Из Донецкой и Луганской областей массово бегут люди. Больше всего из Славянска, но последние недели уже отовсюду. В прошлом номере мы писали о том, как их встречают в городах Украины. Однако некоторые бегут и в Россию. При этом много тех, кто не просит убежища, а берет билеты и просто приезжает — к родственникам, знакомым и незнакомым, наудачу. Россияне предлагают помощь и жилье. «Репортер» встретился с беженцами, оказавшимися в Москве

Москва прохладная, облачная, пустая. Рыхлые серые тучи пробными залпами пристреливаются к земле. У станции метро «ВДНХ» кто-то окликает из-за спины. Женщина с длинными темными волосами, Наталья. Рядом ее сестра. Они уехали из Донецка неделю назад.

— Сыну вчера звонила. У нас, говорит, только что взрыв был. А он у меня в самом центре работает, офи­циантом в кафе. Так громыхнуло, говорит, аж посуда задрожала.

Наталья раскрывает зонтик и переходит дорогу, идет так серьезно, будто ее работа — преодолевать московские улицы.

— А сын не хочет уехать?

— У него любовь! 20 лет! И он не может ее бросить. А у девушки сестра, мама, всех же не потянешь… Муж остался, чтобы за ним следить. Ну и страшно — чтоб мародерства не было.

Трудно поверить, что у нее 20-летний сын: ей самой на вид не больше 30. Мы списались через сеть «ВКонтакте». Там десятки стихийных сообществ, где люди с Украины просят помощи, а люди из России предлагают ее. Предложений больше, чем просьб. Нет, наверное, региона, куда бы ни звали при­ехать, где ни поделились бы комнатой или квартирой, ни предоставили бы на время дачу или деревенский домик, ни помогли бы с работой и покупкой билетов. Зовут в Казахстан и Армению. Девушку-скрипачку рвут на части Самара и Петербург, она вежливо отказывается от нескольких предложений.

— В районе аэропорта боевые действия шли, — говорит Наталья. — Во дворы осколки залетали, соседние дома горели — попали в них. Бегают по улицам, стреляют. Потом, когда уже все начали уезжать… Я до конца держалась. Не хотелось верить.

Наталья веб-дизайнер. У нее много заказчиков в Москве. Она и поехала-то сюда потому, что может сразу работать. Обеспечивать семью хотя бы едой.

Оксана идет рядом с сестрой. Подкрученные ресницы, свободный серебристый свитер, узкие джинсы. Она парикмахер и сегодня идет на собеседование.

— Говорят, в Донецке еще хуже будет. Жесткая зачистка… — произносит Оксана. — А еще все встало, работы нет. Вот началась эта революция, у меня муж с февраля остался без работы. А когда тебе не на что ребенку хлеба купить — это тоже страшно.

— И у меня муж тоже без работы, — как нечто само собой разумеющееся замечает Наталья. — Он в банковской сфере.

— У меня в угольной, — выглядывает из-под зонтика Оксана. — Я работала до последнего. У меня свои клиенты, они все равно стригутся, красятся. Но все стали разъезжаться. Если раньше обслуживали по 10 человек, то теперь по два. Думали, поедем в Россию на пару недель, пока успокоится… — усмехается Оксана.

— Я вообще думала, — нервно говорит Наталья, — что, когда изберут президента нового на Украине, сядут за стол переговоров. И все это закончится. Я до сих пор верю. Я даже не хочу оформлять статус беженца, потому что еще верю, что можно вернуться. Тем более там муж, ребенок остался.

— Родители! — с нажимом выговаривает Оксана.

— Родители! — вторит ей Наталья. — Тем не менее, если вдруг какая-то будет ситуация, заберем всех сюда. В Москве жить дорого: наверное, дальше по России поедем.

В Москве Наташа голодать точно не будет: она веб-дизайнер, и с заказами проблем нет

У Натальи в Москве никого, она нашла помощь через «ВКонтакте». Взяла с собой младшего сына, один чемодан и поехала.

— Я нашла через «ВКонтакте» Катю. Она предлагала квар­тиру — жить. Мне нужно было в город. Здесь клиенты… Я так трезво оценивала все, принимала решение. Не то что куда глаза глядят бежишь без оглядки…

А я думаю, что это просто другая стадия войны.

— Катины родители встретили нас, привезли сюда. Помогли сразу, продукты на первое время. Посуду. Постельное… Уже нету дождя, да?

Перешагивая через лужу, Наталья закрывает зонтик.

— Мы ехали с чемоданом вещей на первое время… Билетов не было. Ехали 22 часа, из-за того что в объезд — обычно автобус идет через Славянск. Посты ДНР мы легко прошли. Нас только просили, чтобы дети легли нам на руки. Люди в форме, в масках, танки, блокпосты засыпаны мешками. А на границе люди заходили с автоматами прямо в автобус, спрашивали: «Куда едете? С какой целью?» Национальность спрашивали.

— Так они прямо заходили в автобус: «Есть русские?» — вставляет Оксана.

— Ну, они, наверное, гражданство имели в виду, — вступается Наталья. — Когда это все началось, мне прямо дико было. Что два кровных народа обвиняют друг друга в фашизме. Те кричат: бандеры, украинцы фашисты! Эти: русские фашисты! Я далека от политики, человек творческий, старалась не вникать. Я за мир. Просто обидно было. Что столько лет жили, любили друг друга, и такая ненависть вдруг…

Наталья с трудом справляется со слезами.

