Почти четверть века тому назад Украина стала самостоятельным государством. «Репортер» попросил людей, которые вступили в жизнь еще при Союзе, вспомнить старые времена и сравнить, как им жилось тогда и сейчас

«Строители как барометр экономики — то падаем, то поднимаемся»

Владимир Сущенко, инженер-строитель с 30-летним стажем, г. Чернигов

Обычно принято говорить, что за годы независимости мы только разваливали, разваливали, разваливали. Но ведь и строили! В том числе и в буквальном смысле слова. Несмотря на все эти кризисы у нас работали стройплощадки, когда худо-бедно, когда быстро-богато, но работали.

— Мы барометр экономики. Возводятся новые многоэтажки, торговые центры — значит в стране все хорошо. Заморозили стройку — значит беда, кризис, — не без гордости говорит Владимир Сущенко, инженер-строитель
с 30-летним стажем. Он начинал строить жилье еще во времена перестройки (простите за каламбур), и за прошедшие десятилетия под его руководством выросли десятки самых разных домов.

— Я в строительный институт попал случайно. Хотел стать офицером, но завалил экзамен, стою у аудитории, думаю, что делать. И тут подходит «агитатор» из строительного института: «Проступайте к нам, у нас столько девчонок!» Вот так и стал строителем. И как бы тяжело ни было, профессию не менял, делаю то, что умею делать хорошо, — признается Владимир Федорович. — И при Союзе, и сейчас профессия строитель не считается престижной. После института мне платили 150 советских рублей — не такие уж большие деньги. И сейчас мы готовы работать за любые деньги, строек не так уж и много. Последние годы много людей идет на стройплощадку от безысходности. Кто у меня только ни работал: бывшие шахтеры, трактористы, военные, даже милиционер бетон мешал. Нет другой работы — приходят к нам.

Строители вспоминают, что их жизнь во время независимости была: то «вира», то «майна» (то вверх, то вниз). В первой половине 1990-х был «кошмар, просто кошмар», зарплату могли задержать и на полгода, и на год. За это время она обесценивалась. Найти «шабашку» тогда было нелегко, мало людей строились и вкладывали деньги в стройки. В итоге наши строители месяцами сидели на крупе, и даже обычное мороженое казалось деликатесом.

1991 год. Митингующие сдирают надпись с памятника Ленину (позже демонтированного) на Майдане

Кто мог, уезжал на стройки в Москву, в Польшу, в Израиль. Брались за самую тяжелую работу.

— Помню, как мы радовались, когда к власти пришел Кучма. Думали, что он возьмется за экономику. Но он, похоже, взялся набивать свой карман, — вспоминает Владимир Федорович. — С каждым годом становилось все хуже и хуже. Один мой друг-строитель даже записался на прием к Даниловичу. И таки попал к нему в кабинет, пожаловался на жизнь, а в ответ: «На государство не надейтесь».

И только в начале «нулевых» жизнь у строителей начала налаживаться. Строительный бум пришелся на 2006–2007 годы.

— Работы было много, и платили достойно. Получали мы $1000–1500 и ниже планку не опускали, не за каждую работу брались. Но после кризиса в 2008-м практически за любые деньги готовы были выйти, — продолжает Владимир Федорович.

И опять пришел в жизнь строителей «ужас, просто ужас», опять украинцы поехали на заработки во все те же РФ и Польшу.

В эпоху Януковича строительство в очередной раз пошло в гору. И, как замечает Владимир Федорович, работы было много не столько в столице, сколько в Донецке, Одессе, Крыму.

— Я для себя в то время усвоил: свяжешься с госстройкой — зарплату не жди. Работа закончена, а тебе говорят: «Денег нет». И кому идти жаловаться? Кидали нас в конце прошлого века, кидают и в начале этого, — вздыхает строитель. — Понятно, что все пытаются снизить расходы, кто от жлобства, а кто от безысходности. Выживать-то надо.

По его словам, за годы независимости качество строительных работ ухудшилось процентов на 30–50.

— Сейчас инвестор старается все сделать быстро и дешево, а насколько хорошо сделана работа — его не так уж сильно интересует. А обвалится потолок, все можно будет списать на прорабов, — говорит Владимир Федорович. — Все пытаются сэкономить. Качество цемента все хуже и хуже, арматуру целыми партиями возвращаем — не та прочность, что надо. И со многим так. Мудрят изготовители, пытаются подсунуть, что похуже.

И, к слову сказать, квалификация самих строителей тоже оставляет желать лучшего.

— Ведь развалили же систему образования. Наше поколение на 10 порядков выше теперешних инженеров-строителей. Или вот взять нынешние проекты. Чертежи такие, что выше «тройки» им не поставишь. В итоге работа превращается в неуправляемый хаос: то одно надо менять, то другое переделывать. И работа такими нервами дается, такой кровью, это такой стресс. Вот реконструировали корпус в Феофании, так я в итоге с сердцем в эту клинику и слег, — признается Владимир Федорович.

A вот отношение простых строителей к работе уже не то, что в Союзе. Прорабы замечают, что появились бригады, над которыми не надо стоять с кнутом. Все понимают: быстрее закончим объект — быстрее получим деньги. И никто не будет терпеть бракоделов, свободных рук на рынке труда хоть отбавляй. И, к счастью, давно уже закончился архитектурный стиль «бараки» — современные новостройки не чета советским.

«С приходом независимости мелодия осталась та же»

Владимир Федоров, доцент кафедры режиссуры телевидения Национального университета театра, кино и телевидения имени Карпенко-Карого, г. Киев

— Вы в театре с 1978 года и можете сравнивать. Что глобально поменялось в этой области с приходом независимости Украины?

