В маленькой Сеньковке один петух на три села поет. Здесь сходятся границы трех государств — России, Украины, Белоруссии. И по иронии судьбы именно тут в 1960-е возвели памятник Дружбы народов — в честь общей победы над фашизмом. «Три сестры» прозвали его местные. Корреспондент «Репортера» побывала в Черниговской области, чтобы выяснить, как живет украинская сестра в предвоенное время

За глаза Машу издавна называли в селе «черной вдовой». Первый муж умер, второй удавился, третий тоже давно на кладбище. А в последнее время пристало к ней слово «сепаратистка».

Эта неприятная история случилась несколько недель назад. По обыкновению в 7 утра женщина отправилась в лес за лисичками, а в 19:03 ее выловили белорусские пограничники.

— Як я туди зашла?! Яду, яду і ня знаю куди. А там ще столбікі і надпісь с обох сторон: «В'єзд на тяриторію України запрещєн». А гдє Україна, с какої сторони?! — горько восклицает Маша, ерзая на деревянной лавке. — Оні мєня допрашувалі. Я толькі в 16 часов дамой папала на слєдующий день.

Как рассорились сестры

В маленькой Сеньковке подобные истории происходят довольно часто. Бывает, «приблудит» который из местных в лесу и ненароком пересечет государственную границу.

— Раньше мєстному погранічному участковому зробилі би наганяй — і всьо, — вздыхает молодая девка Катя Гудзь, у которой всегда можно разжиться самогоном. — А тепер ситуація друга.

Раньше Машу в деревне называли черной вдовой, а теперь сепаратисткой — за то, что незаконно пересекла границу

К тому же у Маши и случай особенный. Паспорт-то у нее оказался белорусский (муж-покойник был из «бульбашей»).

— Далі сроку до новаго года, шоби сдєлала український. А може, ето дорого, — пьяными слезами рыдает Маня. — Іначє, кажут, шо дєпартіруют, і іди куда хочеш.

Тем более и дорога-то недальняя. Отсюда рукой подать и до Новых Юрковичей в России, и до белорусской Веселовки. Даже местный диалект, и тот причудливо впитал все три языка.

По иронии судьбы еще в 1960-е годы в честь общей победы над фашизмом на границе возвели памятник — Дружбы народов, или «Три сестры», как прозвали его местные.

— В паслєднє время тут на День маладєжи 28 іюня шумно гулялі. В 2004 гаду прилєталі три презідєнта — Путін, Кучма і Лукашенко. В сєдьмом, вродє, гаду патріарх Алєксій приєзжал. Патом Кіріл, Владімір. Басков виступал, Кадишева… — обстоятельно перечисляет глава сельсовета Юрий Голован, мужик дельный и работящий. — І в сєй год ми, канешно, нє отмєчалі, такоє оні нам натво-рілі… Ви знаєтє, шо було дуже мотарашно, кагди в началє вєсни за огородами стоялі танки.

— Ага, на хвермі, двє танкі, — кивает Лида Белоусова, «с 30-го года баба», как сама о себе говорит.

Старожилы даже вспомнили начало войны.

— 10 гадов мнє було. Помню, нємєц в сяло нєзаметно прийшол. Ящо с вечєра наши в окопах сідєлі, а уже на утро нємєц по сялу єзділ на мотоциклах. Нє одного вистрєла нє було. От кагда їх вибівалі, то тут уже трошки пошумєлі. Днів 10 прийшлось у лісі пабуть, — не забыл еще Александр Богомирский («дед грамотный», как отзывается о нем председатель).

— Оно по нєрвах б'єть крєпко, — кряхтит старик. — То з адной кружкі воду пілі, а тепєр таку подлость нам сдєлать.

— Я плачу кажний день. Лажуся спати і плачу, — вторит ему баба Лида.

И только молодые относятся ко всему безразлично.

Глава сельсовета Юрий Голован — мужик дельный и грамотный. Вот только «вотчина» ему досталась проблемная

— А нам-то че? — пожимает плечами Таня, владелица бара «Взлет» у дороги. — Ну, подумай сама, зачем мы Путину? От Донбасс — там ресурсы, газ сланцевый, ну так? А у нас шо?

— У вас — прямая дорога на Киев, — говорю.

