На войне одни убивают, другие спасают. Собственное кладбище, которое, если верить поговорке, есть у любого хирурга, там растет быстрее, чем на гражданке. Зато и целые города, населенные теми, кто благодаря врачам второй раз родился, каждый день принимают десятки новоселов. «Репортер» узнал, как живет и работает первый на Луганщине военно-полевой госпиталь. И дай Бог — последний

Проверки на дорогах

Серые тучи над Донбассом сочатся мелким дождем. Колонна КамАЗов медицинской службы, груженных оборудованием для передвижного госпиталя, в сопровождении бэтээров идет на север Луганщины. Из 112 врачей и медсестер только некоторые держатся уверенно, пытаются каламбурить и поднимать настроение другим. У остальных на лицах печать усталости. Это уже вторые сутки пути: сначала спецсоставом по «железке», потом на КамАЗах или автобусах. Мысли людей далеко от этой дороги — дома, в Виннице. Для большинства из них, несмотря на многолетнюю военную службу, это первый боевой выезд. Мужчины-то хоть в армии бывали, а девчата-медсестрички впервые взяли в руки автоматы только накануне выезда: пока ехали в плацкарте, коллеги-мужчины показывали, как передергивать затворы. Какое уж тут настроение… Но больше всего гнетет неизвестность: что их ждет в этих краях, где идет война?

— В населенных пунктах была разная реакция. Были люди, которые сигналили, приветствовали, а другие, наоборот, разные жесты показывали и выкрикивали оскорбления, — рассказывает главный терапевт Военно-медицинского клинического центра Центрального региона (ВМКЦ ЦР) Виктор Сивак. Он на фронте уже свое отработал и вернулся в Винницу до следующей командировки. — Конечно, нас сопровождала охрана, командование АТО выделило и десантников, и бэтээры. Эти ребята всю дорогу были начеку. Но без небольших инцидентов не обошлось. Одна легковушка ехала впереди нас, и вдруг у нее перевернулся прицеп. Что это — простое ДТП или засада? Бэтээр остановился, навел пушку, вышли два десантника. Водитель руки поднял: не стреляйте, я ни в чем не виноват. Все проверили и вздохнули с облегчением, водителю позволили опустить руки, и мы поехали дальше.

Первая за годы независимости Украины операция в полевых условиях. Спасали офицера

С началом военных действий на востоке страны туда стали направлять мобильные бригады врачей. На санитарных машинах и вертолетах медики отправлялись в район противостояния и забирали раненых. Но к маю пострадавших и среди военных, и среди контрактников стало слишком много. Мобильные бригады уже не справлялись. И тогда руководство ВМКЦ ЦР получило приказ развернуть на Луганщине 59-й мобильный госпиталь.

Брезентовый город

Около двух часов ночи колонна прибыла к месту назначения — в буквальном смысле в чистое поле. Вокруг разрушенные коровники да небольшой лесок. Площадку для дислокации размером 200 на 200 метров военные окопали глубоким рвом в целях безопасности. Вот так, в автобусах, приютившихся за земляным валом, не разгибая затекших ног, и заснул весь личный медицинский состав. А в шесть утра — подъем и работа по разбивке лагеря.

— В зоне нашей ответственности оказалось около семи тысяч военных. Военный госпиталь «под ключ» сегодня стоит от 2 млн евро, если его покупать единым комплексом. Мы его не покупали, он у нас штатный, не совсем новый, очень много советского и несоветского имущества. Но оно все работает, а наши люди обучены им пользоваться, — замначальника ВМКЦ Александр Столяренко с наслаждением откидывается на стул в своем кабинете в Виннице, куда недавно вернулся с Луганщины. Высокий, крупный мужчина в камуфляже, с большими темными кругами под глазами. — Госпиталь развернули на 50 коек. Разбили палатки, достали столы, установили аппаратуру. Одна «ветка» для тяжело раненых, другая — для амбулаторного лечения. Война — это не только боевые ранения, на войне у солдата может и зуб заболеть, и аппендицит приключиться. Очень многие поступают с ангиной и воспалениями внутренних органов. Боевые условия сами по себе тяжелое испытание. Люди спят на холодной земле, подхватывают вирусы, переживают боевой стресс.

