Божья коровка медленно садится на прицел винтовки. Девушку-снайпера почти не различить среди крымских скал. Она лежит, притаившись, без движения уже двое суток — выслеживает противника. Ее мышцы затекли и стали камнями. Взгляд остекленел от напряжения. Это ее последняя дуэль со снайпером-фашистом.

Идет очередной съемочный день украинско-российского фильма «Битва за Севастополь». Это в нынешних условиях выглядит как какой-то потусторонний проект — как будто не было ни Крыма, ни Донбасса, как будто вернулись общая страна и дружба братских народов

309-й

— Божья коровка — приторный образ? Чего вы хотите: это кино, — режиссер Сергей Мокрицкий увлеченно водит пальцем по одному из мониторов, время от вре­мени отдавая команды плей-бэку Артуру: «Крутани назад»,«Стоп», «Дай крупно». — Ого, а немец-то не дурак, не подставляется, — удивляется режиссер так, будто в первый раз видит происходящее. Но это видимость, греза. Впрочем, как и все почти, что касается кино. — Смотрите, что будет дальше: Людмила Павличенко кровью из раны чертит у себя на лбу крест, а затем встает в полный рост, опускает винтовку. Стреляй, как бы говорит она, я отказываюсь воевать. И она действительно хочет умереть, потому что устала от войны, устала убивать, ведь к этому моменту на ее счету 308 уничтоженных гитлеровцев. — Яснее ясного, что эту сцену режиссер не только снял, но и многократно прожил, пропустив сквозь себя. Даже странно, что его самого нет в кадре — где-нибудь вон за тем валуном, в маскхалате. — Потом немецкий снайпер поднимается навстречу девушке и некоторое время настороженно смотрит на нее — словно прикидывая, нет ли в этом ее жесте подвоха. Потом стреляет. Но одновременно раздается и второй выстрел. Это нажала на спусковой крючок девушка, сама от себя не ожидая, на автомате — сработала механическая память, сказались тренировки в школе снайперов по системе Потапова. Оба падают. Видите, падают одновременно? Но выживает только наша героиня, — победоносно заключает Сергей. Будто сам тоже стрелял и это его механическая память. Да что там, будто это он и разработал систему Потапова.

— Так это же «Прощай, оружие!» какое-то, а не «Битва за Севастополь».

— Но у нас ведь и будет фильм о любви. А вы решили, что про войну? Про войну у нас всего кусочек — вы как раз на него попали, — улыбается Мокрицкий. Затем пытается сменить иронический тон на деловой: — Артур, ты давай тизер показывай, готовый фрагмент, а материал нельзя. А то люди посмотрят на эту сырость и подумают: что за идиот, а еще об искусстве рассуждает.

Снимается одна из самых драматических сцен: эвакуация севастопольских беженцев

***

Из разговоров с реквизитором:

— Меня волнует мать с ребенком, которых мы расстреливаем.

— Не хочет пиротехник их убивать по отдельности. Давайте одной пулей прошьем.

— Только где взять пупсика?

— Ну, что мне вас учить — отвлеките детей на пляже и отберите.

— Поняла. Я просто съезжу в «Ашан» и куплю. Без волосиков?

— Да-да. Мы его кровякой замажем.

Рогатка в подарок

Съемки фильма с рабочим названием «Битва за Севастополь» уже подходят к концу. Премьера запланирована на юбилейный 2015-й — год 70-летия Победы. В основе сценария 20 лет (1937–1957) из жизни и судьбы Людмилы Павличенко — реальной женщины, сколь легендарной, столь и незаслуженно забытой.

Сержант Павличенко считается самым результативным снайпером Великой Отечественной войны: у знаменитого Василия Зайцева на счету 211 пораженных целей. Она герой Севастопольской обороны, с ее именем на устах советские солдаты шли в бой. Павличенко стала символом, еще будучи на фронте. В Музее Советской армии хранится рогатка, которую ей подарили дети Севастополя.

