«Женская память о войне самая „светосильная“ по напряжению чувств, по боли. Она эмоциональна, она страстна, насыщена подробностями». «Женская память охватывает тот материк человеческих чувств на войне, который обычно ускользает от мужского внимания. Если мужчину война захватывала как действие, то женщина чувствовала и переносила ее иначе: бомбежка, смерть, страдание — для нее это еще не вся война…» Эти отрывки из книги белорусской писательницы Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо» я отыскала, рассмотрев решительные лица женщин, перекрывших трассу Киев — Житомир 24 июня. Героини той книги, чтобы попасть на войну, обрезали косы и врали в военкоматах о своем возрасте. Героини этой публикации сутки держали в осаде центральную дорогу страны в надежде, что их мужчин если не вернут с войны навсегда, то хотя бы заменят свежими бойцами. Поступки героинь Алексиевич — подвиги. Акцию женщин современной войны многие сочли предательством интересов страны. Но лишь внимательно читая воспоминания женщин Великой Отечественной войны и слушая рассказы нынешних матерей и жен, можно понять, что жизнь и смерть на той, далекой, и этой, близкой, войне они видят одинаково

История мамы. Жизнь от звонка до звонка

Из книги С. Алексиевич «У войны не женское лицо»:

«Я просила маму: только не надо плакать. Это было не ночью, но было темно, и стоял сплошной вой. Они не плакали, наши матери, провожавшие своих дочерей, они выли. Но моя мама не плакала, она стояла как каменная. Но разве ей не было жалко меня? Она держалась, она боялась, чтоб я не заревела».

Татьяна Корнийчук — молодая женщина с короткой стрижкой, в облегающих белых джинсах и темных очках. Она снимает их в холле житомирской гостиницы, где мы встречаемся, и поднимает на меня опухшие, красные от слез глаза.

Татьяна — дочь советского военного. Росла в Самаре, откуда вместе с родителями пере-ехала в Житомир. Здесь стала мамой двоих сыновей. Младший, 17-летний Кирилл, — музыкант, а старший, 21- летний Артем, — десантник. Мамина боль и гордость.

Он служит в 95-й Житомирской аэромобильной бригаде. На момент нашей встречи с Татьяной (25 июня, в дни перемирия) Артем с сослуживцами находился близ Славянска.

— Моя жизнь теперь — от звонка до звонка, от посылки до посылки, — начинает свой рассказ Татьяна. — Мой Артем на войне уже четыре месяца, в последний раз я видела его 8 марта. Я так соскучилась. Черта невозврата пройдена. За ней ничего больше нет. Поэтому я и другие мамы перекрыли трассу. Чтобы там, наверху, нас увидели, услышали, поняли.

Глаза Тани влажнеют. Она отворачивается.

— Сначала его кинули в Николаев, потом в Херсонскую область, — продолжает после недолгой паузы. — Сейчас он возле горы Карачун. Вчера, когда сбили вертолет (это случилось 24 июня, погибли девять украинских военных. — «Репортер»), он был неподалеку. Говорил, что вместе с друзьями собирал то, что осталось от машины и людей.

— Он все рассказывает вам? В деталях?

— Мы с ним друзья. И если у него получается что-то, он всегда рассказывает. Но сейчас не все говорит. Отрывками. Не хочет расстраивать. Однажды сказал: «Вы, гражданские, наши чувства не поймете никогда. Чтобы войну прочувствовать, нужно быть там». Вчера я возвращалась со встречи с генералами в Киеве, куда нас пригласили после того, как мы перекрыли трассу. Артем позвонил и так нервно спросил: «И что эти ублюдки тебе сказали? Что у нас перемирие? Какое на х… перемирие, если нас бомбят целый день?!»

Грубые слова сына Татьяна передает резко, эмоционально, с надрывом.

— Артем не срочник. В армию он ушел служить по контракту. В феврале 2013 года. Понимаете, в Житомире найти работу непросто. А тут зарплата в 3 500 грн и перспектива. После трех лет службы по контракту он мог поступать в военный институт или идти в другие силовые структуры. Решение он принимал сам, посоветовавшись с дедом. Это был мужской поступок.