Виктор Сивак заботится о постоперационной реабилитации раненых, на нем все терапевтическое крыло

— А перевязочный материал, медикаменты, инструментарий вы тоже с собой привезли? — интересуюсь.

— Абсолютно все необходимое, чтобы быть автономными минимум неделю. За неделю наладили все контакты по снабжению с местными медучреждениями и харьковским госпиталем.

Так, под моросящим дождиком, в поле за несколько часов вырос медгородок из палат для раненых, операционной, лаборатории, казарм для отдыха персонала, полевой кухни и прочих необходимых «зданий» из брезента.

Первый пациент

Не успели «новобранцы» развернуться, как на санитарной машине доставили боевого офицера с тяжелым ранением. С носилок — прямо на операционный стол. Через несколько дней история этой операции, первой в военно-полевых условиях за все время существования независимой Украины, облетела всю страну.

— У всех был шок, конечно, — делится воспоминаниями медицинская сестра Виталия Спицкая, которая лишь сутки назад вернулась из фронтовой командировки. — На пострадавшем не было броника, только разгрузка, в нее и попала пуля, срикошетила. Печень задело лишь по касательной, без прострела, иначе было бы все хуже. Но у него открылось массивное внутреннее кровотечение, причем он еще пару километров после ранения бежал по полю, отстреливался. И если бы наши ему не провели операцию, до Харькова он бы не долетел.

Разворачивать госпиталь в чистом поле медики обучены. Не зря 8 лет подряд дома тренировались

— Вообще, у нас были разные ситуации: иногда раненых доставляют на вертолетах, иногда — на санитарных машинах, — сбивчиво дополняет ее коллега Светлана Грищенко. — Привезли — и скорее на стол!

— Да, обследований в таких случаях минимум, — говорит Виталия. — Один берет кровь из пальца, второй снимает электрокардиограмму, третий меряет давление, еще один медик заполняет анамнез: кто привез, кого привезли и все первичные данные. А после операции раненый, чтобы отошел от наркоза, переводится в реанимацию. Все как в стационарном учреждении.

Вита и Света — сестры не операционные, а госпитальные, то есть те, кто принимает пациентов для постоперационных действий. За время пребывания в зоне АТО они выходили десятки раненых и помогли сотням терапевтических больных. Глядя на них в мирных условиях, не веришь, что эти девчата фактически под пулями спасали жизни бойцам. Светлана, под стать имени светлая, застенчивая, все интервью переживала, что скажет что-то не так. Вита — яркая красавица с аккуратным макияжем, очень бойкая и говорливая.

— А недавно нам сказали, что наш первый пациент уже дома, — говорит Светлана, и видно, что она радуется за того офицера.

— Да, — с улыбкой подтверждает Вита. — Дома, в Хмельницком. И даже с девочками заигрывает, так что все хорошо!

Спасающие в темноте

Пока мы искали скамейку, чтобы побеседовать в тени, Вита тихонько делилась с коллегой впечатлениями после военной командировки: «Представляешь, стала дома мыть руки, включила воду, намочила — и сразу выключила. Руки намылила — снова включила, экономила». Светлана кивает с пониманием, ей тоже пока нелегко заново привыкнуть к мирной жизни: последняя командировка перевернула мировосприятие девушек.

В брезентовых палатах сестрички мыли полы по пять раз на день — от пыли и грязи после дождей

— Условия бытовые там были очень тяжелые, — признается Света. — Мыши, крысы, даже змеи, они вокруг, везде. Нет туалетов. Поначалу не было света…

— Ночью уколы делали с фонариками, — вторит ей Вита. — Страшно в первое время, когда на дежурстве ты остаешься одна и обходишь раненых в темноте, чтобы сделать уколы.