Сержант Павличенко повлияла на решение западных союзников вступить в войну с гитлеровской Германией. А это уже факт мировой истории. И он требует более подробного изложения.

После эвакуации из осажденного Севастополя Людмила Павличенко в составе советской делегации отправляется в своеобразное агитационное турне по США. Задача — убедить американцев открыть второй фронт. Они ездят по городам Северной Америки, произносят речи. Людмила Павличенко даже знакомится с первой леди Элеонорой Рузвельт. Потом это знакомство перерастет в дружбу: в архивах сохранилась их переписка. Но все усилия напрасны.

— И вот перед решающим выступлением Павличенко говорит своему комсоргу: «Нужно что-то другое, чтобы достучаться до них», — рассказывает Сергей Мокрицкий. — Однако комсорг на то и комсорг, он против самодеятельности. И отвечает ей: «Бери бумагу и просто прочитай текст». А теперь вообразите эту картину. Она выходит на трибуну: софиты, бархат, перед ней толпа преуспевающих, сытых и далеких от войны людей. Она выдерживает паузу, пристально смотрит в зал, потом сминает этот протокольный листок и произносит всего десяток слов: «Джентльмены! Мне 25 лет. Не стыдно вам отсиживаться за моей спиной?»

— Уж больно похоже на художественный вымысел.

— Сюжеты из жизни часто бывают богаче литературных. Как бы там ни было, а второй фронт союзники открыли буквально через несколько дней после этого выступления. И это еще один ее подвиг.

Изнутри съемочный процесс очень далек от романтики: все всегда в дыму, члены группы как один на нервах и постоянно «уходит свет»

***

Из разговоров с оператором плей-бэка:

— Покажи еще раз, как каскадер самым ценным «мужским» рисковал под Киевом. Видите, он не успел и подорвался. Но он все равно молодец — добежал до нужного места и только потом упал. Знает, что это в 3D будет. Все-таки есть место подвигу и на съемочной площадке.

Дайте 15 минут

Прав режиссер и демиург. Разве сам этот фильм «Битва за Севастополь» не кажется художественным вымыслом, если взглянуть, как он делается, со стороны — скажем, взглядом потребителя политических новостей?

Начать с того, что это совместный украинско-россий­ский проект. Финансирование совокупное, в таком примерно соотношении: одна российская часть к трем украинским. В том числе из государственных источ­ников. Но главреж россиянин. Съемочная группа тоже смешанная. Запустили проект в 2012 году, и с тех пор он ни на день не останавливался. Позади павильонные съемки в Киеве, натурные в Одессе, Крыму и в окрестностях Каменца-Подольского. Причем основная работа пришлась как раз на последние полгода, самые кризисные в отношениях России и Украины.

Так что если сложить все перечисленное в одну голову и добавить туда название фильма, то в этой голове непременно возникнет вопрос: как такое вообще возможно?

Быть может, конечно, дело в самой Людмиле Павличенко. Ведь почти все в съемочной группе говорят о магии этого образа, о его объединительной силе. При этом никто не заикается о переработках, не ноет и не носится с райдерами, как это часто бывает в кинопроектах.

Взять российскую актрису Юлию Пересильд, исполняющую роль главной героини. Мало того что она отказалась от ряда заманчивых предложений в пользу «Битвы за Севастополь». Члены группы вспоминают, что она начала работать спустя всего три месяца после родов. Правда, просила иногда: «Дайте 15 минут — молоко пошло, сцедиться надо».

Из всех кинопроектов с российским участием в Одессе продолжает действовать только этот — «Битва за Севастополь». Поэтому массовка готова сниматься и днем, и ночью

***

Из разговоров с пиротехниками:

— Я понимаю, что пускать по воздуху паленую бумагу — это искусство. Но готовы ли у вас горелки? И почему бочка горит? Сейчас не в бочке дело. Сейчас время широких мазков. Ну подбрось ты туда песка. Нассы туда, в конце концов. Вас ведь там 20 человек с высшим образованием. У нас горит бочка, что делать, б…? А публика ждет.