— Ну и хай себе идет на Киев. Нас-то он не тронет, — залихватски опрокидывает она очередную стопку.

Последние события, кажется, обошли многих сеньковцев стороной. На Майдан никто из них не ездил и в армию не попал. В военкомат, правда, мужиков вызывали, но никого не забрали.

— А каго тут брать? — старчески кряхтит Лида Белоусова. — Стариє нєгодниє. А хлопци всє поспіваниє.

Таможня не дает добро

В Сеньковке нынче другая печаль — таможня стоит пустая.

— Раньше у меня на стоянке по 40 фур было, а теперь вон 9 машин, — грустно косится через плечо плотный молодой мужчина с белесыми бровями Олег. — Одни молдаване едут.

— Поток машин упал в четыре раза, — подтверждает Алексей Шеремета, начальник отдела погранслужбы «Горск». — Раньше 400–600 только грузовых фур в день пропускали. Теперь 150–200. А физлиц — за прошлые сутки всего семь граждан. И одного завернули. Не смог толком объяснить цель своего визита. Раньше это была формальность. Теперь же въезд сильно ограничен.

— Боятса шпіонав, — многозначительно шепчутся старики.

А молодежь недовольно морщится: таможня — какой-никакой, но заработок.

— От, скажем, у нас тут єсть люди с Черні-гава. Оні грузят в бусік сало и нас семь-восемь челавєк, шоб по 50 кілограм груза на каждаго було. Больше в Бєларусь не пропустять. Платіт таможенікам по 100 доларов, а нам по 70–80 гривен, — рассказывает Катя. — Так і живєм.

— В Расію якось малако возілі, тварог, — вторит ей председатель, — а з цею ситуацією пересталі.

— Заправляться люди їздили на Росію, тепер не пускают, — дополняет «перечень утрат» директор местного клуба и библиотеки Ирина Серая. — Тепер їдуть у Веселовку на Біларусь.

Местная молодежь из-за войны не печалится. На фото работник стоянки Олег (слева) и владелица бара «Взлет» Татьяна (в центре)

Татьяна — та, что во «Взлете» — экономит на этом 400 грн за бак. У нас, говорит, бензин стоит 15,50 грн, а там в пересчете на гривны — 10,50.

— А с чого ящо жить? — разводит руками мать Катерины, сидя у разбитого крыльца. — Он в сялє зарплати по 200–250 рублєй. У меня Катя за 400 рублєй убирала на стоянке нєдалєко от таможні. І я там работала — уборщицей, охранніком, потом єще і директором. Затєм пришол новий начальник, меня уволіл, кума назначил. Потом через три нєдєлі кума уволіл, а дальше і сам уволівся. Такий чєлавєк…

Облиште, це пограбування

Жизнь, кажется, давно махнула рукой на маленькую Сеньковку.

— Кагда калхоз бул, всєм була работа, зарплата, поетому менше пилі. Но как в 99-м гаду Кучма іздал указ об ускарєніі реформірованія аграрного сєктора, так калхоз і приказал долго жить. Потом при Ющенко провєлі оптімізацію, і ми осталісь без школи, — ничуть не иронизирует председатель. — Тепер дєті єздят в Городню за 26 кілометров. Но і дітей уже нємного осталось — 14 чєлавєк.

Умирает деревня. Целые улицы стоят заброшенные, одни заросли кругом да мошкара. Из 468 жителей осталось 185.

— Ой, дєвкі, дєвкі, шото нє туди ідєт, дєвкі. Стариє іздихают, молодиє повтєкалі, — вздыхает местный поэт Алексей Буйный. Когда-то им интересовались не только районные газеты, но и КГБ. Больно едко писал.

«Ерудити:

Один каже: „Від горілки біди“.

Інший каже: „Спирт виводить радіонукліди“.

Один вперто нам товкмачить: „Йде реформування“.

Інші супляться: „Облиште, це пограбування“», — цитирует Буйный один из своих стихов.

Леня Серый —мужик хозяйственный. У него и трактор, и машина, и мотоцикл

— Фєрма була, тисяча голов скота. Все разрушилі, унічтожилі. А по тєлєвізору одні бляді, шо виставляють бєдро по самий лобок, і мафіозі, які на ето дивляться, — вздыхает типичный с виду престарелый разгильдяй деревенского пошиба.