— Да-а… И в вены кололи, — Света видит мое удивление. — А что делать? Если надо — на ощупь.

— А когда ветер хлещет и палатка вот так ходуном ходит, — рука Виты дрожит. — И дождь внутрь заливает… Родные звонят, говорят, что у них все хорошо, и ты говоришь, что тоже все хорошо, и берешь себя в руки, потому что нельзя сделать вот так, — щелкает пальцами, — и оказаться дома.

Медсестры рассказывают, что их, как, собственно, и всю украинскую армию, временами спасала волонтерская помощь. Активисты передавали подгузники и пеленки для раненых, одноразовые тапочки.

— У нас даже не было во что их переобуть из берцев. Было тяжело, когда ребенок тот бедный пришел весь в болотной тине, обувь в комках грязи, — Вита говорит о молоденьких солдатах. — Так неужели нельзя было закупить для госпиталя эти дешевые тапочки, чтобы чистенькими и в легкой обуви их дальше отправлять?

— Конечно, мы это все мыли и стирали, но оно высохнуть не успевало, — качает головой Светлана. — А носки эти «стоячие» — неужели государство не может хотя бы в госпитали передать чистые носки для солдат? И белья не хватает. Во что переодевать пациента, если его вещи еще не постираны?

Александр Столяренко по дороге на восток показывал коллегам, как обращаться с автоматом

— А сначала мы вручную и простыни, и наволочки стирали, — продолжает отвечать на мои расспросы о военно-полевом быте Светлана. — Уже позже наладили отправку постельного белья в Харьков, в прачечную. А вначале, как в годы Великой Отечественной войны, вокруг госпиталя все было в белых простынях, сохнущих на веревках. Полы мыли по пять раз в день: санитарок нет, а пыль летит постоянно. Нельзя раненым дышать всем этим. Брезент у нас был вместо полов. Когда шел дождь, вода не впитывалась в землю, хлюпала под ногами, и по такой жиже больным приходилось в туалет выходить. Но они к этому относились очень спокойно, потому что многие до госпиталя несколько месяцев вообще спали просто под открытым небом, даже без спальников, на земле.

Высота полета — три метра

В мирное время донбасские степи бывают удивительно хороши: бескрайние разноцветные просторы шумят ветром и жужжанием стрекоз, а по вечерам их заполняет стрекочущая музыка сверчков. Хочется залечь в душистые травы и слушать, слушать… Увы, медикам из Винницы пришлось оценить луганскую степь с другой стороны.

— Нас охраняли. Все время велся минометный обстрел со стороны наших. Особенно в первое время, почти не затихая. Тяжеловато в таких условиях было заснуть, но потом привыкаешь, — пожимает плечами Александр Столяренко. — А еще вот так спишь ночью, и вдруг — бабах! Глаза открываешь: что? где? Смотришь на потолок — цел. Значит, не по нам. А после дежурный заходит, говорит, что беспилотник сбили. Ну и хорошо! Спишь дальше.

— Лесочек был рядом, — рассказывает главный терапевт Сивак. — Но туда никто не ходил. Там мины. Мы вообще за границы рва не перемещались. Буквально за четыре дня до нашего приезда враг шел в сторону этого поля большой атакой, но их отбили и оттеснили дальше, чтобы обезопасить для нас площадку.

За пределы госпиталя медики не выходили, но выезжали и вылетали. На вертолетах, бригадами из двух-трех человек: реаниматологи, хирурги, анестезиологи. Именно они, оценив ситуацию на месте, и принимали решение лететь ли с ранеными в госпиталь за территорию АТО или сделать посадку в своем военно-полевом.