— Все нормально, все потушили.

— Это заклинание я слышу уже год. Мотор! Внимание, приготовились. Начали.

Другой май

В самом разгаре второй, летний блок съемок в Одессе — группа работает на берегу моря. Остается «еще один Киев», а дальше монтаж, озвучка, музыка — в общем, подготовка к прокату. Правда, есть одно отличие прошлой Одессы от нынешней. Сейчас здесь снимают еще и севастопольские сцены, например одну из ключевых — сцену эвакуации. Почему? Парадокс, обусловленный, так сказать, привнесенными обстоятельствами.

Согласно первоначальному замыслу, съемки в Сева­стополе должны были пройти тоже дважды. Первый блок благополучно отсняли в ноябре-декабре. Второй запланировали на май. Но в мае, как известно, это были уже совсем другие Севастополь и Крым.

Выяснилось,что договариваться о съемках не с кем: старое кинематографическое начальство Крыма куда-то подевалось, а новое откуда-то еще не появилось. К тому же надо было везти с собой военную технику, взрывчатку, автоматы-пулеметы, как бутафорские, так и настоящие, — всего порядка 200 единиц. Кино-то частью своей все-таки про войну. Очевидно, что в то время в Крыму не наш­лось бы ни одного чиновника или военного начальника, кто бы рискнул дать разрешение на транспортировку оружия. Это даже представить было трудно: по обеим сторонам Перекопа войска, а тут какие-то плотные мужики в черных футболках с надписью Artfairfilm тащат на КамАЗе боевую зенитку, приговаривая: «Не стоит так переживать. Это же просто кино». Короче говоря, шансы продолжить съемку в Севастополе были равны минус бесконечности, и группе пришлось оперативно перевыбирать часть натуры. Скажем, замена Инкерманским штольням нашлась под Каменцом-Подольским. И пусть первые выигры­вают по масштабу и зрелищности, зато съемки фильма не остановились.

— Трудно поверить, что на отношениях внутри съемочной группы не сказались политические события.

— Да какое там! Мы все уже по сто раз друг с другом переругались, так были взвинчены, особенно зимой, — только что не душили друг друга, — вспоминает главреж. — Допустим, у нас съемки в Киеве. Февраль, павильон. Режиссер монтажа — между прочим, лучший в Украине, ему 30 лет, умнейший человек, — ночи проводит на Майдане: жжет шины, строит баррикады и агитирует за Евросоюз. А днем мы с ним монтируем материал в интерьерах Белого дома — мы тогда Америку снимали. И я до сих пор помню этот горелый запах, которым он весь пропитался. Конечно же, у нас полсмены уходило на болтовню.

Но затем в какой-то момент многие поняли, что так дальше продолжаться не может, потому что мешает работе. И на одном из собраний группа решила ввести мораторий на разговоры о политике. Решила даже с какой-то радостью и облегчением. Мне кажется, что все это нас еще больше сблизило.

— Были кадровые потери?

— Единичные. Кастинг-директор по украинским актерам ушла. Она сказала: как-то не горю желанием после всего, что произошло в Крыму. А мы уже два месяца с ней работали, и она профессионал. Кто еще? Была у нас москвичка, гример, работала с нами в Севастополе. А в Каменец-Подольский не поехала. Из-за матери. Та насмотрелась российских телеканалов и дочь в Украину не отпустила.

Массовка в Одессе очень профессиональная: у многих даже есть удостоверение «Актер массовых сцен»

***

Из разговоров по мегафону:

— Запускаем динамик-лайт. Двое морячков, ко мне. Бегом. Гражданские женщины, тоже сюда. Приготовьтесь к репетиции. Будем давить друг друга.

— Кто заведует спаренным пулеметом, подними руку.

— Хлопцы! Актеры массовых сцен! Снимается совсем не смешной эпизод. Давайте проживем его страшно.

Сделайте, как было!

