Смерть ломает судьбы, семьи, крушит надежды, лишает все смысла. Как люди, похоронившие родных, начинают новую жизнь? Справляются ли с бедой, пришедшей в их дом? И есть ли шанс, что однажды они простят виновных? Ответы искала корреспондент «Репортера»

Сын

Игорь Кульчицкий, Киев

Его отец Владимир был убит 18 февраля на Майдане Незалежности.

Игорь идет по скверу Киевского диагностического центра, поддерживая за локоть старушку. Кивает мне головой в знак приветствия, но не останавливается. На ходу бросает:

— Отведу ее к врачу и вернусь.

Услышав его слова, бабушка растерянно крутит головой, пытаясь понять, с кем тот разговаривает. На долю секунды она останавливает на мне безжизненные глаза. Следом на лице появляется тень улыбки. Женщина слепая. Игорь и старушка медленно направляются ко входу в больницу. Вслед раздается звон колокола местной часовни.

— Это папина соседка по даче. Ее сын и муж умерли, с невесткой она не ладит. Вот отец и решил помогать ей. Не мог пройти мимо чужой беды и одиночества.

Игорь возвращается через 10 минут. Подтянутый мужчина 40 лет c высоким лбом и глубоким шрамом на подбородке. Он достает из рюкзака семейные фото. На них его родители, еще молодые, счастливые, влюбленные. Не отрывая глаз от снимка, Игорь продолжает говорить о слепой женщине. Рассказ о чужой беде дается ему легче.

— Старушка боевая, очень самостоятельная. Но год назад стала терять зрение. Владимир Станиславович, мой отец, взялся ей помогать: чинил поломки в доме, вывозил ее на природу. Отца не стало… — тяжелый вдох, — и теперь я ей помогаю. Она сейчас совсем ничего не видит. Решилась на сложную дорогую операцию, чтобы хоть немного вернуть зрение. Если вдруг денег не хватит, мы с женой из своих сбережений добавим. А может, возьмем немного из тех денег, что на помощь славянскому детскому дому собрали. Они сейчас под Киевом живут, в селе Коленцы. А мы помогаем чем можем.

Игорь из тех активистов Майдана, чью жизнь минувшая зима изменила бесповоротно. Вместе с женой и ее родными он помогает беженцам, состоит в наблюдательном совете благотворительного фонда по выплате компенсаций членам семей «Небесной сотни».

Смерть отца на Майдане не сломила и не обозлила его. Скорее наоборот: быть добрым к слабым, помогать им стало для него необходимостью.

— Игорь, расскажите о папе.

(Уголки губ тянутся вверх в мимолетной улыбке.)

— Отец был человеком огромной силы воли. Властный, но справедливый. Очень правильный. Он по гороскопу Лев и вел себя как царь зверей — вроде бы правильно, но не всегда прислушивался к мнению других. Умел все делать своими руками: строить, чинить, мастерить. В гараже у него целая мастерская была.

Несколько лет назад умерла мама, и отец очень изменился. Не мог найти себя, переживал. В итоге поехал к другу на юг, в Керчь. Он любит… любил… тепло, землю, виноград. Вернувшись, взял деньги, чтобы купить там участок. Начал строиться. Хотел за год возвести дом, чтобы будущим летом отпраздновать там вместе с нами свое 65-летие. Не успел…

В ноябре, когда начался Майдан, отец был еще в Крыму. Я рассказал ему по телефону о разгоне 30 ноября. То, что случилось, он не мог принять и понять. Были у него неоспоримые принципы: не укради, не убий, уважай старших. Он приехал в Киев, и я повел его на Майдан. Мы не жили там, не мерзли, но возили дрова. Поддерживали митингующих морально.

— Отец изменился?

— До смерти мамы он был очень деятельным. Все время хотел кого-то учить, что-то решать. А после его поездки в Крым я почувствовал, что он стал совсем другим. Уставшим, но спокойным. Хотя в то же время очень переживал за Майдан, буквально не отходил от телевизора.

С другой стороны, у него появился повод улыбаться. Моя жена Даша носила под сердцем его внука. Правда, тогда мы думали, что это будет внучка. Называли ее дома нашей Апельсинкой. Отец даже ее первую фотографию увидел — УЗИ-снимок. Обрадовался. Но очень просил, чтобы мы не останавливались и родили ему внука.