Спасать других — это ее призвание. Недаром Вита в переводе с латинского означает «жизнь»

— Вот представьте, — предлагает Столяренко оценить всю степень риска, — идет колонна украинской бронетехники, ребята сидят на броне. Сбоку лесопосадка. И вдруг из нее огонь! Засада! А засады там очень частые. Часть ребят наших сразу положили, часть вступают в бой. Звонят нам. Мы летим забирать раненых на вертолете. Чтобы не сбили, вертолет летит со скоростью 70–80 километров в час низко-низко, три–семь метров от земли, практически цепляя деревья колесами. Долетели, приземлились, куда сможем, иногда за пару сотен метров от раненых, не глуша мотора. Есть носилки — берем с собой, а нет — так на руках тянем, бегом. Пока взлетаем, уже работа ведется: перевязка, жгут… А ведь бывало так, что медицинские вертолеты не возвращались. Под Славянском такое случалось с другими медицинскими бригадами.

— И сколько раненых к вам в течение суток поступало?

— Все зависело от конкретных событий. Бывало, что ни одного, а иногда и 15 человек. Это война! А в мирные дни не прекращался поток на амбулаторное лечение: у кого зуб болит, у кого ангина, почки, невралгические заболевания. За время существования госпиталя мы помогли уже почти тысяче бойцов!

— А кто лечит раненых ополченцев? Они к вам сюда хоть раз поступали?

— У нас обособленный стационарный госпиталь, охраняемый, к нам их не могут привезти. Они попадают в местные больницы — в городах, где идут боевые действия. К чести наших гражданских коллег, они оказывают помощь всем — хоть солдатам украинской армии или Нацгвардии, хоть воюющим с той стороны. Другой вопрос, что после операции сепаратисты раненых забирают на допросы и пытки. Но были и случаи, что их прятали медсестры, санитарочки: в каптерках, комнатках, шкафах — где могли.

Столяренко почему-то не упоминает о яркой истории резервиста Ивана из Черниговской области, который попал к ним, сбежав из плена. Но зато в подробностях ее рассказывают медсестры.

— Как он нам говорил, их обстреляли, — вспоминает Светлана. — На нем был бронежилет, он остался жив, но его взяли в плен. Руки были в наручниках, настолько тесных, что даже через три дня после того, как их сняли, он еле разжимал пальцы — нарушилось кровообращение.

Раненых доставляют к госпиталю на санитарных машинах и вертолетах. И сразу — в операционную

— А он сам такой маленький, щупленький, такие глаза добрые-добрые, — взволнованно говорит Вита. — Он когда сбежал, ему медсестра местная помогла, спрятала. А потом, когда другие жители узнали, в чем дело, так просто завалили его одеждой, едой. Он носки потом всей палате раздавал. А какие там были оладушки… ммм… Домашние, настоящие. По кусочку на каждого поделил. А потом ему ребята мобильный достали, карточку купили, он домой позвонил. И как же все его родные плакали: и мама, и жена, и брат, и ребеночек. Думали, что его уже нет в живых. Все раненые спят, а он сидит. И эти глазки добрые… моргает ими. Я ему: «Ванечка, ну иди уже спать», а он все что-то про себя думает.

Несовместимость с жизнью

Старший ординатор отделения реанимации Киевского центрального клинического госпиталя Государственной погранслужбы Виктор Худяков летал на север Луганской области, чтобы забрать из тамошних больниц бойцов.

— Мы должны были забрать семерых человек: одного крайне тяжелого, еще одного в состоянии средней тяжести и пятерых «легких», с огнестрельными ранениями в основном нижних конечностей, без нарушения жизненно важных функций. Летели на Ми-8, где между сиденьями можно поставить носилки. До Харькова, там дозаправка — и в зону АТО.

Медиков погранслужбы встречали скорая и пара легковых автомобилей. Самый «тяжелый» пациент был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. У него была огнестрельная рана брюшной полости, он после первичной операции. Список повреждений длинный и сплошь из малопонятных медицинских терминов. Проще говоря, бедняге разорвало живот насквозь.