В отличие от каменец-подольской массовки, одесская требует отдельного разговора. Город-то кинематографический: в урожайный год здесь снимают полтора-два десятка фильмов. Так что речь идет не просто о людях, приходящих на съемочную площадку, чтобы срубить не очень пыльную копейку. Это целая корпорация со своим кодексом поведения и традициями. Они общаются в социальных сетях, устраивают встречи вживую, поддерживают друг друга, делясь информацией, где и когда будет запущен новый фильм. Правда, сейчас для одесской массовки настали скудные времена. По слухам, российская сторона отказалась от съемки чуть ли не десятка картин. Дошло до того, что, списавшись в интернете, актеры массовых сцен организовали флешмоб в поддержку российских кинопроизводителей.

В общем, «Битва за Севастополь» — едва ли не единственная отдушина.

Начинается съемка атаки немецких самолетов на беженцев, толпящихся на пирсе в ожидании эвакуации.

— Все на исходной? — спрашивает мегафон. — Работаем, не материмся. Тишина.

Раздаются два взрыва, потом автоматная очередь. Толпа бросается на берег. Истошно орет мальчик — его топчут пробегающие. Снова взрывы. Массовку уже не остановить: вошли в раж. Трещат рации, производя впечатление милицейской операции. А мальчик уже воет по-волчьи, да так жалобно, что хочется поскорее вызвать службу опеки. Меня успокаивают: родители ребенка каскадеры, не в первом фильме участвует, профи.

На пригорке скучает командир подводной лодки. Его эпизод отсняли утром. Показывает удостоверение актера массовых сцен — все весьма серьезно. Но показывает каким-то слишком милитаристским жестом. Оказывается, в 1994 году он окончил театральный лицей, но судьба забросила в органы. 16 лет отслужил в Одессе милиционером. Как вышел на пенсию, взялся за старое — стал сниматься. Пока что в массовке и изредка в качестве эпизодника. Про нынешнюю войну говорить не хочет, все больше про учение Рериха и что Одесса — место силы.

— Да ладно вам за уши притягивать эту крымскую тему, — говорит командир подлодки. —Вспомните фильм «Тарас Бульба». Богдан Ступка его играл, министр культуры Украины, царствие ему небесное. Он встает, руки вот так разводит и говорит: «Мы люди ру-у-усские». Это сцена перед боем с поляками. Ага, практически с Евросоюзом. И ничего, по всем украинским каналам крутили. Правда, после Майдана перестали.

Так вот в чем она, главная сила кино. Все допускается и многое прощается.

Впрочем, большинство массовиков все-таки не волнует, о чем фильм. Про Крым или не про Крым — главное, чтобы платили и роль со словами дали.

Среди прочих в массовке выделяются двое, главным образом своим энтузиазмом. Они даже ходят парой: высокий и нескладный Костик Максимишин и коротыш на его фоне Саша Мельниченко.

Костик прославился тем, что 2 мая, когда горел одесский Дом профсоюзов, спас из огня трех женщин, получив при этом бейсбольной битой по голове от кого-то из бойцов «Правого сектора». Он с гордостью показывает грубо заштопанный шрам и сообщает, что состоит в народной дружине Антимайдана.

— А не опасаетесь вот так открыто об этом говорить? Того гляди вызовут куда следует.

— Да я сам хочу. Я бы им тогда рассказал, как все было. Только что-то не вызывают. Неинтересно им, наверное. Хотя обещали выплатить компенсацию как пострадавшему.

Саша менее откровенный. Он рассказывает все больше о своих успехах в кино. Например, как недавно снимался у Никиты Михалкова в бунинском «Солнечном ударе».

— Получается, Никита Сергеевич успел отстреляться до всех событий?

— У него чуйка. Он везде успевает.

Сегодня Костик играет беженца — по сценарию его убивают. Саша играет инженера — по сценарию он остается жив.

Украинские юноши из массовки. Вот так всегда бы и воевать — понарошку

***

Из разговоров с режиссером:

— Ничего не готово. Ничего. Впору отменять съемку. Впору отменять все. Кроме погоды.