— А теперь вы жалеете, что невольно отправили сына на войну?

Тяжелый вдох-выдох.

— В этой жизни ни о чем не надо жалеть. Сейчас я горжусь своим сыном, потому что самые лучшие качества, которые должны быть у мужчины, у него есть. И я уверена, что сейчас там, на востоке, находится цвет нации.

— Тогда почему так хотите его оттуда забрать?

Снова тяжелый вдох-выдох.

— Если почитать контракт моего сына, то выяснится, что Минобороны не выполняет ни один пункт. Мой отец, военный юрист, прочитав этот контракт, назвал его филькиной грамотой. Минобороны обещало обеспечить солдата всем необходимым. Но мы все покупали сами. Как в мирное время, так и сейчас. Минобороны обещало социальную защиту военнослужащего и его семьи. Этого нет. В контракте вообще не было ни одного пункта о том, что нам делать в случае войны!

— Но разве военный не должен воевать? То есть быть готовым убивать или быть убитым?

— Я все понимаю. И люди, которым не нравится то, что мы перекрыли трассу, в чем-то правы. Но судите сами. Два месяца назад мы встречались с и. о. министра обороны Михаилом Ковалем. Нам пообещали зарплату в 20 тысяч грн, обеспечение бронежилетами, медикаментами, социальное страхование. Еще нам говорили, что молодых ребят не будут отправлять в горячие точки. Он дал нам слово офицера. Но ни одно обещание не выполнили. А наших детей так и не сменили на посту.

Татьяна Корнийчук четыре месяца ждет сына с войны

— Возможно, таких десантников, как ваш сын, просто некем заменить?

— Но мой сын сам говорит, что ему и другим сослуживцам звонят ребята из резерва, которые хотят прийти и сменить их. Но их не берут. Значит, опытные воины армии не нужны? У нас в бригаде уже два десятка погибших! Вчера возле администрации президента я видела женщин с Волыни — родственников солдат, погибших под Волновахой. Ни одному из них в справках о смерти не написали, что они участники АТО! Эти бедные женщины лежали на асфальте, кричали. Мало того что они лишились самых дорогих людей, они еще и ничего не получат от государства. А выжившие по-прежнему не чувствуют заботы властей. Армия живет за наш счет. Мы сами одели солдат в бронежилеты, купили им каски и бинокли. За все это время государство дало моему сыну только американские сухпайки. Хорошо, что хоть зарплату платят.

— Ваше желание забрать солдата-контрактника с войны некоторые добровольцы очень критикуют. Дескать, они все бросают и уходят воевать, а такие, как ваш сын, должны защищать родину без обсуждений.

— Все не так просто. По словам сына, Нацгвардия, как и остальные подразделения МВД, очень хорошо одеты. На их фоне солдаты армии выглядят бомжами. При этом Нацгвардия в масштабных операциях не участвует.

— У них нет опыта.

— А у 20-летних парней из 95-й бригады он есть?! — горячится Татьяна.

Молчим. Мне неловко.

— Сын говорит вам, что ему страшно?

— Он такое никогда не говорит. У него всегда все хорошо. Мы стараемся созваниваться дважды в день — утром и вечером. Когда нет связи с ним, я звоню его друзьям. Если не получается, то связываюсь с мамами других солдат. Мы, женщины, здесь, в тылу, сформировали уже свою «95-ю бригаду». Увы, большинство людей в Украине думают, что, раз война их не коснулась, с ними все будет хорошо. Но жизнь непредсказуема. А равнодушие убивает. И если мы хотим единства нации, должны поддерживать друг друга и сплотиться как никогда раньше.

— Ваш сын патриот Украины?

— Безусловно. Но его патриотизм это не крики «Слава Украине!». Те, кто здесь, в тылу, ходят с флагами и кричат, — не герои. Я могу себе представить, как отреагируют мой сын и его друзья, когда, вернувшись с войны, услышат эти полупьяные возгласы на улице.

