Сосед по пьяни подвешивает дочку в авоське на люстру. Беременная толстушка из магазинчика у дома точно решила оставить ребенка в роддоме. А в заброшенной даче без еды, воды и заботы выживают трое уже брошенных детей. Вы не знаете о них. Но они есть. Два года назад для решения подобных проблем каждый городской район, каждый поселок и даже каждое село получили собственного участкового специалиста по социальной работе. Им долго не доверяли, называли агитаторами партии власти, обвиняли в некомпетентности. Сейчас работа службы понемногу начала налаживаться, но правительство решило этот институт упразднить — сэкономить для бюджета 308 млн грн. Конечно, соцработники не супергерои и не воюют на востоке. Но у них редкое призвание — исправлять поломанные судьбы

История первая

«Наплевать, как люди смотрят»

— Мы так готовились оба. Я курицу запекла в дорогу. Саша* сам денег заработал, купил матери блок сигарет и дезодорант. Ночь ехали в поезде до Днепродзержинска, потом едва не автостопом добирались до женской колонии. Нас там обыскали, все привезенные продукты разрезали-проверили, даже каждую сигарету ощупали. Дальше нужно было час ждать. Сашу всего трусило. Он же мать не видел года четыре уже. Завели в кабинку небольшую: там скамейка, телефон и стекло вместо стены. И вот заходит она. Боже-боже! Страшненькая. В платке сером. Щеки запали, глаза огромные. Зубов нет, только два по бокам торчат. Бушлат на ней огромный, валенки. Я как глянула — слезы текут, и ничего с собой поделать не могу. Саша, смотрю, тоже глаза опустил. Взял телефон: «Мам, мам…», а говорить не может. Ком в горле.

В глазах рассказчицы и сейчас, спустя год после тех событий, стоят слезы. Смахнув их, Алена достает из папки копию справки об освобождении своей клиентки Надежды. С маленькой черно-белой фотографии в документе на нас смотрит старая разбитая женщина. А ведь ей всего 41.

Сначала Алениным подопечным был только сын Надежды Саша. Он вырос в интернате — мать лишили родительских прав за пьянство, а потом и вовсе посадили. Алена старалась стать ему другом. Давала советы в личной жизни. Помогла восстановить отключенные газ и свет в квартире, оставшейся от бабушки. Так совпало, что как раз к совершеннолетию Саши, а значит и к выпуску из интерната, его мать тоже должна была выйти на свободу, только из тюрьмы.

— Вот мы и решили свозить его к маме заранее. Им же потом жить вместе — нужно было знакомиться заново.

— И что они друг другу говорили?

— Он все повторял: «Мам, не переживай, у меня все хорошо». Потом слышу: «Это Алена. Она нормальная. Она мне помогает». А мать на меня с опаской глядит. Может, думала, я их квартиру хочу отобрать. Еще как ехали, я все думала, что же ей скажу. А тут — она плачет, руками закрывается. Он тоже, хоть и сдерживается. И мне до слез за них радостно. Растерялась. Говорю, как выйдете, мы вам во всем поможем. Только за ум возьмитесь. Час пробыли у нее.

По словам Надежды, ее подставил сожитель — их квартира была местом передачи наркотиков: одни оставляли на люстре товар, другие приходили и оттуда его забирали, а она якобы не имела к этому отношения. Но отношение нашли и оценили в три с половиной года.

— Мне хочется верить, что ее подставили. Она такой добрый и доверчивый человек. Как пластилин: что ни скажешь, все будет делать.

Освободилась Надя в октябре. И началась кропотливая работа по возвращению ее к нормальной жизни.

— Для начала одели-обули. Я сама ходила по рынку и просила помочь, объясняла ситуацию. Потом говорю мужу: давай отвезем им еды, нечего же кушать. Привезли картошку, сало, чай, хлеб — самое необходимое. Приехали, а она даже суп сварить не может — Саша ее учит. И беспорядок дома. Я ей говорю: Надя, вы же женщина, вы умная. Я всегда к ней на вы, — добавляет Алена как бы между прочим. — Говорю, вы бы прибрались, вот тут тряпочку намылить и ручки на дверях протереть. Потом заплела ей косы. И, говорю, давайте, чтобы каждый день голова чистая, ногти чистые. Это тоже моя работа. Посидели-поговорили. Я с ней всегда говорю, как с родственницей.

