Корреспонденту «Репортера» удалось повстречать в Донецкой области некоторых ключевых полевых командиров, включая Стрелкова, чуть не попасть в плен к Безлеру, дважды оказаться под обстрелом «Градов», поговорить с действующим украинским командиром. Они рассказали ей о том, можно ли убивать за идею и стоит ли она слезы ребенка

К зданию обладминистрации, где размещен «Дом правительства» ДНР, подъезжают две машины. Из них выходят хорошо вооруженные мужчины. У самого крупного рыжая борода, широким концом лежащая на разгрузочном жилете. Окружив кого-то, они двигаются ко входу, где несут вахту люди в камуфляже. Когда группа подходит ближе, в ее центре узнается Игорь Стрелков. Его походка — мягкая, нерезкая, вроде как никуда не спешит, но быстро скрывается за дверью. Настолько быстро, чтобы его никто не успел остановить.

На одном из верхних этажей в лестничном пролете дежурят еще несколько мужчин. На стуле у перил сидит женщина и ежеминутно нервно смотрит в телефон. Сидящий рядом тоже заглядывает в него через ее плечо. Тут же и бородач, полчаса назад сопровождавший Стрелкова. Это он стал центральной фигурой на групповом фото, которое на черном фоне было опубликовано в голландской газете De Telegraaf под названием «Убийцы». Говорят, бородач, увидев фото и надпись, сильно расстроился.

Сверху спускается дээнэровец с загипсованной рукой. Дежурные окружают его. Рассказывая, тот посмеивается, приседает и жестикулирует здоровой рукой, вызывая одобрительный смех.

— Читали, что «правосеки» пишут? — спрашивает он. — Что они уничтожили наш отряд. А на самом деле они с перепугу коров в сарае расстреляли. — Оглядывает товарищей. Те похохатывают. — «Правосеки» теперь мстят коровам за то, что луганское стадо несанкционированно перешло границу Российской Федерации.

Из коридора показывается охрана. Дежурные моментально отступают к стене. Атмосфера меняется. За охраной следует Стрелков. Он бросает только один взгляд в сторону. Глаза — давно не высыпающегося человека. Мягкий рот упрямо поджат под рыжими усами. Все это, вместе с нетвердым подбородком, складывается в портрет человека, погруженного глубоко в себя и там вынашивающего планы, которые по своей масштабности не идут ни в какое сравнение с тем, что его окружает здесь и сейчас. На секунду приостановившись, он быстро спускается вниз. Атмосфера снова меняется. Становится пустой и расслабленной.

***

Двор на западной окраине Донецка. День только зашел на вторую половину, солнце сквозь листву светит ярко, но многоэтажки стоят тихие, кроме трех мужчин и одной женщины, сидящих на лавочке под деревом, во дворе никого нет.

— А куда нам бежать? — басит один из них, закинув ногу на ногу и болтая на ней резиновым шлепанцем. — Здесь родились, здесь и умрем.

Несколько окон, выходящих во двор, разбиты. Два дня назад в одну из квартир залетел снаряд. В это время проживающая в квартире старушка, держа палец на кнопке пульта, садилась на диван перед телевизором. Нажала на кнопку и через мгновение была отброшена взрывной волной на кухню.

Двери во всех подъездах закрыты наглухо. С обратной стороны дома земля усыпана обломками деревянной обшивки. Два окна зияют чернотой. С балкона, перила которого были снесены, свешивается карниз, за него концом цепляется бело-розовая кружевная занавеска. Здесь тихо, но кажется, что тишина эта складывается не из отсутствия людей, а, наоборот, из их молчаливого выжидающего присутствия.

Асфальтированная дорога, ведущая отсюда к ближайшей школе, тоже пуста. Наша машина передвигается по ней в одиночку. На одном из отрезков на обочине вырастает зеленое орудие с длинным тонким носом. Его прицеп тяжело лежит на земле. Рядом по асфальту растекается лента, заправленная снарядами с блестящими головками. Неподалеку дежурят дээнэровцы. Пропуская машину, они просят водителя ехать медленней.

Поле перед школой заросло травой, сквозь которую пробивается белая кашка. В подвале пахнет сыростью. Короткий лестничный пролет ведет вниз, затем вперед. Наконец открываются отсеки подвала, погруженные в темноту настолько густую, что кажется — подвал пуст. Но лишь до тех пор, пока не начинают говорить люди, сидящие у сырых стен. Судя по голосам, здесь собрались в основном пенсионеры. Мы проходим вглубь до самого конца. Везде люди. Передвигаться здесь можно, лишь вытянув руку, чтобы не удариться о стену и не наступить на человека.