А после его смерти врачи сказали нам, что ошиблись, у нас будет мальчик.

— Отец не боялся идти на Майдан 18 февраля?

— Очень боялся. От страха буквально дрожали ноги. Мы понимали, что, если начнутся репрессии, посадят всех. Да и физически ему было сложно. Возраст брал свое. Болели ноги, руки, он даже камень далеко бросить не мог. Но тем не менее мы решили, что останемся там в тот вечер. Я раздобыл ему щит. Отец его быстро потерял — ему было тяжело с ним не то что бегать, даже ходить.

В итоге вместе очутились возле Дома профсоюзов. Я ненадолго потерял его из вида, а потом услышал: «Коридор! Тяжелый!» Его несли в здание, в медпункт. Скорее всего, уже тогда он был мертв. Но я понял это не сразу. Это была охотничья пуля. Она прошила отца и вывалилась в куртку. К тому времени в Доме профсоюзов начался пожар. Мне важно было вынести его тело, чтобы похоронить возле мамы. Его унесли в Михайловский собор. Там, рядом с ним, я и встретил рассвет. На Майдан больше не вернулся.

— С тех пор прошло полгода. Если бы вам показали человека, который стрелял в вашего отца, предъявили доказательства и убийца покаялся, вы бы смогли простить?

— Сложно говорить, — задумывается. — Возможно. Но только если бы проанализировал, что делал этот человек после Майдана. Воевал ли в АТО, готов ли выйти на Майдан, встать на колени и попросить прощения у людей. А прощать надо. Бог сказал: «Прощайте!» На злобе и ненависти ничего нельзя построить.

— Вы могли бы испытать сочувствие к родственникам убитых милиционеров?

— Я сочувствую. Потерять жизнь — это страшно. Но принимать какую-то сторону, вникать в смысл этой потери я не смогу. Это личное горе. Вот есть у меня минимальное, человеческое сочувствие. Но я тут же вспоминаю, что человек стоял напротив и не услышал нас, хотя мог. Такая у него и смерть. Кому-то кричат «Героям слава!», а кому-то ничего не кричат.

— А к родственникам погибших в одесском Доме профсоюзов вы бы смогли испытать сочувствие? Их называли террористами, сепаратистами.

— Знаете, у моего отца были свои заповеди. Например, не лгать. Если ты говоришь правду, все остальное с тобой можно обсудить. Если у тебя есть свое мнение, ты не лжешь и стоишь по ту сторону баррикады за свою идею, я, как и отец, буду уважать твое мнение. Пусть оно мне и не нравится. С такими людьми нужно говорить, чтобы понять. Поэтому с теми людьми, в Одессе, тоже нужно было говорить.

— Как вы ежедневно преодолеваете свое горе?

— Делаю то, чего хотел отец, придерживаюсь его принципов. И мой ребенок тоже будет руководствоваться ими. Он будет работать, горячо любить Украину. — Глаза Игоря наполняются слезами, он стыдливо закрывает их ладонями.

— Я не раскисаю, нельзя раскисать, — сдавленно говорит сквозь слезы. — Потому что все закономерно. Все по законам Божьим. Отец очень переживал, что в старости будет немощным. Поэтому мы с Дашей решили, что Бог забрал его к себе неслучайно еще полным сил. И посчитал, что он искупил свои грехи, дал ему смерть достойную мужчины: на поле боя, без мучений. И главное, что отец увидел внука — хотя бы на снимке УЗИ.

Жена

Ольга Спичак, Бердянск

Ее муж Сергей, прапорщик батальона Внутренних войск, был убит на Майдане Незалежности 20 февраля.

Время не лечит. Через полгода после смерти мужа Ольге Спичак все еще тяжело говорить о нем

Гостиная в квартире Ольги — комната памяти о муже. На журнальном столике — большой снимок подтянутого мужчины в милицейской форме. Портрет с траурной лентой. Рядом стенд из маленьких фотографий. С дочкой в конверте с розовым бантом, на отдыхе, на работе. На каждом снимке Сергей разный: то улыбчив, то серьезен, то взволнован.

На столе аккуратно разложены фотоальбомы, обклеенные милицейскими шевронами.