Слушаю Алену и верю — с таким теплом она рассказывает о своей подопечной. Алене чуть больше 30. Круглолицая. Говорит быстро и эмоционально.

— Дальше начались проблемы с документами. Квартира не была переоформлена, числится до сих пор на покойной Сашиной бабушке . Сделали Наде временную прописку. В пенсионный ходили не раз — пенсию из Днепродзержинска переводили по месту жительства. В больницу с ней ездили — она видит плохо, инвалид І группы. Целый день в очереди просидели. Сама не пойдет — всюду за руку нужно водить. И знаешь, вот я хожу с ней, она всегда меня крепко под руку держит, и мне глубоко наплевать, как на меня люди смотрят. Встречаю знакомых, они ничего не говорят, но взгляды косые бросают. Да, страшно она выглядит. Но она человек, и ей нужна поддержка.

А еще защита от тех, кто хотел бы воспользоваться чрезмерной доверчивостью Нади.

— Через пару дней как мать освободилась, Саша звонит, говорит — в запой ушла. Уже третий день. Я бегом к ней. А она давай плакать: «Алена, прости меня. Алена, я больше так не буду. Я сорвалась. Соседка попутала».

— А как Надя с сыном уживаются?

— Первые дни ничего. Затем он начал ее упрекать, что она не работает. Я звонила ему, встречалась, объясняла: это твоя мать, какая бы она ни была, ты должен ее понять и простить. И его я тоже понимаю, ребенок не видел нормальной жизни. Но всегда же можно начать сначала. Он наговорит ей гадостей, а потом сам раскаивается.

— А что бы с ними было, если бы не ты?

— О! Там, я почти уверена, был бы притон. Он из интерната вышел — стал бы друзей своих домой водить. А так я за ним следила. Она тоже не адаптирована к обществу совершенно. Боже, это такое было бы! Они сидели бы голые-босые, голодные. Пошли бы воровать. Даже думать об этом не хочу. Квартиру бы пропили или заложили. Про кредит я им тоже говорю: Саша, не дай бог, ты возьмешь кредит, — Алена заводится и начинает тараторить.

— Ценят они твою заботу?

— Не знаю, — отвечает слегка рассеянно. Впечатление такое, что она задумалась об этом впервые. — Надя говорит мне «люблю тебя», «соскучилась по тебе», «что бы я делала без тебя». Она как ребенок. А как-то раз, когда перевели ей, наконец, около 8 тысяч грн пенсии, накопившейся в Днепродзержинске, говорит: «Алена, я тебя хочу в кафе повести. Отблагодарить». Какое кафе, говорю! Еды купи лучше. И зубы нужно вставить.

Сейчас Алена в отпуске, но все равно созванивается с Надей и Сашей через день. Кроме них под ее социальным сопровождением сейчас находится еще четыре семьи.

— А еще у меня была история! В моем районе живет девушка. Часто видела, как она с ребенком гуляет. И всегда с сигаретой и пивом. Подошла, разговорились. Говорит: «Алена, тебе рассказываю, больше некому — по четыре литра пива за день выпиваю. Знаю, что плохо, но не могу по-другому». Ей 40 лет, а ее мать до сих пор опекает — смотрит за ней из окна, только та отойдет со двора — звонит сразу. Мужа нет до сих пор, потому что мать не разрешает. Я ей дала визитку. А спустя время звонит-плачет: «Помоги мне! Не живу, а существую. Не могу больше. Смотрю в окно и выпрыгнуть хочу». Я ее повезла к психиатру, устроила на лечение от алкоголизма. Теперь каждый раз, как видимся, целует меня, благодарит. И я так рада, что вытащила ее, — Алена заминается. — Не я, конечно, Бог ее спас. Но я помогла.