— У нас друзья в Киеве, и все разругались! Такое разделение сумасшедшее, раскол произошел. Моментально… И не то чтобы поддерживали, стояли на баррикадах. Хотели просто жить. Я не понимаю, почему никто не сядет за стол переговоров. Каждый день включаю компьютер: договорились?

— Самое обидное, что им проще убить людей, чем понять и договориться! — отвечает Оксана.

Наталья молча направляет нас во двор. 12-этажная башня. Набирает код. Скрипит дверь, лифт с утробным металлическим звуком взбирается наверх. Откры­вается дверь — сосед выходит, не оглядываясь на них, не интересуясь новыми лицами.

Наталья немного стесняется бытовой неустроенности. Квартира давно без хозяйской руки. Заштопанные шторки криво свисают с окна. Пустые шкафы.

— Мы ехали через Краматорск, через Славянск, — оживляется, вспоминая пережитые страхи, Оксана. — Собирали беженцев в Краматорске. Подпольными дорогами, селами ехали, чуть ли не огородами. Но люди прям звонили водителю, договаривались по пути: там забери, здесь. Стоя готовы были ехать. Очень много с детьми.

— А у нас, — говорит Наталья, — тоже весь автобус был мамы да дети.

Потом снова начинают вспоминать, как шли бои возле аэропорта… В комнате два дивана. На одном сидит мальчик лет 16. Пышная шапка волос, черная оправа очков — юный донецкий хипстер.

— У нас в классе думали, что там всех убьют, — медленно говорит Саша. — Как раз был конец дня. Ну, все боялись, и директриса сказала, что это просто проходят учения. И мы пошли домой.

Почти не шевелясь, Саша сидит с ногами на диване. Напротив него выключенный телевизор — средство развлечения и дезинформации.

— На следующий день я ребенку сказала: все, никакой школы, сиди дома, — Оксана красит ногти полупрозрачным лаком. — Поотменяли автобусы, школы закрыли, магазины, фирмы поотпускали людей. Даже госслужащих. Институты закрыли сессию досрочно, комендантский час ввели…

— Почти все одноклассники уехали с родителями, — говорит Саша.

— Город на грани стресса. Все разговаривают только о политике, — бросает лак Оксана. — Я каждый день пью афобазол. Новости посмотрю — плачу. Там детей расстреляли… Я на афобазоле с февраля, потому что без него постоянно плачешь, не знаешь, что дальше. Если бы еще, знаете, была война — напали бы на нас немцы, турки, я не знаю кто…

— Не надо! — улыбается Наташа.

— Я просто говорю. Если бы это была война, наши мужики взяли бы оружие и пошли воевать. А сейчас вот у меня муж говорит: «Против кого, с кем мне воевать?! Пускай эти олигархи между собой разберутся. Я не пойду убивать этих украинских пацанов, которых загнали обманом!» Я не знаю, что им в голову вбили, этим солдатикам, — приезжают и расстреливают наших… детей!

— Ну, Оксана, это присяга! — возражает Наташа.

— Ну, Наташ, ну, присяга! Одно дело, когда на твою страну нападают, — это понятно, это, считай, защищаешь родину.

Чайник начинает свистеть, Наталья уходит на кухню и звенит там чашками. Тащит столик, сделанный из столешницы и двух табуреток. Приносит чашки, все разные, сахарницу без крышки, оранжевую пластмассовую ложку для сахара и вазочку с печеньем, к которому никто не притронется.

— Поэтому мой муж уехал с нами, он отказывается воевать, — продолжает Оксана. — Это его убеждения.

— Мне тоже страшно, — присаживается Наталья. — Мой сын говорит: «Призовут в армию — пойду!» — «А куда ты пойдешь?» — «А мне все равно: куда заберут, туда и пойду!» Дети — они даже не понимают, что происходит и за кого им стоять… Почему должны гибнуть дети?

Она ставит чашку на стол, стекло глухо стукается о дерево. Сдавленным голосом, в котором слышны слезы, продолжает:

— Какие б они ни были, украинские мальчики, русские…

— Все, я уже расстроилась, — пресекает ее сестра.

Разливает кипяток по чашкам, разбавляет холодной водой.

— Приходили в гости его друзья, — кивает Наталья на Сашу, — играют, как раз майские грозы были. Они: «О! Бомбят нас!» Салют где-то прогремит — уже думаешь, что стреляют. Звуки уже не воспринимаешь по-мирному. И это останется. Теперь мир будут ценить по-другому.

Наверное, так всегда думают люди, столкнувшись с войной. Но другим это не помогает.

— Я очень благодарна Кате за квартиру. И место такое интересное, мы уже все вокруг обошли… Но я даже не хочу обустраиваться. Мне кажется: зачем, завтра я вернусь домой. Хотя сковородку купили уже… Ну а что делать? У нас тут только кастрюлька была.

Я говорю ей: есть такое стихотворение, Брехт писал, когда жил в изгнании: «Не вбивай в стенку гвоздя. // Брось пиджак прямо на стол. // Стоит ли устраиваться на три дня? // Завтра ты вернешься домой».

И она кивает.

— Знаете? — неверно истолковываю я. — И дальше: «Видишь гвоздь — это ты вбил его в стенку! // Когда же теперь ты домой вернешься?»

— Ой, нет, не надо, — просит Наталья. — Не хочу вбивать в стену гвоздь!