— Чем вам можно помочь? — спрашиваю темноту.

— Вы ничем нам не поможете, — раздается женский голос.

— Мы хотим быть с Россией, вот чего мы хотим, — произносит вторая таким голосом, словно открывает свою заветную мечту.

— Крыму помогли и нам пусть помогают, — говорит скрипучий стариковский голос. — И нас освобождают.

— Душат нас! Душат! — жалуется подвал женскими голосами. — За что стреляют? За что убивают?

— Это что там за ораторы появились? — возникает из соседнего отсека недовольный женский голос.

На секунду воцаряется тишина, очень скоро нарушенная теми, кто говорил сначала.

— А кому какое дело? — возмущается пожилой голос. — Сидите уже и молчите! Можно подумать, вам кто-то что-то говорит!

— Да, молчите! — скрипит тот же старик. — Мы же сепаратисты!

— Нет, мы эти… как там Яценюк сказал? Засланцы ФСБ, потому что пенсию просим.

— Вы ели? — спрашиваю их.

— Когда? — спрашивают меня в ответ. — Утром? Утром позавтракали. А сейчас куда? Там стреляют.

***

Дээнэровец рукой, стянутой черной обрезанной перчаткой, показывает машине развернуться и ехать в обратном направлении. Дорога в центр города закрыта. Машина разворачивается и въезжает в тихий проулок. Его замыкает тупик. Автомобиль едет по бездорожью, стараясь проскочить на трассу между частными домами. Но выезда нет, на пути встают дома, заборы и тупики. Он останавливается возле сараев, глохнет. Неподалеку звучит выстрел. Проходит три минуты. «Нона» стреляет снова, и на этот раз звук подходит еще ближе к тупику, где зеленеют палисадники, а мутное зеркало стоящего прямо на траве старого шкафа отражает солнечную зелень и стены сараев. Третий залп. Справа от шкафа — неподвижные качели. От них тянется покосившаяся деревянная ограда, за которой желтеют подсолнухи. «Нона» продолжает стрелять, и наконец наступает тишина, натянутая и тревожная, какая может возникнуть лишь там, где что-то вот-вот должно произойти. Проходит восемь минут. Мы снова садимся в машину. Дверь одного из сараев открывается.

— А вы кто? — спрашивает женский голос, заставив всех вздрогнуть.

Из сарая показывается полная женщина в сарафане, на груди деревянный крест. Спрашиваем у нее дорогу.

— Поедете туда, — она показывает в ту сторону, где машину попросили развернуться. — Поедете за школой, там дорога есть на дачи. Грунтовая. Только по ней, иначе вы никуда не выедете. У нас все уехали. Очень страшно, — продолжает она. — Ужас — не то слово. А куда нам деваться? У меня муж-инвалид прикован к постели. Вы поняли, как ехать? С Богом.

Мы садимся в машину, женщина еще стоит у сарая, глядя вслед. Крестит машину несколько раз. Скоро нас снова останавливают те же дежурные. Просим пропустить машину.

— Хорошо, езжайте. Только медленно, — на этот раз соглашаются они.

«Нона», только что сделавшая свою работу, стоит там же, задрав нос к небу. Рядом с ней толпятся хмурые мужчины в камуфляже. Они поглядывают вверх — туда, откуда «Ноне» должен ответить «Град», запущенный силами АТО.

***

Штаб ДНР в Горловке. Темные диваны стоят лицом к столу. Сзади лестничный пролет. На ступеньках сидят двое в камуфляже. Еще несколько у противоположного окна. На одной стене написанный краской портрет Ленина. На другой — портрет Высоцкого с подписью: «Вор должен сидеть в тюрьме». На столе телевизор и фигурка рыбы, выложенная монетами. В кресле сидит молодой боец с рыжей бородой. Он представляется Шаманом. Рыбка — его рук дело.

— Вы не могли бы навести порчу на киевскую хунту? — обращается он ко мне, едва я успеваю появиться в холле. — Я по вашим глазам вижу, что вы можете.

Он убегает наверх и быстро возвращается с фотографией, переснятой с какой-то уличной картинки: тени людей, протягивая вверх слабые руки, пытаются выбраться из темной бездны, которая — ад. На обратной стороне он подписывает ее: «От Шамана». Ставит число. Передает мне.