— Ты поэтому пошла в социальную службу?

— Мне всегда было не все равно. Я и бомжей кормила. Смотрю, один прямо из мусорника помидоры ест. Смокчет еще так громко. У меня был бутерброд. Отдала ему. Еще купила печенья, чаю, пачку сигарет. Не все меня понимают.

— Почему?

— Не знаю. Я не считаю, что делаю что-то сверхъестественное. Говорят, много плохих людей. Нет, просто нужно относиться ко всем с добром. Тогда оно и к тебе вернется. Может, я так искупаю какие-то свои грешки. Мне когда сказали, что нас сокращают, первая мысль была — а как же Надя моя? Муж все говорит: «Ну что ты о них печешься — взрослые люди». Нужда не разбирает, взрослый ты или какой.

История вторая

«Лазила по дворам, искала его пьяного»

В тени на лавочке возле общежития сидит парень. На вид лет 20. Лицо загорелое, зубы желтые, уши грязные. Зато улыбка широкая. Зовут его Тарасом.

Он сирота, год назад вышел из интерната. Идти было некуда, помочь некому. Социальный работник Яна проследила, чтобы Тарасу дали положенное ему как сироте жилье. Дали. Комнату на 12 метров: пол прогнил, окна усохли так, что ни открыть, ни закрыть.

Стала Яна писать письма в разные строительные магазины. Просила проспонсировать ремонт. И нашлись добрые люди — дали все необходимое. ЖЭК людей организовал — за пару дней привели комнатку в порядок.

— Показывай, Тарас, как ты тут живешь, — год спустя Яна в гостях у подопечного.

Не верится, что здесь кто-то живет. Только старая кровать, застеленная чем-то бесцветным, шкаф и небольшой магнитофон на полу. Через карниз небрежно переброшен тюль цвета пыли. Обои и линолеум покрыты каким-то серым налетом. Тарас, потупив взгляд и улыбаясь, скромно топчется на месте.

— Я все більше у друзей живу. Рідко тут ночую, — он делит эту комнату еще с одним выпускником интерната. Живут посменно.

— Я йому казав, чуєш, Дімон, ты либо тут живеш, либо нет. Последний раз я прийшов, а тут прокурєно всьо было, бутылок куча. З компанией гудів тут, видно, — жалуется на соседа Тарас. Хотя он и сам любитель «употребить». Социальная служба уже дважды устраивала его в реабилитационный центр для алкозависимых. Оба раза он оттуда сбегал.

— Обидно… Просто обидно, — тихо говорит Яна, когда мы ушли. — Может, и не по его вине эта комната такая стала. Но нет. Хотел бы — не допустил.

Яна не намного старше своего подопечного. Ей всего 27. Может быть, поэтому ей лучше других удается находить общий язык с выпускниками интернатов. Кроме основной работы на своем участке она еще курирует сирот и раз в неделю ходит в детский дом, где учит их основоположным вещам: что такое семья, любовь, работа, ответственность.

Яна мечтала работать в отделе милиции по делам детей, но поняла — ее предназначение в том, чтобы предотвратить беду и не дать ребенку оступиться

— Руки не опускаются, когда видишь, что твою работу не ценят?

— Мне нельзя, чтобы опускались. У ребенка могут опускаться, но он не должен знать, что мне тоже тяжело. Если я верю в этих ребят — и они в себя поверят. Только так. Вот Тарас: периодически пьет — периодически нормально живет, работу находит. Но бывает с ним так тяжело! Лазила тут по дворам,
искала его пьяного. Думала, все, больше не буду — надо выводить его из-под сопровождения. А утром приду к нему — трезвый. И снова есть надежда и силы с ним работать. Он мне когда-то на трезвую голову плакал в четыре утра: «Почему я пью? Потому что никому не нужен». А я?

Яна произносит слова четко и немного нараспев, как будто читает стихи. Наверное, это от частого общения с детьми. До того как стать социальным работником, она несколько лет работала воспитателем в детском центре реабилитации. Большинство ее тамошних воспитанников стали ее нынешними клиентами.