Оля одета по-домашнему: футболка, спортивные штаны, волосы собраны в хвост. Скованная, уставшая (сказываются бессонные ночи медсестры в роддоме). Это ее первое интервью после смерти мужа. Большие, широко распахнутые голубые глаза смотрят то в пол, то в стену. Кулаки плотно сжаты. Пальцы изредка расслабляются, но только для того, чтобы снова еще сильнее сжаться.

— Какое ваше самое светлое воспоминание о муже?

— Самое лучшее, да? — каждое слово дается ей с огромным трудом. — То, что он был веселым, постоянно. У нас дома всегда были гости, праздники. Сережа был очень гостеприимным, шумным, радостным. С первого дня нашего знакомства.

— Как давно вы вместе?

— В этом году было бы 12 лет.

— Помните, как это случилось?

— Да как у всех, — стеснительно улыбается, глаза яснеют. — Я сама не из Бердянска, сюда приехала учиться. Однажды вышла с подружкой погулять в город, а к нам подошла компания парней. Разговорились, посмеялись. Сережа был среди них. Так мы и познакомились. Смеялись, можно сказать, с первого дня. Встречались, расходились, потом опять встречались. В конце концов поженились. Нашей дочке Маше в этом году будет 10 лет.

— А еще Сережа очень рыбалку любил, — глаза Оли распахиваются еще шире. — Только весна — мы идем на дамбу бычков ловить. Втроем. Поймаем там 10 бычков — и столько радости! Наловим, насушим, весь балкон завесим. И так все лето пиво с бычками пьем.

— Как дочка восприняла новость о смерти папы?

— Я все сказала ей сразу. Она плакала. Но о его смерти говорить не хочет до сих пор. Вроде бы смеется, с подружками гуляет. А как только речь о нем заходит, сразу замыкается.

— Что вы помните о Майдане? О том дне, 20 февраля?

— Сережа уехал в Киев 22 января. Менял кого-то из своих коллег. Утром собирался на работу — и тут звонок от начальства: «Ты едешь в Киев. Билет куплен». Он не хотел. Очень не хотел. Был против того, что в Киеве творилось. Но пришлось ехать. Мы созванивались каждый день по 10 раз. Но он мало что рассказывал. Успокаивал в основном. 18–19 февраля он даже не был на Майдане. Стоял возле администрации президента. В последний раз говорили 20 февраля в 6:30 утра. Сказал, что их закидывают фейерверками, но все хорошо. И добавил: «Не хвилюйся». Он любил это слово. А на работе я будто почувствовала что-то. Ревела. Не могла остановиться. Меня таблетками накормили, а я не успокаиваюсь, ничего не соображаю. И тут звонит друг Сережи, с его телефона. Сказал, чтобы я не волновалась: Сергей ранен, но жив. Но у меня, как только я услышала эти слова, внутри все опустилось.

Слезы градом полились ей на колени. Она дрожит.

— Друг соврал вам?

— Нет. Просто тогда Сережа еще был жив, — с трудом продолжает. — Но уже знали, что до больницы он не доедет. Что не спасут. Слишком тяжелая травма была… Его привезли домой 22 февраля ночью. Те два дня, 20-го и 21-го, я все понимала, но все равно ждала, что сейчас он позвонит. Или мне придет СМС, где скажут, что он жив. Ошиблись, мол. Но телефон звонил только с соболезнованиями.

— Таких, как ваш муж, обвиняли в предательстве Украины. Что испытываете к Украине теперь вы?

— До того, как все случилось на Майдане, мы любили свою страну. Власть нас не устраивала тоже. Сережа не стоял там за Януковича. Мы не собирались за него голосовать. Но мы жили тихо, спокойно. Пусть была небольшая зарплата, но зато не было войны. После того, что случилось (Оля упорно избегает слова «смерть». — «Репортер»), Украину я не просто разлюбила, я ее возненавидела. Время прошло, в голове все немного поменялось. Я понимаю, что это наша страна, что мы здесь живем. И ее нужно любить. Материально мне помогали коллеги Сережи из Запорожья, Бердянска. Высылали деньги благотворители из Донецка, России. Если бы не они… Друзья Сережи, те, что на Майдане стояли, ко мне раньше в гости часто приходили. А сейчас не ходят — воюют. Все в АТО.

— Что вам сейчас помогает справиться с бедой?