От такой жизни хоть в петлю лезь. Вот сеньковцы и лезут. Недавно, рассказывают, застрелился один, Вадимом звали. У Богомирских внучка 17 лет повесилась. А мужиков штабелями укладывает «белая».

— Учора на ставку устроілі день рибака, — скептически сводит губы Голован, — і так понапивалісь, чуть морди друг другу не понабивалі.

Денежные реки

Но ведь и заняться мужикам больше нечем. В селе работы нет.

— В сєльсавєті три чалавєкі работає, два магазіни — два чалавєкі, дом культури, хвельдшерський пункт, бібліатєка, — перечисляют местные, — і музей.

Дружбы народов, конечно. Да и то все должности — на половину, а то и на четверть ставки.

— Це така єрунда, потому шо оно береться од насєлєнія. Всє к таму ідєт, шо пааб'єдіняют сєла, — полагает председатель. — Рехворма нужна.

А пока выживают кто как может. Вот Миша зимой в сельсовете кочегаром, а в остальное время на бирже труда стоит, 500 грн получает. И еще картошку сдает.

Но основной местный промысел — лисички. За ними и ходила в лес «сепаратистка» Маша.

— В сей год столькі лісічєк! Сначала по 43 рублі були, потом по 32, зараз по 25. Люди по 10 тисяч і по болєє позароблялі. Падарвутся в цьом гаду, стольки грошей наберут! То ми тольки калічниє, — переживают супруги Богомирские.

— Он мой Міша вчера пошел — девять с половіной кілограммов набрал. Но оні уже отходят. І молоко у етом годє подєшевєло. Яго раньше по 2,40 бралі, а в етом годє по два. А я в сутки по 45 літров сдаю, для меня 40 копєєк — ето дєньгі, — ведет подсчеты мама Катерины. — А тапєр хто яго знає... Может, вступим в той Єврасаюз, дак і вообще карову забить придєтся.

— Нам вигоднєй, шоб ето, как раньше жилі, так шоб і жилі. Нє нужен нам Єврасаюз. Я в Бєларуссию за бензіном єзжу. А так — граніци закроют… — с досадой машет рукой Леня Серый. По местным меркам, он мужик зажиточный: на все село пять тракторов, и один из них — у Лени. А еще у него «Жигули», мотоцикл и дом добротный. И все потому, что Серый восемь лет как завязал и руки у него растут откуда надо.

Местный поэт Алексей Буйный когда-то даже попал в поле зрения КГБ из-за своих стихов

— Варю, строю, убіраю, машини чіню — за шо гроші плотять, то і дєлаю. Он сєгодня 650 гривень заработал. А єслі не буде таможні — чєм жить?

Конечно, таких денег, как в приграничных западных селах, здесь отродясь не видали. Только однажды произошел достопамятный случай.

— Года три назад — я на автадорє работал — как-то надо било дорогу убрать. Начальнік с Чернігова говоріт: «Поубираєш — і іді в отпуск». Я наших мєстних алкоголіков созвал, виставіл ім, щоб памаглі с уборкай. Оні дорогу убіралі і нашлі 10 тисяч доларів. Раньше-то тут много машин єзділо! Но оні їх за 15 днєй пропілі, прокутілі.

Кому и Белоруссия Европа

Говорят, когда-то местные еще негров через границу водили.

— Откудова вони шлі, шо, чого — не знаєм. Но через Росію. Воділі ми їх, оні тут сідєлі бєдниє на лавочках, мьорзлі. Нєкоторих ловілі погранічнікі, отправлялі обратно, а оні потом снова єхалі, — смеется мама Катерины. — Но то год 10 назад було.

От тех сладких времен не осталось даже привкуса. Все проела нищета.

И с постамента в центре села на нее глядит огромный памятник Ленину.

— І показує рукою, куда єхать за мукою, — речитативом читают местные. Но на деле вождя в обиду не дают. Даже ездили в Городню постоять за Ильича.

— Я так думаю, шо ето наша історія. Заслужи — і тєбє поставят памятнік. А чого валіть?