— Первый год работы привыкала к тому, что нельзя их жалеть. Да, бывает жалко. Но только покажешь это — на шею сядут.

— Яна, я вот была вчера в вашем интернате. Общалась со старшими ребятами. Они хохотали и дурачились, конечно, но тем не менее на вопрос о будущем отвечали: «Бомжами будем. А что? Сидишь целый день с протянутой рукой, ничего не делаешь. Вечером обтрусился и пошел гулять». Откуда в них это?

— Они действительно настроены на подобный сценарий. Не раз мы с ними говорили об этом. У них настолько занижена само-оценка, что они себя видят только так. А почему? Потому что других примеров не видят. Честно скажу, все… ну нет… некоторая часть выходцев из детского дома становятся алкоголиками или безработными, есть и умственно отсталые, которым пенсия капает, а они ее проматывают. И вот они каждый вечер приходят в детский дом — посмеяться и показать, что воспитатели им уже не указ. И хвалятся тоже — Тарас в свое время мотороллеры воровал. Его поймали, но срок не дали, потому что умственно отсталый. Вот вам и пример!

— Как ты думаешь, ты своей работой эти круги ада хоть немного разбиваешь?

Яна прикусила губу, задумалась.

— Позитивные примеры есть. И наше участие в них ощутимо. Не так много, как хотелось бы, но процентов 35 действительно пользуются тем, что мы даем. Но даже тех, кто не ценит, в чем-то мы все равно изменяем. Вот в прошлом году из интерната выпускалась одна-единственная девочка, остальные — мальчишки. Я целую неделю бегала по магазинам, искала выпускное платье, зная, как это важно для девчонки. Только в одном магазинчике нам пошли навстречу и дали платье бесплатно. Да, может, она и не оценила тех усилий, которые я приложила, чтобы этого добиться. Но она увидела, что можно «за просто так» сделать кому-то добро. Знаю, что в ней это отложилось.

Яна долго мечтала работать в милиции — «малолеток скручивать». А потом волей случая попала в Центр социальных служб. Теперь, говорит, поняла — ее предназначение не в том, чтобы ловить и наказывать, а чтобы предупредить, не дав ребенку оступиться.

История третья

«Всякому злу ищу оправдание»

Когда в Белой Церкви стали искать специалистов по социальной работе, многие знакомые Веры Ивановны подначивали ее — иди, это твое. Ее уже тогда полушутя называли матерью Терезой — никогда никому не отказывала в помощи и лечила всех родных и знакомых.

Началось все еще в юности. Родную бабушку выписали из больницы с трофическими язвами и жуткой аллергией. Никто уже не думал, что она выживет. Никто, кроме Веры.

— Мы приехали через два месяца в больницу, и врачи, мягко говоря, офонарели. Лечила чем могла. Вплоть до уринотерапии. Бабушка рыдала: «Что ты руки моешь в моем». А я говорю: «Вы уже в моем вымыли, когда нянчили. Теперь и я могу». Бабушка прожила еще 12 лет.

С тех пор Вера Ивановна знает, что безнадежных случаев не бывает.

Как-то к ней на участок пришла девушка, просила помочь умирающей подруге.

— Я многое повидала, но когда увидела ее полные боли глаза и до крови потрескавшиеся губы, обомлела. Вышла из больницы и пошла не глядя. Если бы собаки меня не облаяли, не знаю, куда бы я зашла.

Вера Ивановна не имеет права рассказать о диагнозе. Говорит только, что болезнь неизлечима, и что Кристина — так зовут ее подопечную — долгое время лежала обессилевшая дома. Со 100 кг похудела до 47. Ткани на ногах ослабли и стали гнить. Ходить она не могла.

— Ее в больницу по скорой забрали, но держать там не хотели. Ей 27 лет. Смотрю на нее и понимаю, что нет у нее будущего. Насколько хватит ее сил?

И тем не менее Вера Ивановна взялась девушку выхаживать. Искала деньги на лекарства, бегала покупала их, приносила в больницу.