— Только ребенок. Ради дочери приходится боль преодолевать, слезы сдерживать. Если бы ее не было, не знаю, как бы я жила сейчас.

— Если бы вы встретились с женой человека, погибшего на Майдане, если бы знали, что ее дети тоже остались без отца, смогли бы сочувствовать, найти общий язык?

— Я думала об этом. Недавно мне позвонили из Минздрава, предложили путевку в Болгарию. Болгары приглашали к себе на неделю мам и деток, чьи отцы погибли на Майдане. Я согласилась. А потом испугалась: а вдруг там будут не только семьи милиционеров, но и протестующих? Смогу ли я с ними общаться? Как мы все там будем вместе? Сможет ли жена убитого митингующего говорить со мной? Я не знаю, как бы я поступила. Друзьями мы бы точно не стали. Но их там не было. Были дети только убитых милиционеров. Я надеялась, что меня расслабит эта поездка. Но легче не стало. Особенно после того, как мы с Машей, возвращаясь домой, решили съездить на Майдан, чтобы найти то самое место, где он погиб. Лучше бы не ходили — еще тяжелее стало.

— Но сочувствие смогли бы испытать?

— Наверное. Если бы не было ко мне агрессии, обвинений. Я бы сама тоже никого не обидела. Я бы просто общалась. Я Маше никогда не говорила, что люди на Майдане плохие и их нужно ненавидеть. Не настраивала ее против них. Но и хорошими их тоже не называла. А если она спрашивала, кто убил папу, отвечала коротко: «Бандиты».

— А если бы нашли убийц вашего мужа и они раскаялись, нашли бы силы простить?

— Нет. Никогда в жизни. Как можно простить? Когда у тебя забрали все? Да и никто ничего не будет расследовать. К следователю меня всего раз вызвали, еще в марте. Он задал пару вопросов и уехал. Разве это расследование? Все и так ясно. Таких, как мой муж, сделали врагами народа. К таким, как он, отнеслись как к ненужным. А стали нужны — дали команду идти и воевать. Вот они и воюют. Выполняют приказ. Я очень боялась, что обидят мою семью. Думала, вдруг что-то скажут в лицо обидное? На кусочки, наверное, разорвала бы. Но обошлось, слава Богу. Для нас он герой. Что бы кто ни говорил.

Отец

Николай Коваленко, с. Рахновка (Винницкая область)

Его сын Петр, десантник 95-й Житомирской аэромобильной бригады, погиб 2 мая близ Славянска.

Николай Коваленко бежал от войны в Абхазии, а потерял сына в боях за Украину

Проселочная дорога, ведущая в Рахновку, сплошь в глубоких рытвинах. Жалобно рыча, машина ныряет из одной ямы в другую. Я представляю, как по этой дороге, «разбомбленной» временем и чиновничьей жадностью, два месяца назад двигалась машина с телом солдата Петра Коваленко. Медленно. Жалобно. Осторожно ныряя в каждую яму.

Военные, сопровождавшие груз 200, наверняка видели памятный крест при въезде в Рахновку. Его видит каждый. Это мемориал поэту-диссиденту Василию Стусу, который родился в Рахновке, а вырос в Донбассе.

«Як добре те, що смертi не боюсь я. I не питаю, чи тяжкий мiй хрест» — его стихотворение-пророчество. Как бы отозвались эти строки в сердцах солдат, хоронивших друга?

Дом, где жил Петр, — скромная ухоженная хатка, утопающая в цветах, зелени и спелых вишнях. Навстречу несется озорной рыжий котенок, из хозяйственных пристроек раздается кряканье, кудахтанье, мычание.

Родители солдата, Николай и Татьяна, натянуто улыбаются, на их лицах отчетливая печать горя. Его выдают впалые щеки и глаза, потерявшие цвет от слез. Они присаживаются за стол, укрывшийся от палящего солнца под тенью вишен. Нежно соприкасаются локтями и в такт, будто договорившись, поглаживают пальцами фотографии сына. Ему было 20 лет.

— Петя ушел на срочную службу в 2012 году. Очень рвался. Даже плоскостопие скрыл, чтобы служить. Все в селе откупались, а он один за последние годы сам пошел. А когда пришло время дембеля, решил остаться служить по контракту. Понравилось ему, — рассказывает Николай Федорович. — Зарплата хорошая, а в селе у нас работы нет. Он еще и учился заочно в техникуме на мастера по ремонту машин. А там, в Житомире, в 95-й бригаде числился водителем бэтээра. Это была его заветная мечта.