— Вы же репортер, многое повидали, не должны потерять сознание, если я вам покажу? — Виктор листает фотографии в своем телефоне. На снимках запечатлено мужское туловище спереди, сбоку и сзади. Размеры сквозной раны поражают: диаметр после операций, когда подчистили поврежденные ткани, более 10 сантиметров. Боец худощавый, в компактно «упакованных» в нем внутренних органах видны сквозные просветы. Судьба, кажется, не оставила этому человеку ни единого шанса…

— Вы правы, это называется «ранение, не совместимое с жизнью». Пока мы везли этого раненого, постоянно был риск его потерять, тем более что на вертолете большая тряска, особенно во время приземления. Когда перекладывали его в реанимобиль, открылось кровотечение, на асфальте образовалась небольшая лужица…

Я уже готова к худшему, но Худяков вдруг торжествующе улыбается: «Это, конечно, чудо, что он выжил!»

Пограничники своих не бросают. После операции в Киеве Юрия Гладченко отправили в Израиль. Там он сейчас ждет пластической операции, чтобы залатать сквозную «брешь» в теле тканями с собственной спины.

— А как же остальные раненые?

— Остальных не отпустили, — признается Худяков. — Оказывается, у сепаратистов под контролем все местные больницы, а также воздушное пространство. Мне сказали: «Вы сюда долетели только благодаря тому, что с ними обо всем договорились». Я не знаю, что значит в данном случае «договорились» — финансово или бартер ранеными. Но судьбы остальных раненых мне неизвестны.

Виталия со Светланой за сутки до интервью вернулись из первой в жизни боевой командировки

Правило «золотого часа»

Харьков сегодня стал островом спасения для всех украинских раненых, кого вывезли из зоны АТО. Их доставляют на территорию ХАЗа (авиазавода), где есть площадки для взлета и приземления вертолетов. Затем — в местный военный госпиталь. Там делают экстренные операции, которые невозможны в полевых условиях. По данным психолога госпиталя Павла Базиля, через их учреждение уже прошло более 900 пострадавших с территории АТО. Потом тех, кого стабилизировали до удовлетворительного состояния, отправляют снова в зону боевых действий, а тех, кто требует квалифицированного ухода, — в военно-медицинские клинические центры поближе к дому: в Киев, Одессу, Винницу, Львов.

Харьковских специалистов первыми отправляли в зону АТО в составе мобильных бригад. В одном из таких полетов харьковчане чуть не потеряли коллегу: вертолет, в котором они летели, обстреляли сепаратисты.

— Я остался цел, — рассказывает анестезиолог Валентин Бондаренко, с которым летел и фельдшер Василий Веремеенко. — А вот он сидел напротив меня и был ранен в руку и ногу. В вертолете насчитали множество дыр, в том числе и в бензобаке. Этого фельдшера, после того как его отвезли в Изюм и оказали первую медпомощь, я сразу забрал сюда, в Харьков.

В этот момент в ординаторскую заходит еще один врач. Так же, как и Бондаренко, подтянут и интеллигентен. С солидным послужным списком работы в горячих точках: дважды в Афганистане, в Ливане, а теперь вот и в родной стране. В ответ на просьбу пообщаться ставит условие об анонимности: «Мало ли кто прочтет эту публикацию даже через 30 лет. А я хочу быть уверенным хотя бы в том, что мне никто не оторвет голову за правду». Я принимаю условие, он представляется Владимиром. И первым делом я прошу его, опираясь на опыт, сравнить подход к военной медицине в Украине и в других горячих точках.

— В армии НАТО есть определенные стандарты: по количеству персонала, по обеспеченности техникой и всем необходимым. Там все эти вопросы очень продуманы, — отвечает Владимир, которого, видимо, достала наша действительность. — А у нас со времен Великой Отечественной войны не так много в военной медицине изменилось. В Афганистане действует очень хорошее правило «золотого часа» — это время, за которое раненый должен попасть на операционный стол. Чем быстрее это случится, тем меньше будет у него осложнений и больше вероятность, что человек выживет. У нас, к сожалению, это правило не работает. У нас сначала человека пытаются спасти в полевых условиях, потом перевозят для оказания квалифицированной помощи в ближайший оборудованный медпункт, затем идет эвакуация из зоны боевых действий, только потом — специализированная помощь в госпитале. Мы теряем драгоценное время.