Появляется Игорь Безлер. Проходит по коридору. Останавливается. У него опущенные уголки глаз. Рыжие усы закрывают верхнюю губу. В холле становится холодно. Бойцы затихают.

— Отведите ее пока к пленным, — бросает Игорь.

Сопровождать меня вызвался Шаман.

— Твоя задача — охранять командира! — останавливает его один из бойцов, а потом, махнув рукой, разрешает идти со мной.

Спускаемся по холодной лестнице, проходим по узкому коридору, заставленному стеной мешков с песком. У стены стоит фотография погибшего. Дальше коридор открывается узкими комнатами. Мы входим в одну из них. Тут две кровати и два матраса, лежащих на полу. Высокая тумба, на которой стоит телевизор. На одной кровати сидят мужчина и женщина лет 30. На другой — двое мужчин средних лет. Еще один, молодой с землистого цвета кожей и тусклыми глазами, сидит на полу, прислонившись спиной к стене. При нашем появлении они едва заметно вскидываются.

Шаман садится на стул посередине и кладет автомат на колени. Мы с женщиной обмениваемся тревожными взглядами. Я сажусь между ней и мужчиной. Он — военнопленный Роман Засуха. Она — его жена, которой Игорь Безлер разрешил находиться в плену вместе с мужем. Один из тех, кто сидит на противоположной кровати, — местный журналист грузинского происхождения, второй, седой одутловатый человек, — швед, взятый в плен где-то неподалеку. Он сидит, разглядывая свои отечные голые ступни.

Они говорят почти одновременно, демонстрируя готовность давать интервью. Журналист, поглядывая на Шамана и, кажется, пытаясь его задобрить, рассказывает, как они с женой помогали местным детдомовцам, беря их на воспитание. Роман говорит, что их мобилизовали на учения, а не на войну, он не принимал участия в боевых действиях. Его и еще группу военных взяли в плен, когда они возвращались с учений домой.

— Как вы себя тут чувствуете? — спрашиваю женщину.

— А вы? — она поднимает на меня глаза, под которыми залегли глубокие тени.

— Мне тут некомфортно, — негромко говорю я, следя за тем, как твердеет лицо Шамана.

— Яка привезли, — всовывается в комнату кто-то.

Пленный журналист встает.

— Привезли тело моего друга, — говорит он. — Я пойду с ним попрощаюсь.

Я выхожу вместе с ним. Раздувая ноздри, Шаман идет за мной. Возле стены из мешков, к которой прикреплен красный флаг с серпом и молотом, он меня останавливает.

— Дальше нельзя, — резко говорит он.

Из-за мешков мне видна только грузовая машина с открытыми дверцами и гроб, стоящий в ней. Журналист, растирая заплаканные глаза, возвращается.

— Вы дружите с дээнэровцами? — тихо спрашиваю его.

— Яка я знал еще мальчишкой, — говорит он. — Он был хорошим мальчиком. И потом, когда он ушел в ополчение, мы с ним дружили.

— Разве можно дружить с теми, кто держит вас в плену? — еще тише спрашиваю его.

— Вы ошибаетесь, — одними губами отвечает он. — Мы здесь чувствуем себя свободно.

Возвращаюсь по коридору. Атмосфера здесь поменялась. Теперь в штабе холодно, пахнет смертью и тихо бьется сердце. За открытой дверью одной из комнат на матрасе лежит еще один пленный. У него загипсована нога. С пола он смотрит телевизор, держа пульт в руке. Со стены на него смотрит маленькая иконка с изображением Пантелеймона Целителя.

С Романом мы отходим в другой конец комнаты, где я спрашиваю, что можно сделать, чтобы ему помочь. В руке у меня включенный диктофон. В этот момент внизу появляется Игорь Безлер.

— Вам их жалко? — обращается он ко мне.

— Да. Они страдают. Если бы вы были на их месте, я бы пожалела и вас, — отвечаю ему.

— Я жалости не приемлю, — отвечает он. — Жалость унижает. Только сочувствие и сострадание.

— Хорошо. Я бы проявила к вам сочувствие и сострадание.

— Украинских военных мы берем в плен! — рявкает он. — А наемников допрашиваем и расстреливаем на месте. Почему я должен их жалеть? — его глаза белеют. — А вы знаете, что они делают с нашими людьми? Они фашисты. Почему я должен церемониться с ними?

— Может, потому что они люди?

— Они отрезали моему бойцу голову и насрали в его шлем! А ты мне давишь на жалость?!

— У нее диктофон! — выкрикивает Шаман. Теперь он стоит с побелевшим лицом, с его висков катится пот.