Мужчина говорит с отчетливым кавказским акцентом, перемежая русские слова с украинскими.

— Сюда мы переехали из Абхазии в 1992 году. Бежали от бомбежки на корабле до Новороссийска, а оттуда в Украину. Бежали с дочкой, Пети тогда не было еще. Там работали в физико-техническом институте, здесь стали трудиться на земле. Дом этот только семь лет назад смогли купить, а то все жили в колхозной хате.

— Вы бежали от войны, но одобрили решение сына быть военным?

— Я был рад. У меня вся надежда была на него. На его военную службу. Мой дед был военным. Петю отправляли и в морпехи, и в милицию. А он уперся: «Хочу в десант!» Вначале тяжело, конечно, было. А потом привык.

— Вы говорили с ним о том, что военного могут убить?

— Нет. Даже мыслей не было о том, что может быть война, — отзывается мама Татьяна. — Если бы знала, то не пустила бы его в армию. Он за границу хотел, в Югославию, в миротворцы. А я ему: не едь, там убивают! Хотел копейку заработать, квартиру, машину купить. Он за последний год очень повзрослел, возмужал.

— В марте их из Житомира отправили в Николаев, потом в Херсон, оттуда на Чонгар. Он на бэтээре генерала по всему Азовскому побережью сопровождал, — говорит Николай. — З ранку до ночi. А потом их на пять дней домой отпустили. Тогда мы его последний раз видели. Он карточку свою зарплатную оставил. Мол, там ему незачем. А что в Славянск едет, не сказал. Скрывал все. Говорил нам, что в поле с резервистами сидит. Телевизор запрещал смотреть. Говорил, что скоро ему статус участника боевых действий дадут. А я ему отвечал: не нужны тебе эти статусы, ты домой приезжай — и все.

Плечи Николая Федоровича трясутся мелкой дрожью. Большие руки закрывают искривившееся в рыданиях лицо.

— Когда его убили, я был на родине в Абхазии, гостил у мамы, — продолжает после паузы Николай. — Пришлось срочно возвращаться домой. И знаете, не так было бы обидно, если бы чужой к нам, в Украину, пришел. А то ж свои! Зачем так? Для чего сталкивать брата с братом? У меня кругом родственники живут. Когда Майдан был, я на заработках в Москве трудился. Надо же жить за что-то, детей учить. Но я митингующим сопереживал. Потому что так дальше нельзя было жить. Работаешь-работаешь, а ничего не имеешь.

— Вам рассказывали, как погиб сын?

— В тот день десантники на бэтээрах шли к Славянску. Но на мосту дорогу им перекрыли местные женщины с детьми. Требовали, чтобы наши парни все боеприпасы выстреляли. Командиры вели переговоры. А когда стемнело, из-за спин мирных людей начали стрелять террористы. Подло, цинично.

Одного парня снайпер убил. А в нашего Петю из гранатомета выстрелили. Он собой, получается, шесть человек закрыл. Их ранило, но все выжили. Его, бедненького, всего зашили. Не бальзамировали. Ножек не было. Ни переодеть, ни помыть. Так и похоронили в этой грязной военной форме.

— Вы могли бы простить человека, убившего его? Если бы он искренне раскаялся?

— Никогда. Даже если бы извинился. Если бы он убил в бою, честно, то подумал бы. Но он сделал это из-за спин мирных людей. Разве так воюют? Да и судить там никого не будут. Война, мол, все спишет. Если все так дальше пойдет, я брошу все и сам пойду туда.

— Воевать?

— Да. Мне дальше уже некуда бежать. Слава богу, я здесь нашел свою Батькивщину. Никуда больше не хочу. Если лягу, то уже возле сына.

— Может, для того чтобы простить, нужно прислушаться к мнению каждого?

— Поговорить, конечно, нужно. И найти истину: с их стороны и с нашей. Так легче будет.

— Что сейчас дает вам силы жить? Как преодолеваете беду?

— Дочка есть. Работы по хозяйству много. Но ничего не радует. Все через силу делаем. Мечтаем, что, может, когда-то внуки будут.

— Сердце кровью обливается, — хватается за голову Татьяна.