— А как это происходит за рубежом?

— Раненого вытащили с поля боя, группу раненых сосредоточили в одном месте — и в вертолет. Он их забрал и тут же доставил в лечебное учреждение. Нет никаких промежуточных этапов. Потому что каждый этап — это задержка в оказании специализированной медицинской помощи. А сделать это можно только в госпитале. Например, у нас в Харькове. Но там, где ведутся боевые действия, не всегда раненых можно забрать вертолетом. Вертолеты в наше время — самый страшный вид транспорта, потому что их сбивают. И по защищенности броней наша техника очень уступает натовской. У нас даже уазики, реанимобили, санитарные машины легко простреливаются из обычного автомата. Еще одна проблема в том, что наши вертолеты — многофункциональные. А для транспортировки раненых нужны специализированные — Medevac. Там есть куда прицепить флакон, где стабилизировать больного, где им заниматься. А когда в вертолете находится 15–20 человек, о какой помощи можно говорить.

Вернувшись из Изюма, Владимир Бондаренко принимает в реанимации харьковского госпиталя пострадавших в боях

Переходя к очередной проблеме, Владимир волнуется все сильней и сильней.

— У нас сейчас госпитальных врачей, которые оказывают специализированную помощь, отправили на первую врачебную. Но это ненормально! Зачем нас готовить девять лет (шесть — общее медицинское образование и три — по специализации. — «Репортер»), чтобы потом буквально за один полет потерять? В зарубежной практике эти вопросы давно реализованы и продуманы, а у нас — нет.

— А за границей кто оказывает помощь на поле боя?

— Парамедик. То есть человек, который не имеет даже среднего медицинского образования. Они работают очень слаженно, по четкой инструкции. У них это все отрабатывается до автоматизма, учения проводятся.

Мертвые молчат

Послушать военных медиков, так потерь у них почти не бывает. В харьковском госпитале рассказывают, что им не удалось спасти только одного пациента, и то его к ним «доставили уже в терминальном состоянии». По словам винницкого врача Александра Столяренко, к ним привозили или уже мертвых, или тех, кто срочно требовал помощи.

— В самом же военно-полевом госпитале ни единого человека за это время не у-мер-ло! — сдержанный заместитель начальника не скрывает гордости. Потом добавляет: — Но после отправки дальше, за специализированной помощью, были те, кто не выжил, — два-три человека.

Киевский доктор из погрангоспиталя признается, что им не удалось спасти лишь одного раненого.

И только один человек из тех, с кем удалось пообщаться, рассказал ужасную подробность (не называю его имени, поскольку такие данные могут стоить ему рабочего места):

— Сам не видел, но бойцы, которые к нам попадают, говорят, что там очень много трупов. Они лежат по посадкам, а сейчас еще такая жара, все гниет. Поначалу их топили в озерах, цепляли к камням. Но в июне, когда веревки перегнили, они повсплывали десятками. С обеих сторон. Сепаратистам так точно некуда девать тела. Жуть!

Правда это или нет — вопрос, хотя беженец из Славянска рассказывал мне то же самое. Официально высокие чины говорят о том, что каждого военного «ведут», даже если он попадает в городскую больницу, а значит никто не может не только «пасть» неучтенным трупом, но даже оказаться в плену. Но из рассказов моих собеседников ясно, что это, мягко говоря, не совсем так. Наши медики действительно делают все, что могут, и даже порой творят чудеса. Однако до того момента, как раненые попадут к ним в руки, спасение «рядовых» украинцев чаще всего бывает делом самих «рядовых» украинцев.