— Врачи удивлялись: «Вы ей кто? Родственница? Нет? А чего ж бегаете? Оно вам надо?» Ну кому-то же надо. Я не могла ее бросить.

— Почему?

— Ребенок с такой судьбой. Мама, цыганских кровей, умерла в тюрьме. Семеро детей осталось. Кристина самая старшая. Работала тяжело на мусороперерабатывающем заводе. Тянула всех младших, а те подросли, похитрели, стали ее обворовывать. У нее сожитель был. Тоже не ангел — восемь лет отсидел. Но он ею занимался. В три ночи мог бежать через весь город за бананами, потому что ей хотелось. Я его просила: «Дима, пойми, тебе тоже нужно провериться, лечение пройти». А он мне: «Вера Ивановна, что мне дано — то и будет. Мне главное, чтобы Кристина жила». Ну как их можно было бросить?

Сейчас Дима и Кристина живут в Миргороде. Он работает сторожем на аэродроме, она хозяйство ведет. Ее болезнь не лечится, но она живет.

— Звонят мне частенько. Радуются тому, что имеют. И мне за них спокойно.

Вере Ивановне 48. У нее мягкий голос, неторопливая речь и цепкий внимательный взгляд. Всю свою жизнь она проработала учительницей русского языка.

Идем с ней в гости к одной клиентке. Та просила зайти.

— Тс-с-с, потом поговорим, а то Сережа вернулся, — пропуская нас в квартиру, заговорщически шепчет Вероника, немолодая женщина. У нее сплющенное лицо — жестокий отпечаток наследственного алкоголизма.

В единственной комнате на диване отсыпается после смены ее гражданский муж Сережа. Время от времени он пропадает из дому. Потом возвращается. Как сейчас. Вокруг него копошатся две малышки — их с Вероникой дочери. У них такие же приплюснутые лица, как у мамы. Девочкам скоро исполнится по два годика. Таня и Маша стали первыми клиентками Веры Ивановны. Буквально в первую неделю своей работы в Центре социальных служб она встречала их из роддома.

— Веронику раньше лишали родительских прав. Она мальчика, рожденного, по ее словам, от нелюбимого человека, сдала в детский дом. А теперь двойню родила! Вот меня и направили к ней на всякий случай. Ждали, что Сережа вещи в роддом принесет, а его все нет. Тогда я сама прошлась по фондам — собрала несколько сумок пеленок, распашонок. Притащила все в роддом.

Под диктовку Веры Ивановны Вероника написала заявление на социальное сопровождение.

— Там всего одно предложение: «Прошу взять меня под социальное сопровождение». Но мы писали полчаса. Диктовала по букве каждое слово — совсем неграмотная девочка.

С тех пор Вера Ивановна стала единственной поддержкой и первой советчицей для Вероники.

— Звонит мне как-то, рыдает. Сережа на нее «наехал». Я его набираю. А он так высокомерно говорит: «Что вы хотите? Вы сравните мой IQ и ее». Я как услышала! Говорю: «Сережа-а-а, — Вера Ивановна закипает и сейчас. — Знаешь, куда ты свой IQ засунь?! Хочешь, чтобы у твоих детей был хоть какой-то интеллект — занимайся ими».

Так и живут. А буквально неделю назад Вероника ошарашила Веру Ивановну новостью — беременна, и снова двойней. И тут же заявила: «Я все решила — буду делать аборт. Если бы был нормальный мужчина рядом, другое дело. А с Сережей рисковать не хочу».

— Она уже даже договорилась об аборте. Только плачет, что денег нет, 300 грн нужно. Я перезвонила заведующей женской консультацией. Мы часто сотрудничаем. Убедилась, что Веронике сделают аборт бесплатно. Привела ее туда, завела за руку, чтобы не боялась.

— А сами что чувствовали?

— Страх, — тихо-тихо говорит Вера Ивановна. — Мне 48 лет, я за свою жизнь не знаю, как это. Но я понимаю, что это травма и боль. И огромная ответственность. Тем более в ней две жизни было. Жутко. Вероника за меня вцепилась. Ей нужно было, чтобы кто-то был рядом. А кроме меня некому.