— Гордимся. Конечно, гордимся, — не сдерживает слез Николай. — Но лучше бы мы по другому поводу им гордились. Чтобы внуков родил. Чтобы фамилия не перевелась. Чтобы память о нем была.

Мать

Фатима Папура, Одесса

Ее сын Вадим погиб 2 мая в одесском Доме профсоюзов

Фатима Папура не сомневается, что массовое убийство в Одессе было жестоко спланировано

Одесский парк Победы в жаркий летний день наполнен птичьими трелями, шумом листвы, детским смехом. Фатиму узнаю издалека. Высокая красивая женщина. Уверенный шаг, строгий взгляд, неброский макияж. В жизни она ничем не отличается от той женщины, с которой мы познакомились в социальной сети.

Она одна из тех немногих мам, кто бьется за право узнать правду о событиях 2 мая в Одессе.

— Очень важно разобраться, что там произошло. Я была там. Пришла с мужем около восьми вечера. Вадюша позвонил мне около шести. Сказал, что идет туда спасаться, переждать. Но не умирать. Это был наш последний разговор. Теперь я уверена: таких, как мой сын, туда заранее заманили, чтобы всех убить. Это бездушно, жестоко. Люди, которые сделали это, — нелюди.

Мы присаживаемся на теплый камень вдали от прогуливающихся горожан. Фатима взволнована и скована. Слез нет. Кажется, она выплакала их все.

— Каким был ваш сын?

— Он был небезразличным. Был комсомольцем. А это уже о многом говорит.

— Почему именно комсомольцем?

— Он много наших с мужем рассказов слышал о жизни в СССР. А мы считаем, что так хорошо, как тогда, мы не жили. Тогда у людей идеалы были. А сейчас что на уме? Деньги. Деньги. Деньги. А за них здоровье не купишь и жизнь не вернешь. У Вадика были свои принципы. Он не умел убегать. Не умел поворачиваться спиной к беде. Он был очень ответственный. Учился на политолога в Одесском университете, за неделю до гибели защитил курсовую на тему «Российско-американские отношения после распада СССР». Защищал в присутствии всех однокурсников. И две девушки, когда он выступал, подняли листы с надписью: «Комуняку — на гiлляку!». Но он промолчал. И за эту выдержку преподаватель добавил ему к оценке один балл. Получилось, что курсовую он защитил на пятерку. Конфликты в институте у него и до этого были. Но я просила его, чтобы не кричал налево и направо, что он комсомолец. А он гордился своей идеей. И ведь она не из плохих! Теперь мне говорят, что мы с мужем воспитали настоящего героя. Только я все думаю, зачем мы это сделали? Кому этот героизм нужен?

— Вы помните тот день? Как сын оказался в Доме профсоюзов?

— На митинги одесской дружины Вадюша не ходил несколько недель. Сказал, что они только болтовней занимаются. Но 1 мая он на шествии нес знамя с гордостью. Если честно, для Вадима было страшно, что в Украине зарождается фашизм, с которым сражался его дед. Поэтому он на то шествие надел его старый армейский ремень. Вадим был умен не по годам. Ему не нужно было объяснять, что плохо, а что хорошо.

Утром 2 мая он был дома. А позже ему позвонили, вызвали. Если бы мы знали, что будет такая беда, мы бы что-то сделали. Забрали бы его оттуда любыми путями: угрозами, уговорами. Но, уже оказавшись в Доме профсоюзов, он позвонил мне и попросил не геройствовать. Когда мы с мужем все же решили ехать, трамваи туда не ходили, такси не вызвать. Пока добрались, Вадюша был уже мертв. Прыгал ли он с 5-го этажа? Толкали ли его? Я не знаю. Он упал на затылок. Вся голова была разбита сзади. Его накрыли украинским флагом. Чтобы беснующаяся толпа не издевалась над телом. Мы опознали его еще на улице. Лицо было в пепле. Кровь запеклась. У него вся кожа отошла. Когда мы его хоронили, ручки пришлось в кулечек складывать.

— Что вы чувствовали тогда?

