, думал, что это в первый и последний раз. Рванул на конкурс со сценарием, который был под рукой. О Чернобыле. Его приняли. Но я не нашел общего языка со студией Довженко, там решили взять руководство съемками на себя.
В итоге фильмом продолжил заниматься другой режиссер. А я сделал ленту «Ядерные отходы» в Чернобыле, который получил «Серебряного льва» в Локарно.

— Еще у вас с предыдущей главой Госкино отношения не складывались…

— Анна Чмиль воплощала эпоху брежневского застоя. Образно говоря, сменила секретарей парткомов на гетманов и работала дальше как идеологический отдел ЦК КПСС. Я был для нее головной болью. В 1990-х я нашел сценарий о глухих. А Чмиль с Балаяном у меня его отжали, хотя последний должен был лоббировать мои интересы в Госкино. Я, будучи молодым парнем, страшно обиделся и уехал в Петербург. Не мог жить с этими людьми в одном городе. А в 2009 году я попал на Берлинале, дорвался до микрофона и рассказал о главе Госкино все, что о ней думаю. Пятиминутка ненависти имени Чмиль стала моей фишкой, — смеется режиссер.

— Из-за Чмиль вы стали тем самым «злым украинцем», как вас везде теперь называют?

— Нет, так критики назвали всех представителей новой украинской волны, которые делали радикальное социально-критическое кино, идущее вразрез с общепринятым лубочным водевильным трендом. Эти режиссеры сняли альманахи «Мудаки. Арабески» и «Украина, Goodbye». В последний вошли мои «Ядерные отходы». Старики из Союза кинематографистов писали гневные письма, требуя нас всех пересажать. Отец-основатель течения — Владимир Тихий. Он же организовал объединение «Вавилон'13», которое снимало хронику Майдана. Это было похоже на Французскую новую волну, большая часть дебютов которой так и не была реализована. Но история прогрессивная. Не было никаких денег, это был своеобразный флешмоб. Каждый режиссер получал на день съемочную группу из добровольцев, которые хотели реализоваться.

— Не завидуете «Вавилону», Сергею Лознице из-за того, что, работая над «Племенем», не поучаствовали в кинодокументации Майдана? — интересуюсь.

— Зато я в это время снял первый свой полный метр. И вполне удачно. Я смотрел стримы с Майдана. Не представляю, как бы я мог передать хоть десятую долю эмоций, которые передавали ребята, снимавшие на телефоны на Грушевского. Это Ницше! Там воевали многие с нашего кинофакультета. Если кому-то удастся снять хорошее кино об этом, то только им. А я с этой темой, считаю, пролетел.

— В России вы прожили шесть лет. Как там с кино?

— Российское кино совершило суицид пару лет назад. Фашизм в России разворачивался поэтапно. Прежде чем взяться за кино, КГБ зажал телевидение. Доля кино в идеологическом спектре — одна десятая. Остальное — СМИ, телесериалы. Оставались режиссеры на особом положении вроде Балабанова, Германа, Сокурова.

— Думаете, идеологический контроль украинскому кино не грозит?

— Конечно, после Оранжевой революции расцвета кино не случилось. Новая власть не посчитала это дело важным, кино почти не финансировалось. И вообще, вы спрашиваете об этом у человека, который позировал в Каннах с визиткой Яроша! У нас такой флешмоб был, — смеется Слабошпицкий. — Вообще, я не отношу себя к правым, как, впрочем, и к левым. У меня химерные политические взгляды. Я считаю, есть разница между русскими и украинскими правыми. Русские живут идеей покорения других народов. По-моему, гордиться тем, что ты империалист, все равно что любить насиловать людей. Украину я бы в этом смысле сравнил с Израилем. По-моему, украинскую национальную идею хорошо сформулировал Лесь Подервянский: «Від’є…ться від нас». Пока что я не сталкивался с проблемой давления государства на искусство. Хотя, понятно, никаких комиссий по морали не должно быть. Надеюсь, евроинтеграция коснется не только экономики, но и подхода к культуре. В Европе культура — суррогат религии.

— А сейчас украинское кино в Европе — это скорее экзотика, вроде африканского кинематографа?

— В Европе колоссальный интерес к нашей стране. Но вот африканского кино там пока все равно больше!

Мы с Мирославом смотрим на часы. Мне нужно успеть на последний автобус в Одессу. Слабошпицкому — на киношную планерку. Завтра рано утром ему купать убийцу брата в море.