— Чего больше всего хочет мама солдата?

— Я очень хочу, чтобы сын отдохнул. Он истощен морально и физически. Мне не нужны деньги, не нужна эта АТО. Мне вообще ничего не надо. Неужели генералы не понимают, что скоро у солдат наступит предел и они спросят у них: «Что вы сделали для того, чтобы мы вас защищали? Чтобы мы умирали за вас?!»

— Чего больше всего боится мама бойца?

Татьяна устало вздыхает.

— Куда мне дальше бояться? Кого? Самое страшное со мной уже случилось — мой сын на передовой.

В сельсовет мятежного Левкова из военкомата прислали 167 повесток

История жены. Идейный сельский мужик

Из книги С. Алексиевич «У войны не женское лицо»:

«У меня в тот день было свидание. Я думала, он мне в этот день признается: „Люблю“, а он пришел грустный: „Вера, война! Нас прямо с училища забирают на фронт“. Он был военный, курсант. Ну и я, конечно, тут же представила себя в роли Жанны д´Арк. Только на фронт и только винтовку в руки, хотя до того муху жалко было убить».

На похороны десантника, 26-летнего Алексея Шевченко, в селе Левков под Житомиром собралось 3 тысячи человек. Женщины рыдали, мужики стыдливо опускали мокрые от слез глаза. Накануне похорон друзья Леши — простые сельские пацаны — взобрались на водонапорную башню, раскрасили ее в желто-голубой цвет и написали на ней: «Герои не умирают!»

Лучше всего эта надпись видна, если смотреть на нее со стороны кладбища…

Село содрогнулось.

На войну мамы и жены Левкова отправили 22 мужчин — контрактников и мобилизованных резервистов. А на днях в сельсовет прислали из военкомата еще 167 повесток. Житомирские мамы, перекрывшие трассу, дали импульс мамам и женам Левкова. Когда власти пустили машины, застрявшие на трассе, в объезд, через Левков, — местные женщины высыпали на сельский мост и закрыли его собой. Оборону держали до глубокой ночи, пуская на мост только водителей с детьми.

Анжела Ванельчук — пышная русоволосая женщина в спортивных штанах и вязаной кофте на акцию односельчанок опоздала. Но поддержала ее каждой клеточкой души. Ведь ее муж Владимир мобилизован в армию в апреле. И когда вернется домой, неизвестно.

— О Вовке поговорить хотите? Что с ним? — Анжела испуганно ойкает, хватается испачканными краской руками за кофту.

— Все хорошо, — неуверенно присаживаюсь на лавочку.

На ее крик из дома выходит еще одна женщина — в домашней, местами разорванной одежде.

— Я Вовкина сестра двоюродная, Лена, — представляется она, неловко прикрывая руками латки на штанах. — Вы уж простите за внешний вид. Делаем ремонт в бабушкином доме.

— Вовка 3 апреля ушел. Призвали. Он в армии в санчасти служил, и сейчас вроде как медиком забрали. Ой, не могу я говорить! — Анжела заламывает руки. Ей, простой сельской женщине, всплакнуть бы, взвыть от одиночества, а потом рассказывать. Ее речь прерывиста, бессвязна. Но оттого еще более искренна и трогательна.

— Вовка говорит, что они сейчас в Запорожье стоят. Но откуда мне точно знать? Это ж все мобилка. Может, и врет Вовка, — вздыхает и снова нервно крутит пуговицу на кофте. — Недавно говорил, что они там что-то с воздуха защищают, отслеживают. А еще их тренировали русский десант встречать. Подняли по тревоге ночью. А я слушаю все это и плачу. Ой, может, нельзя вам все это рассказывать. Я ж ничего не знаю толком, не понимаю.

— А вы напишите, что одет Вовка там во все старое. Что матрас с собой взял, одеяла, сало, — подхватывает рассказ невестки Лена. — Постель попросил прислать, а то живут там, как бомжи. На 20 человек один бронежилет и каска. Хотя мы всей правды не знаем. Вовка — он такой. Не будет всю правду рассказывать. Жалеет жену, маму. Скучает…

Пожилая мама Владимира сидит неподалеку, слушает рассказ невестки и племянницы, положив сухонькие ладони на колени.