— Мой мозг будто отключился. Словно кто-то барьер поставил. Наверное, если бы не это состояние, я бы тогда там, рядом с ним, навсегда осталась бы. Меня следователь спросил, видела ли я, как Вадюша падал? Я ответила ему: «Вы себя слышите? Если бы я видела, как падает мой сын, разве бы я стояла здесь, рядом с вами?!» У меня такое ощущение, что люди, которые были в том здании, рядом с ним, тоже погибли. Спаслись только те, кто забежал в дальние комнаты. Внутри Дома профсоюзов стоял очень едкий черный дым. Даже мраморные лестницы выгорели.

— Вы были против Майдана?

— Категорически. Были уверены, что это акции, спланированные иностранными спецслужбами. Хотя нас, как и тех, кто там стоял, тоже возмущал беспредел милиции. И с ним нужно было бороться. Но в целом все шло стабильно, как-то развивалось. А сейчас что? Что после Майдана к лучшему поменялось? Просто кто-то наверху не поделил власть. Я работаю в торговле, поэтому знаю и вижу, в какую сторону все изменилось.

— И все же, вы могли бы найти общий язык с матерью парня, погибшего на Майдане? Сочувствие было бы?

— Оно было бы…Если бы… Знаете, я всегда учила Вадика, что надо договариваться. Что применять силу — это последнее дело. Нужно приводить доводы, приходить к соглашению. А я считаю, что на Майдане было все жестоко спланировано. И люди, которые погибли там, целенаправленно шли на смерть. Это был их осознанный выбор. У нас в Дом профсоюзов никто не шел умирать. Люди шли туда, чтобы спрятаться и защититься. Надо было договариваться. Всегда можно найти точку соприкосновения, чтобы не гибли люди. И если те, кто у власти сейчас, хотят управлять единой страной, им нужно было договариваться.

— Что сейчас помогает вам жить, несмотря на боль утраты?

— Мысли о еще одном ребенке. Мы с мужем думаем родить и воспитать еще одного. Правда, поначалу, после смерти Вадика, эта мысль казалась мне кощунственной. Как это родить другого? Думала, что он будет таким, как Вадик. Но сейчас я понимаю, что нужно отпустить эту мысль. Это будет уже не Вадюша. А у меня столько нерастраченного материнского потенциала.

Знаете, мой сын был эрудирован не по годам. Мудро рассуждал в свои 17 лет. Вы не думайте, что раз у него лицо было детским, то и вел себя как ребенок. Зато у него мысли были взрослые. Мне как-то сказали, что у него было лицо ангела. Может, и так. Только мне от этого не легче.

Сестра

Любовь Середяк, с. Летня (Львовская область)

Ее брат Богдан Вайда погиб на улице Институтской в Киеве 20 февраля

Любовь Середяк верит, что ее брат Богдан погиб ненапрасно

В комнате холодно, пахнет сыростью. В низкие окна пронзительно стучится мелкий дождь. Старые половицы скрипят под ногами худенькой женщины в темных брюках и кофте. Она не отрывает глаз от фотографии на стене, обрамленной черной лентой. На ней мужчина в вышитой рубашке. Это Богдан Вайда. Он погиб на улице Институтской 20 февраля.

Женщина, его сестра Любовь, присаживается за обеденный стол. Он завален альбомами с фотографиями спортсменов: здесь олимпийские чемпионы, призеры, участники европейских и мировых соревнований. Каждый снимок с автографом. Богдан с юных лет коллекционировал подписи звезд спорта. Обменивался, покупал, переписывался.

— В этом доме мы жили когда-то с мамой, папой и Богданом, — тихо говорит Любовь. — Папы давно нет. Мама умерла в феврале 2013-го. Торбу «на смерть» она себе задолго приготовила. Вышитую рубашку, тризуб и портрет Степана Бандеры. Знала бы мама, как через год погибнет наш Богдан... Теперь здесь никто не живет. Богдан так и не женился, детей у него не было. Он своих племянниц — моих дочек — очень любил. Но я сюда прихожу иногда. Когда тяжело. Когда устану после работы (Любовь — медсестра. — «Репортер») или просто захочу подумать. Сяду, заплачу, вспоминаю…

— Как Богдан попал на Майдан?

— Впервые он поехал туда еще 11 декабря, после попытки разгона. Вернулся через неделю. Был очень взволнован. Сказал, что почувствовал майдановский дух, что это настоящая Запорожская Сечь! То, что через два месяца он погиб, для меня не нонсенс. Я знала, что, если сложится опасная ситуация, он пойдет вперед в первых рядах. Не зря он говорил: «Меня либо убьют, либо я буду сидеть». Теперь задумываюсь, конечно: почему он? Но Бог плохих людей не забирает. Значит, он заслужил такую смерть.