— Девушка-официантка, я получил командировочные, можно еще кофе?

— Взял запасные штаны? Сейчас выстрел будет.

— И покажи Юле подводную лодку в стоп-кадре. Где она плачет. Попрыскали глицерином? Губы у нее побиты?

— Я пошел ругаться. 19:45 — время ругани. Мишаня, благослови меня. Пойду Григоровича дрюкать: он подлодку не доделал.

Договоримся

В Одессе сейчас не найти ни одного автомобиля с российскими и даже белорусскими номерами. Отели стоят пустые. Хотя белорусы, утверждают в гостиницах, начинают бронировать номера аж с ноября, и в это время здесь обычно курортное столпотворение. Одесситы делают вывод, что россияне и белорусы поехали в Крым, курортный сезон провален.

— Те, кто это организовал, добились своего: посеяли в людях страх, недоверие друг к другу. Я сужу по своим знакомым. Если раньше мы обсуждали все, что только в голову придет, то теперь свои разговоры процеживаем, даже с близкими, — говорит Сергей Куркаев, одесский кинопродюсер. Он пришел на съемочную площадку развлечения ради — сыграть в эпизоде у друга-главрежа. Считает события в Доме профсоюзов спланированной провокацией:

— Я сам видел эту мосфильмовскую кровь, которой нападавшие обрызгали ступени, чтобы возбудить толпу. Потом нашел пустые флаконы, в которых ее туда принесли. Я киношник, знаю.

— А почему мосфильмовская?

— Ну, это такой профессионализм. Есть, скажем, кровь голливудская, а есть мосфильмовская — она кровавее, натуральнее выглядит.

Художник по костюмам Алексей Камышов — россиянин. Фильм «Сочинение ко Дню Победы» и сериал «Ликвидация» — его. Рассказывает, как вез американскую военную форму из Киева в Москву:

— Аэропорт. Досмотр. Украинские пограничники и таможенники рты пораскрывали — виданное ли дело? Пришлось давить на жалость: «А вы представьте, сколько у нас костюмов в Крыму застряло!» Пропустили.

Он предлагает устроить провокационный перформанс — пройти с украинским флагом по Красной площади, а по Крещатику с российским. Одновременно. И снять, что из этого выйдет. Похоже, правду говорят, что часть своей жизни киношники проводят в иллюзиях.

А вот военный реконструктор по фамилии Прищепа. Бывший политработник. Как и любой реконструктор, педант и чистюля. Всю эту его идеальную амуницию хочется пофактурить, аж руки чешутся — припорошить американской гипоаллергенной пылью яловые сапоги, пустить по гимнастерке неуставную складку. Он рассказывает про случай, недавно произошедший с ним в Киеве:

— Прохожу мимо группы парней. А они мне: «Давай с нами москалей на ножи ставить». Я им: «Ну, я москаль — меня ставьте». Парни стушевались. Оказалось, рекламная акция — кажется, ножей.

Вот Артур, полутатарин из Ялты. Живет в Киеве. Слушает разговоры про политику, молча усмехаясь чему-то своему. Похоже, все уже сказал. А может, готовится.

Вот вездесущая Маричка. Она и с массовкой разбирается, и с кормежкой группы, и с транспортом. Ты к ней с русской речью не подходи, предостерегают: она жуткая националистка. И не дай бог назвать ее Машей.

Подхожу.

— А почему вас Машей нельзя называть? — спрашиваю.

— Да этих Маш уж очень много вокруг развелось, а Маричка только я одна, — простодушно отвечает на русском жуткая националистка.

— Украина объявила Россию военным агрессором. А вы фильм вместе делаете. Это как?

— Фильмы делают не государства, а люди, — отвечает Егор Олесов, генеральный продюсер с украинской стороны.

— А не было в мыслях заморозить проект, пока все не утрясется?

— Остановиться просто, если идет подготовка. А мы уже вошли в съемочный режим. Чистый бизнес? Можно и так сказать. В любом случае я как продюсер считаю деньги. Кроме того, мне кажется, что большая шахматная игра наверху — это не та причина, из-за которой хорошие люди должны терять рабочие места.