Тем более и социализм у них в почете. Все взгляды обращены на соседнюю Беларусь. Там и дороги, и работа, и зарплата: трактористы получают по 4 200 в пересчете на гривны, а доярки по 3 700.

— Парень, который до меня на стоянке был, уехал в Белоруссию. Он там за 15 дней 450 долларов заработал, а у меня тут зарплата когда 630 гривен, когда 720, — затягивается Олег.

— Бєларуське село зажиточно живєт, — соглашается председатель. — Наша учитєльніца уєхала в Бєларуссию, стала там заучем, машину купіла. Но там і цени више, чєм у нас. У їх і молочная продукция дороже в магазінах, і тряпкі тоже. Раньше усє бєларуси єзділі до нас в Чернігов на базу скуповиватса. А січас пересталі. Но січас і у нас цени подняліся. А в Нових Юрковичах і у нас ніщета. У їх год шесть колхоза немає, а у нас год восємь. Только шо школа там єсть. Но січас то не главноє. Ліш би прекратілось кровопролітіє.

Пункт пропуска «Сеньковка» теперь оборудован как опорный. В поле даже вырыт противотанковый ров, а в лесу — бомбоубежище

Вне войны

Люди с автоматами и в форме в Сеньковке встречаются часто. Но местных этим не испугать.

— Ми до їх прівиклі, — смеется председатель. — От другіє прієзжают: «Ой, у вас там чалавєк в хвормі».

Селянам охота с военными потолковать.

— Ну шо, нападєт на нас Расія? — пристает в магазине старый дед к молодому парню в камуфляже.

— А то!

— Так шо дєлать?

— Шо?

— Надо взять ракєту і запустіть в Путяна!

— Ну, — отвечает немногословный, как Эллочка Людоедка, Игорь.

Сам он из мобилизованных, 31 год, молодой мужик. О себе не распространяется. Все больше пьет.

— Он пощупай, в каком я бронежилете, — ударяет себя в грудь, будучи уже хорошо поддатым. — В чем я пойду воевать?

Если бы не эти разговоры, в селе бы и не чувствовалось, что на востоке идет война, а граница проходит у них под домом.

Бомбоубежище в лесу

Майор Шеремета на фоне этого всеобщего безразличия выглядит как-то инородно. Рослый, умный, начитанный. В погранслужбе он с 2000 года, а в здешних краях — с сентября и уже успел «окопаться».

Оборудовал с ребятами пункт пропуска, как опорный: бетонные блоки и мешки с песком (для позиционной обороны), противотанковый ров (чтобы техника не обошла) и даже бомбоубежище в лесу. Яма, сосновые ветки — с воздуха его не видно. От прямого попадания, конечно, не спасет. Но от осколочных ранений — что надо.

— Вчера однокашника похоронил, — опускает глаза в землю Шеремета. — Из Летичева. Доставал раненых, подорвался на противотанковой мине. Тело привезли в госпиталь, и госпиталь накрыли из града. Получается, Леню два раза убили, — выдерживает долгую паузу майор. — Как после этого подать руку россиянам?

— Раньше мы свободно обсуждали служебные вопросы. Теперь никто — никому — ничего, — чеканит каждое слово.

В «Сеньковке», кажется, сам воздух пропитан сдержанным напряжением. Хотя до сих пор серьезных ЧП не было. Правда, неколько месяцев назад российский БТР дважды подошел на 200 метров к границе, испытывал нервы. Но у наших ребят есть данные, что техника стоит в 40 километрах отсюда — в лесах. Это прямая дорога на Москву, но и участок тяжело проходимый: реки, болота.

— Стало быть, здесь не пойдут?

— Так тоже нельзя говорить, — вздыхает. — С одной стороны, дал бы бог. А с другой — кто его знает.

На днях к военной технике в лесах подтянулись инженерные части. Возможно, для того чтобы форсировать реки.

Впрочем, даже если не здесь, война все равно их настигнет.

— 15 моих ребят уже уехали в зону АТО, — понижает голос Шеремета. — Все живы.

И только сеньковцы, кажется, еще не осознали опасность своего «сестринства».

— Яка тут война? — смеется поэт Буйный. — Я казу привязав, напоїв — от і вся моя война.

— А если нападут?

— А єслі нападут — казу захаваю і в погрєб полізу.