— Как он погиб?

— Он уехал на Майдан во второй раз 19 февраля. Утром 20-го их из Львова привезли автобусами в Киев. Мы говорили по телефону в последний раз в 7:20 утра. Сказал: «Тут страх що робиться. Стрiляють. Все. Мене кличуть. Я пiшов». Его убили в 8:30. Через час после нашего разговора. Но пока мне этого не сказали, я все переживала: а вдруг это случилось, пока мы говорили по телефону? Вдруг это были его последние слова?

В комнату заходит муж Любови — невысокий мужчина на костылях. Вместо одной ноги у него аккуратно сложенная штанина. Взмахнув костылями, он в два шага проходит по комнате и присаживается рядом. Его тоже зовут Богдан. Он учитель истории.

— Свою историю надо знать, чтобы не повторять ошибок, — назидательно произносит он. — Разбираться в причинах, чтобы понять последствия! Нам, украинцам, независимость после распада СССР как награда досталась. А теперь мы за нее платим. Кровью. Что будет теперь? Что будет? А Богдан за всю нашу семью на Майдан пошел. За любимую сестру Любоньку-голубоньку, — глаза Любы краснеют, — за меня, — я невольно смотрю на костыли, сложенные у дивана, — за всех нас.

Богдан не сводит глаз с жены. Она опустила голову и сложила руки на коленях. Плечи вздрагивают.

— Когда Богдана убили, у вас не возникло желание отомстить?

— Ні-i-i, — протягивает Любовь слегка обиженно. — Вот я встречаюсь с мамой еще одного убитого на Майдане — Романа Гурика. Она очень религиозна. И знает, что они с сыном все равно скоро встретятся. Для нее он словно живой. Какая уж там месть. А Богдан… он… говорил иногда: «Если так случится, что меня убьют…»

Лицо женщины заливают слезы. Слова теряются за всхлипами.

— Ой, я не можу розказати…

— Люба, та ладно, — успокаивает ее муж. В комнате неловкая тишина.

Люба глубоко вдыхает, вытирает слезы и продолжает.

— Он погиб в день рождения мамы, а у нашей старшей дочки свадьба была. Важко. Дуже важко. Дети, когда узнали, конечно, все равно поехали в загс, расписались. Вот только кольца забыли взять… Помню, как я перед той поездкой спросила его: «А ты пошел бы на смерть?» Он не думал ни секунды. Сказал, что да. Его нельзя было остановить. Его тянуло в Киев. Тело было еще дома, а душа на Майдане, на Институтской. Он все понимал. Ко всему был готов. А те другие, молодые хлопцы, я думаю, многого не понимали. Они были в эйфории. У них играл адреналин. Им всем хотелось жить, а они шли на смерть.

— Вы бы смогли простить человека, который убил его?

— Я сказала бы, что Бог ему судья. На том свете нет ничего спонтанного и случайного. Все закономерно. И каждый за все заплатит. В душе, наверное, у меня было бы зло на того, кто убил. Но я бы не сказала — расстреляйте его!

— А семьям убитых милиционеров вы могли бы сочувствовать?

— Я знаю, что Богдан сочувствовал бы им. Он говорил, что «беркутовцы» не виноваты, у них приказ. Он никому не желал зла.

P. S. С января 2014 года Украина отпустила в облака уже не одну «небесную сотню». Мы не знаем имен очень многих, мы не осознаем, что испытывают их близкие. Оставшись один на один со своей бедой, не чувствуя поддержки общества и государства, они вряд ли смогут простить всех причастных. Они обозлятся, они возненавидят. Как быть? Сшить Украину — это не только вернуть под контроль государства захваченные территории. Сшить Украину — это зашить раны всех пострадавших. Это больно и сложно. Для кого-то, особенно тех, кто оказался по разные стороны баррикад, даже неприемлемо.

Но непрощенная боль и ненависть никуда не исчезают. Они лишь накапливаются, угрожая взорваться еще сильнее.

Помочь каждому, кто пострадал в этой войне, — задача государства и общества на десятилетия. Это шанс сохранить единую Украину.