Сговорились они все, что ли?

Художник-постановщик — Юрий Григорович. Он производит впечатление человека, расположившегося над схваткой: все время фотографирует сцены фильма, отчего кажется, что держится обособленно. Может, потому что он из Литвы? Хотя нет, вряд ли дело в этом, ведь он родился в Украине, а учился в России. Но и он твердит: нет противоречий, делаем общее дело. Будто мантру, будто «Ом мани падме хум».

Впрочем, ее тонкую вибрацию легко обрубить двумя затупленными вопросами.

— Донецк? Гуманитарный коридор? — переспрашивает Никита Тарасов, российский актер. Он исполняет роль военврача, влюбленного в главную героиню. В сегодняшней сцене он, жертвуя собой, отдает ей свой эвакуационный талон-пропуск на подводную лодку и тем самым спасает ей жизнь. — Мне надо сыграть драму: последний поцелуй, прощание на веки вечные, предчувствие смерти. А я, по-вашему, должен думать, есть ли у нашего фильма совпадения с реальностью?

По своему, по-актерски, он, конечно, прав. Тем более что вторые смыслы — компетенция скорее режиссерская.

— Сергей, вы начинали снимать, не в обиду вам сказать, обычное юбилейное кино. А тут вдруг такой контекст, даже контекстище. Что ни подробность, то аллюзия. Вам не пришлось что-то менять в сценарии из-за политики?

— По ходу съемок мы вносим правки в сценарий. Но не из-за аллюзий. А чтобы художественные образы стали мощнее. Аллюзии — это из сфер сатиры. Завтра ситуация изменилась, и сатира уже неактуальна. Поэтому у меня нет такого: прочитал газету, а потом впихнул прочитанное в сценарий. Я пью пиво с актером, мы говорим о роли. И в результате может поменяться текст.

Так, из скупых разговоров я начинаю понимать, в чем секрет жизнеспособности этого кинопроекта. У киношников в достатке оказалось того, чего нет у политиков — взаимного уважения и умения договариваться, находить компромисс. Допустим, выяснилось, что украинская часть группы предпочитает считать Севастопольскую битву эпизодом Второй мировой войны, в то время как российская — эпизодом Великой Отечественной. По идейным, разумеется, соображениям. Говорят также, что в результате будут сделаны две версии фильма: украинская и российская. В чем разница, непонятно. Продюсеры клянутся, что политика здесь ни при чем. Однако все это нисколько не мешает членам группы здороваться по утрам, вместе пить кофе и сообща работать над фильмом — как бы его там ни назвали в конце концов.

Ну и конечно, цемент, фундамент всего этого здорового нейтралитета — Сергей Мокрицкий. Без него, скорее всего, все развалилось бы.

В съемках фильма «Битва за Севастополь» используют как бутафорское, так и настоящее, «стреляющее» оружие — примерно 200 единиц

***

Из разговоров с режиссером:

— И почему море-то несоленое? Эх, и здесь нае…ли.

— Все мои помощники — позитивные люди. Варя говорит массовке «пожалуйста», оператор Юра Король все время улыбается и ест сладкое. Поэтому мне не остается ничего, кроме роли плохого полицейского. Я хамлю и матерюсь, но это мне несвойственно. Хотя чаще всего я вынужден быть клоуном — тогда все проходит мирно и весело.

Красные штаны

На съемочной площадке царит культ личности главрежа.Он одет в рваные дорогие штиблеты, футболку, извещающую, что ее владелец — поклонник фильма Тарантино «Доказательство смерти», и розовые штаны, которые когда-то определенно были красными, пока не выцвели.

Собственно, это даже не штаны, а тотемный предмет. Некоторые девушки из группы утверждают, что молятся на них, называют великими. Кто их осудит? Тут ведь столько всего намешано, связанного с духом творчества: и «два раза „ку“ из „Кин-дза-дзы“», и старая песня «Крематория»: «Ах, куда подевался Кондратий? Минуту назад ведь он был с нами. В черном кафтане, в розовых джинсах…»

— Сергей, а вот вы как эту войну называете?