— Думаете, она правильно поступила?

— Я понимала, что не вытянет она еще двоих. И здоровье у нее подкошенное. Но произнести «Вероника, делай аборт» я бы не смогла и не имела права. Она должна была сама решить. И решила.

Вера Ивановна несколько раз вытаскивала с того света людей, от которых отказывались врачи

Если бы не Вера Ивановна, судьба этой женщины и ее детей могла бы сложиться иначе. Служба по делам детей держала Веронику на контроле. Та, не чувствуя поддержки, вполне могла бы снова запить. И девочек тогда у нее могли бы забрать.

— Вот уволят меня, а она же все равно будет мне звонить. И я все равно буду ей помогать по мере сил. Хотя и понимаю, что нужно дистанцию держать, чтобы она могла и без меня жить. Эта грань очень тонкая. Она привязывается все равно, да и я тоже. Психолог наша говорит, чтобы мы все истории через себя пропускали, но и отпустить их могли. Иначе перегорим. Стараемся, но кнопочки ведь нет — душу не выключишь.

Впрочем, судя по наблюдениям Веры Ивановны, такая кнопочка есть у многих.

— Бывает, рассказываешь человеку историю, хочешь, чтобы он помог, он слушает тебя, но в глазах шторки опущены — не сопереживает. Это страшно. Я видела это в школе, вижу сейчас и могу сравнивать — люди разучились сопереживать и сочувствовать. Мы потеряли сострадание.

— Это не останавливает вас в вашей работе?

— Нет. Я просто делаю все что могу и радуюсь, когда получается. Значит, кому-то уже стало легче. Меня не останавливает даже то, что наши подопечные бывают неискренние, недобрые. Я могу их про себя осуждать, но все держу при себе. Моя задача — помочь. Я из той породы, что всякому злу ищет оправдание. Почему же так случилось? Почему же этот человек стал таким? Значит, были причины. Человек сталкивается с проблемами, а помощи нет ниоткуда. Он раз тыкнулся, два — и только безразличие вокруг. И все — закрылся в себе. А проблемы-то остались. Поможешь ему немного, пусть даже в мелочи какой-нибудь, а он уже видит, что не тупик, что можно бороться. Главное — начать.

P. S.

19 августа героев этого материала сократят. Так же, как и тысячи их коллег по всей стране.

Средняя зарплата соцработника — 1 300 грн в месяц.

* Имена всех клиентов социальных работников изменены

«Деньги на сохранение социальных работников найти можно»

Директор благотворительной организации «Партнерство „Кожній дитині“» Василина Дыбайло, курирующая процесс создания в Украине института социальных работников, рассказала «Репортеру», почему с их появлением не стоило ждать моментального оздоровления общества, почему так важно этих людей сохранить и где на самом деле было бы эффективнее сэкономить бюджетные деньги

— Инициатива правительства по сокращению финансирования, а фактически разрушению института специалистов по социальной работе, была оправдана тем, что результатов этой работы якобы не видно. Так ли это?

— Когда институт социальных работников только создавался, к нам приезжал британский специалист, занимавшийся созданием социальных служб практически по всей Великобритании. Мы радостно рассказывали ему, что наконец-то и у нас появились такие специалисты, но он предупредил, что настоящая радость и результат придут только через 5–10 лет. А статистика первых трех лет будет отрицательной. И будет казаться, что ситуация лишь ухудшается — ближайшие годы предстоит работать с самыми сложными случаями, поскольку раньше неблагополучными слоями населения вообще никто не занимался. И только со временем появится культура обращения в социальные службы — начнут приходить люди с меньшими проблемами, которые проще и быстрее решить. А значит, можно будет работать на профилактику, а не на тушение пожара. Исходя из международного опыта, это может произойти не раньше чем через пять лет. Важно, чтобы министерство имело четкие маркеры измерения эффективности специалистов по социальной работе, и главное — понимало, когда уже пора делать эти замеры.