— Стереть! — приказывает Безлер. — Забрать у нее диктофон.

— Там нужные мне записи, — я опускаю руку, в которой держу диктофон.

— Разбить! — приказывает Безлер.

Шаман выдергивает у меня из руки диктофон и, закусив губу, швыряет его со всей силы на пол.

— Убрать ее отсюда.

В сопровождении двух бойцов я выхожу из штаба. Пересекаю двор. Подхожу к машине. Потрясая автоматом, за мной бежит Шаман.

— Ее приказано вернуть, — задыхаясь, говорит он.

Возвращаемся в коридор. Атмосфера поменялась снова. Теперь на меня отовсюду смотрят напряженные люди, готовые исполнить любой приказ своего командира. Безлер сидит на стуле в комнате пленных. Роман поднимает на меня бледное лицо.

— Я тебя сейчас посажу в подвал, — говорит он, увидев меня. — И не надо мне на жалость давить.

— Я вам ни на что не давлю, — отвечаю ему.

— Я тебя сейчас расстреляю. Обыскать ее, — приказывает он.

Я подхожу к нему близко и долго смотрю ему в глаза.

— Отпустите ее, — говорит он. — Но сначала обыщите.

Меня обыскивает девушка, которая шепотом спрашивает меня: «А это вы Марина Ахмедова?» А потом успокаивает, говоря, что тоже была здесь в плену. Через 10 минут я уезжаю.

***

«Дом правительства» ДНР (бывшее здание Донецкой облгосадминистрации). За столом мужчина средних лет. Одет, как и большинство тут, в камуфляж.

— В той ситуации со Славянском было всего три решения, и все плохие, — говорит он. — Отойти — одно из плохих решений. Но еще хуже было войти в котел, из которого выйти было бы абсолютно невозможно. Верным решением было аккумулировать силы в одном месте и начать контрнаступление. Дело в том, что защищаться в мегаполисе значительно легче.

— А потери среди мирного населения?

— Это уже пусть остается на совести тех, кто стреляет, — говорит он.

— Но вы же говорите, что вы защитники.

— То, что в наших силах предотвратить, мы предотвращаем. Когда все только начиналось, люди сами выходили и стояли тут под администрацией с дубинами, битами и костылями.

— Сейчас силы ДНР мне представляются разрозненными, — говорю я. — Вы думаете, вам все же удастся аккумулировать силы?

— Например, в Антраците у нас находится атаман Козицын, который не входит в общую систему войска. Бойцы у него хорошие, но сам он… так себе. Есть еще Безлер — удачливый хороший воин, но психически нездоровый человек. Он не политик. Ему лишь бы воевать ради того, чтобы воевать.

— Мне показалось, что в Горловке бойцы воюют не столько за идею, сколько за самого Безлера.

— Я объясню. В гражданской войне действительно всегда воюют не только за идею, но и за лидера. С этого начинал Троцкий. Он уничтожал полевых командиров Гражданской войны. То же самое предстоит и нам — жесткое выстраивание иерархичности. У Беса только один выход: либо подчиниться главному, Стрелкову, либо быть уничтоженным.

— И вы думаете, что он подчинится?

— Я думаю, его заставят сделать это. Тем более он уже был в такой ситуации. Ему ведь можно перекрыть поставку вооружения… — говорит он и ненадолго умолкает.

— Но у вас ведь общий враг, — произношу я. — И Безлер воюет на вашей стороне.

— А кто сказал, что это игра? Либо подчиниться, либо разоружиться. Вы поймите, да, идея нас объединяет одна, но форма ее реализации у нас разная. Посмотрите на украинскую сторону. Там есть еще и батальоны наемников, «правосеков» и Нацгвардия. И украинская армия с ними отнюдь не дружит. То есть они тоже не едины. Но у каждой из этих частей есть идея — антирусская. Открыто ни с Бесом, ни с Козицыным никто не воюет. Но сам процесс отодвигает их назад. Побеждает тот, кто умнее, а не кровожадней. Те люди, которым хватило мозгов оказаться в команде Стрелкова. И шаг за шагом он будет теснить других — тех, кто не принимает единого лидера управления. Все происходит незаметно. Без боестолкновений. Но всех нас сплачивает ненависть к фашистам. И авторитет нашего лидера Игоря Стрелкова. После Одессы нас уже не остановить, — замечает он.

— В Одессе о пожаре уже забыли, — говорю я. — Там люди живут мирной жизнью.