— Сорвали строителя с места, — женщина тихонько хрипит. — На войну отправили. А у него ж двое детей.

— Не сорвали. Он сам пошел! — перечит Анжела. — Потому что повестка пришла. А он у нас очень правильный. Но сказали ж, что учения будут. Сначала 10 дней, потом 45, потом выборы. А теперь вообще не ясно, вернется ли домой. Или, может, он на Донбассе давно? Ему зарплату обещали. Минимальную. За апрель дали, а за май еще не было. Но что той минималки, если двое детей в доме и я не работаю? Сыну в сентябре в первый класс идти. Где мне денег на тетрадки взять? А огород как самой убрать? Хорошо, что между походом в военкомат и отправкой туда Вовка заскочил на полдня и мы картошку посадили.

Водонапорную башню друзья убитого десантника Алексея Шевченко раскрасили накануне его похорон

— Те, кого сейчас призывают, они более грамотные, — отзывается Лена. — Откупаются, справки ищут. А мы ж тогда не знали, что война будет. Не знали, что в такой кошмар посылаем.

— А в селе есть такие, кто смеется над нами. Не понимают, зачем Вовка ушел служить. Думают, ему деньги большие пообещали, — всхлипывает Анжела. — Стыдно слышать такое. Ой, не знаю, что и говорить. Я рассуждаю как баба. Военного дела мне не понять. Но мой Вовка — тоже мирный человек. Он ничего военного не умеет. А я одна осталась. Без мужика, без хозяина. Хочу, чтобы Вовка вернулся. Но не хочу, чтобы туда снова людей посылали.

— А как же тогда страну защищать? — ищу ответ, переводя взгляд с Анжелы на Лену.

— Пусть руководители сначала управляют правильно, — громко произносит Лена, взмахнув кулаком. — А то они миллионы зарабатывают, а мы детей хороним. Вы бы видели, что у нас в селе во время похорон Леши Шевченко было. Село… оно… ну как бы вам сказать.

— Здригнулося, — не поднимая глаз произносит мама Вовки.

— Да. Здригнулося! — продолжает Лена. — И что нам это дало, что мы потом мост перекрыли? Кто нас услышал?

— Это начало! Начало! Побачиш, Лена! Ох… — качает головой Анжела, сжав руками лицо. — И ремонт у бабушки Вовка должен был сделать. И косить корове сено некому. Ой, что это я рассказываю вам все? Вовка почитает — прибьет меня.

— Успокойся, Анжела. Он что, не знает, что корове сено надо?!

— Знает. Но он и так морально убит. Скучает. Простудился недавно после того, как всю ночь под дождем на посту стоял. А лечиться нечем. Вот скажите, почему из Донецка и Луганска никого не мобилизуют? Так они беженцы! Недоедают они. А почему меня никто не жалеет? Мои дети в последние месяцы тоже мяса не видят. Только картошку и кильку в томате едят. Почему наши парни должны их защищать и умирать за этих беженцев? Я понимаю — случилась война. Родину защищать надо. Но родина ничего нам не давала, а теперь требует. Вовка в Житомире работы не нашел, на стройках в Киеве пахал. И тогда не спрашивала родина, за что он живет и чем детей кормит. А теперь я сама готова идти воевать. Только чтобы мужики наши не погибали и чтобы Вовка мой вернулся.

— Короче, снести весь тот Донбасс! — вновь тихо хрипит старушка, заставив женщин застыть на месте.

— Не говорите такого, ма! Вы знаете, сколько наших, простых сельских мужиков, тогда поляжет?

— Не бойся, Анжела, — улыбается бабушка. — Не бойся. Сельский мужик — он сильный и идейный. Он за идею куда хочешь пойдет! Думаешь, если бы Вовка точно знал, что на войну уходит, то испугался бы? Он пошел бы все равно! Он и сейчас, я думаю, не боится.