— И он оказался прав?

— Да, за два года мы обнаружили огромный пласт семей, которым нужна помощь (по статистике, почти 360 тысяч украинских семей находятся в «сложных жизненных обстоятельствах». — Репортер). Может, коммунизм мы пока не построили. Но результаты есть. И люди в селе, например, видят, что социальный работник помог одному, другому, и в следующий раз побегут не к председателю сельсовета, а к местному соцработнику. Нужно также понимать, что в такой работе должно быть право на ошибку. Сейчас для министерства соцполитики главным индикатором эффективности соцработников является количество снятых с учета семей. На практике это не всегда возможно и даже нужно, но министерские нормы провоцируют очковтирательство — легче сразу получить от действительно сложной семьи отказ от социального сопровождения, чем быть рядом с ней годами в минус собственной статистике. Бывает, правда, и такое, что семьи отказываются от услуг социального работника из-за его некомпетентности. По сути, специалист по социальной работе должен быть семейным менеджером: знать, куда направить за лечением, куда — за юридической консультацией или за социальными выплатами. То есть знать лучше своих клиентов. Если этого нет, появляется вопрос: а чем ты нам, собственно, можешь помочь?

С другой стороны, уже сейчас среди специалистов по социальной работе очень много толковых людей. Особенно в глубинке. Там безработица, и там есть из кого выбирать. Мы недавно были в Черниговской области, обучали местных соцработников — практически 90% специалистов там отвечают потребностям общества.

— Специалистов по социальной работе, когда такая должность еще только вводилась, называли «агитаторами Януковича». Были ли для этого основания?

— Изначально было ошибкой вводить в систему сразу 12 тысяч человек. Учить их в таком количестве было некому, некогда и не за что. Денег на повышение квалификации государство, разумеется, не выделило. Решение было принято в середине бюджетного года, как раз накануне выборов. А потому многие стали связывать его с желанием правящей партии создать под себя «армию агитаторов». Тем не менее за два года работы случайные люди отсеялись, а те, кто остался, набрались опыта. Так что в результате мы получили отличную модель — когда у нас на местах есть человек, который чувствует потребности уязвимых категорий населения.

— Но правительство не давало четкого распоряжения сократить всех соцработников, а только урезало финансирование, фактически переложив его на плечи местных бюджетов.

— И это единственная лазейка, которую мы видим в закрывающихся дверях. На самом деле мы больше склоняемся к тому, что финансировать эту сферу и должны местные бюджеты. Но сегодня, когда большинство налогов уходит в центр и пока децентрализация, о которой так много говорят, не произошла, эти средства должны все-таки закладываться в государственный бюджет.

Местным бюджетам в сегодняшних условиях это не по силам. Да, во Львове, например, местная власть нашла деньги и сохранила всех соцработников до конца года. В Белой Церкви тоже нашли 94 тысячи грн, чтобы оставить хотя бы шестерых сотрудников из 40. Еще двух будем финансировать мы. Но это исключение. И сделано оно только в надежде, что в следующем году государственное финансирование возобновят. Тем более что деньги можно найти.

— На ваш взгляд, как лучше было бы сэкономить бюджетные деньги, сохранив при этом соцработников?

— У нас есть областные и территориальные центры социальных служб — их можно переформатировать, сократив при этом управленческий персонал. Другой вариант — интернаты для детей. Сейчас они стоят полупустые, но на их содержание ежегодно уходит почти столько же, сколько на армию: 5,9 млрд грн. А нам нужно всего 308 тысяч грн. Надеемся, что этот вопрос пересмотрят. Ведь все соглашаются, что это ошибка. Такой элемент социальной работы должен быть обязательно. Без него мы никакие социальные реформы в стране не сможем воплотить. Кроме того, после Майдана огромному количеству людей все еще нужна поддержка. Плюс война на востоке: это и беженцы, лишившиеся всего, и близкие погибших военных, и семьи тех, кто продолжает рисковать собой. Теперь этими людьми вообще некому заниматься.