— Ничего, — усмехается он, — мы им напомним. Мы же не остановимся на ДНР. Мы пойдем дальше: Киев, Приднестровье… Игорь Стрелков — очень добрый человек. Он мечтатель. И в данный момент его мечты совпадают с мечтами большинства.

— Даже с мечтами тех, кто сидит сейчас в бомбоубежищах?

— Как там по Достоевскому? Стоят ли все богатства мира слезы одного ребенка? Стоят… А иначе они придут и всех вырежут.

***

Марьинка. Пустые улицы. На асфальте воронки. Дома, побитые снарядами. Блестят церковные купола. Машина медленно продвигается по городу, не встречая ни одной живой души. Кафе, аптеки, магазины — все заперто.

На дверях городской школы висит картонка: «Бомбоубежище». Стрелка показывает вниз. Я захожу в школу. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Солнечные квадраты ложатся на пол, покрытый старым линолеумом. Кто-то снял горшки с комнатными цветами с подоконников и поставил их на пол под окнами, словно желая защитить их от снарядов.

Стрелка показывает дальше. Выводит в сырой закуток. От него лестница спускается вниз. В темном бомбоубежище можно различить деревянные стулья с наброшенными на них шерстяными одеялами, детские игрушки. Но людей здесь нет.

Я выхожу из школы. Справа за соседним зданием разрывается снаряд. Быстро пересекаю надпись на асфальте перед школой: «Родная школа! Мы тебя любим и никогда не забудем! Выпускники 11-го класса. 31.05.2014 г.» С противоположной стороны ко мне спешит всклокоченный седой дед со впалой грудью. За ним, прижимаясь к его ноге и поскуливая от страха, семенит низкорослая дворняга.

— Что вы тут делаете? — одновременно спрашиваем мы друг друга.

— Говори громче, меня взрывом оглушило! — прикладывая одну руку к уху, он другой показывает на воронку у дома. — Тут людей не осталось! Все ушли. Тут только три таких калеки, как я. Уходи отсюда! Уходи! — он машет рукой. — Они с 12 часов дня обстреливать начинают.

— А вы? — спрашиваю я. — Почему вы не уходите?

— Я? — удивляется он. — А кому я нужен? От судьбы не убежишь.

Он возвращается к своему дому. В воздухе парят пушинки, переливаясь на солнце многочисленными ворсинками.

***

Славянск. Кладбище. Офицер украинской армии сидит на скамейке, положив руку на металлический столик.

— Зря вы назвали меня по телефону по имени, — говорит он. — Тут все слушается. Задавайте вопросы. Быстрее.

— Мне кажется, украинская сторона не может постоянно говорить, что это не силы АТО бомбят города… — начинаю я.

— И в чем вопрос?

— Это силы АТО бомбят города? — спрашиваю я, и он подавляет тяжелый вздох.

— Это сложный вопрос, — наконец отвечает он и, чтобы сэкономить время, говорит почти скороговоркой. — Я попробую дать ответ. Это неоднозначная ситуация. Армию разваливали 23 года. Уничтожена система стратегической разведки. У нее нет точных координат, и огонь ведется при помощи корректировщиков огня. А это несколько несовременные методы наведения огня на цель. И эту ситуацию по неточности используют сепаратисты: они стреляют, находясь в черте города. Из-за домов. Но когда идет ответ, это играет против АТО и поддерживает дух протеста в жителях городов.

— Как война будет развиваться дальше?

— Мы возьмем границу под контроль. Дальше будем вести войну по всем канонам. Отсекать и подавлять. Как поставки вооружения из России, так и живую силу. Взять стопроцентный контроль над границей не получится. Слишком много заинтересованных в продолжении этой ситуации. Мне тоже хочется, чтобы война закончилась завтра, но чудес не бывает. Кольцо вокруг Донецка сужается. Мы освобождаем пункт за пунктом. Я думаю, что нам станет легче, когда спадет зеленка и им негде будет укрыться. И чем меньше мирного населения останется в Донецке, тем нам будет легче. У нас есть еще одна проблема. Это Нацгвардия. Но пока не до них, это проблема номер два. А закончится это все, когда мы все поймем, что украинцы убивают украинцев. Никакая идея не стоит того, что мы сейчас делаем, — выпалив эти слова и надев темные очки, он встает и уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь сидеть на лавке перед металлическим столиком с разводами от пыли и дождя. Ветерок шелестит в траве. Когда он уходит, мне открывается вид на могильную плиту, на которой написано: «Помним. Любим. Скорбим».