— Ох, я даже вздрогнул. Меня уже спрашивали об этом на питчинге, когда мы подавали заявку на фильм в украинские инстанции.

— Где-где спрашивали?

— Есть в современном кино такой американизм — питчинг. По форме напоминает советский худсовет, по содержанию защиту бизнес-плана. А смысл в целом один и тот же: хочешь получить государственные деньги на съемки — обоснуй ценность проекта перед специальной комиссией.

— И как вы ответили на этот вопрос?

— Я ответил на украинском, поскольку меня назвали «шановным». Сказал, что меня зовут Сергей, что назвали меня в честь моего дяди, который погиб 8 мая 1945 года, что пройдет время — изменится идеология, а фильм останется, если он будет стоящим, что я собираюсь снимать не о сиюминутном и мелочном, а о силе человеческого духа, о любви, о жизни и смерти.

— То есть вы разозлились?

— Да. Тем более что в комиссии сидели мои друзья и коллеги, с которыми я учился, встречаюсь на фестивалях.

— А откуда украинский язык?

— Так это я только живу в Москве, а родился-то здесь, в Житомирской области, в маленьком польском селе Полияновка. Мама украинка, папа поляк. Окончил украинскую школу, потом мореходное училище в Херсоне. Поэтому говорю на украинском лучше, чем некоторые украинцы в нашей группе. Могу цитировать Ивана Франко, Лесю Украинку, Коцюбинского. Я ведь только в 20 лет стал говорить по-русски, когда влюбился и заметил, что девушке украинский неприятен.

— А есть ощущение, что вы снимаете уже нечто большее, чем просто кино?

— Еще бы. То, что сейчас встало между Россией и Украиной, мимо меня ну никак не могло пройти. Я люблю Крым. Служил там. У моей семьи есть летняя квартира в Балаклаве. А двое моих сыновей живут в Киеве. Друзья и коллеги в обеих странах. Я, конечно, разрываюсь на части. Как и многие сегодня.

— И как справляетесь с этим?

— Вообще говоря, лично для меня на этом фильме многое удивительным образом замкнулось. Как будто вся жизнь готовила меня к этому кино. Я, например, помню, что мальчишкой всегда приставал к ветеранам, чтобы они рассказали мне о войне. Потом снял несколько документальных фильмов о Борисе Васильеве, авторе повести «А зори здесь тихие», романа «В списках не значился». Много с ним общался. Поэтому все, что сегодня со мной происходит, я воспринимаю как некое духовное испы­тание. Где взять силы? На что опереться? Да вот же, на кино, на историю. Проект «Битва за Севастополь» стал для меня спасательным кругом, а также моим подарком людям, который, возможно, их помирит, объединит. Короче говоря, это совсем не то, что просто взять камеру и снять «восьмерку в фокусе».

— Фильмы про войну — мы их снимаем и снимаем. Такое ощущение, что мы искусственно возбуждаем в людях патриотическую память. Может, пора заканчивать?

— Про войну, может, и пора. А вот показывать сильного человека в сложных обстоятельствах — это всегда будет востребовано. Людям нужны такие истории, как наша, нужны достойные примеры. Иначе чем жить?

Актеры массовых сцен делятся на обычных и эпизодников. Последним иногда достаются крохотные роли со словами, что считается огромной профессиональной удачей

***

В один из дней всей группой, всем интернационалом «Битва за Севастополь» отправилась на концерт «Океана Эльзы» по случаю Дня Конституции Украины. Майдан Майданом, а зрителей-одесситов набралось тысяч 30. Напоследок лидер группы Святослав Вакарчук запел на русском. Толпа одобрительно загудела, как электрический ток в проводах. Конец песни утонул в диких овациях, только что искры не летели. И в этот момент у меня заработал севший мобильный телефон.