— Расскажу историю. После учебы в ГИТИСе я работал в городе Иваново. Однажды к нам приехал Андрей Тарковский. Он привез новый фильм «Зеркало». Показ был запланирован сразу в двух кинотеатрах города, но нам в итоге пришлось его смотреть в доме известного местного художника Евгения Грибова. Потому что сеансы отменили. Из-за того, что формально продали всего два билета, а остальные места заняли «рожи» — аппарат местного Комитета государственной безопасности полным составом.

Словом, мы увезли Тарковского «на хату». Когда наутро его провожали, он сказал: «Ребята, у меня такое ощущение, что вы живете в концлагере». Тем же утром я пришел в театр на очередную репетицию. На проходной мне протянули бумажку: «Владимир Иванович, позвоните по этому номеру». Так я впервые оказался в учреждении, которое называлось КГБ. Мне попался обаятельный лейтенант — мы с ним мило пообщались об искусстве. И меня выпустили. После выяснилось, что вся компания, которая была на домашнем просмотре, побывала в этом заведении. Короче говоря, сейчас такое сложно себе вообразить.

— Это единственные перемены, которые вы почувствовали?

— Знаете, получилось так, что я в своей жизни особо запрещенной драматургии не ставил. У меня был только один спектакль, который запретило Ивановское управление культуры, — поэтический, по Андрею Вознесенскому. Его после премьеры закрыли. Было очень неприятно, но я был молод и инфаркта не получил. Словом, меня это не очень задело.

С 1987 года я переехал в Киев. Вот это уже было временем перемен. Перестройка, конечно, дала чувство свободы. Но я не сказал бы, что эта свобода помогла украинскому театру создать какие-то великие открытия, которые обжигали бы человеческую жизнь.

— То есть совсем никакой динамики?

— Динамика есть, но очень слабенькая. Первым явлением в годы перестройки был для меня спектакль Сергея Данченко «Тевье Тевель», который гремел в течение многих лет. Кроме этого, до сегодняшнего дня произведения такого уровня в украинском театре не появилось. Единственное, что произошло с тех пор, — деятельность Влада Троицкого и его ГОГОЛЬFEST. Я очень кайфую на этом фестивале, но, надо признать, пока что это мелкие потуги в масштабах государства.

— Насколько, по вашим ощущениям, изменилось финансирование культурных проектов?

— Ну, культура финансируется, как тогда, так и теперь. Но деньги выделяют только на то, что раньше называлось «датскими» концертами — приуроченными к какой-то праздничной дате. Ну, знаете, приезжает президент, политики, мэтры, и для них кто-то выступает. Улучшение в том, что появились другие возможности финансирования культуры. Например, привлечение частного капитала. ГОГОЛЬFEST не существовал бы в те времена, это однозначно.

— Вам зарплаты хватает?

— Знаете, всю жизнь наш художник как был безденежным, так и существует в нищете. Независимость на это никак не повлияла. Я в том числе занимаюсь в Киеве любительскими театральными коллективами. Они буквально еле выживают. Самое ценное, что есть, это их желание говорить о важных вещах, собеседовать с Богом. Они готовы работать, несмотря на материальные условия, которые со времен СССР не изменились.

— Что за годы независимости стало с системой подготовки театральных кадров?

— Школа Карпенко-Карого до сих пор — одно из выдающихся учебных заведений. И никакого застоя, консерватизма или излишнего академизма там нет. Точнее, есть, но куда без него? Развить художника вне законов, придуманных Леонардо да Винчи, невозможно. Карпенко-Карого, ГИТИС, университет Шота Руставели в Тбилиси, Минский университет искусств — все это классные школы, где собраны талантливые хорошие педагоги-практики. Работают они и до сих пор.

Нет сейчас другого. Вот, смотрите, после окончания учебы я по направлению министерства культуры поехал в Иваново. Выхожу — возле самолета какие-то гуси ходят, жарко, грязный трамвай. Я захотел есть, заказал два бутерброда с колбасой. Мне говорят: «Нет, можно только один». Я был в ужасе. Хотел уехать, но остался. Это было испытание, которое закалило меня как профессионала. А сегодня наоборот получается. Очень часто слышишь о том или другом из своих выпускников: «Он ушел из театра». А в то время ты должен был отработать три года. Это была хорошая школа, то, чем сегодня обделены наши студенты, — государство отказывается от своих детей.

— В какой момент вы поняли, что стали жить не в СССР, а в новом независимом государстве?

— Понимаете, я и политика — вещи несовместимые. Я всю жизнь скромно занимался своим делом. На амбразуры не бросался. С приходом независимости тотально для меня ничего не изменилось. Скажем так: мелодия осталась та же.

Момент помню — когда Белый дом в Москве бомбили. Я наблюдал за этим по телевизору, отдыхая в Сочи, в санатории «Актер». Мы тогда были в жутком страхе, а потом он как-то притупился, что ли. Я что еще хочу сказать: нам в независимой нашей стране нужно построить такую культуру, которая очищала бы нас от всей этой мерзости, творящейся вокруг. Театр, кино и фестивали не остановят необузданную толпу. Но эта толпа должна быть парализована на какой-то такой стадии, на которой человек останавливается и пересматривает свое отношение к жизни. Европейский театр занимается как раз этим — надо брать его в качестве примера. И культура, и театр должны быть направлены на исцеление души человеческой посредством той истории, в которой человек себя узнает. К сожалению, таких историй у нас сейчас слишком мало.

«Учитель, который думает только о зарплате, не учитель»

Надежда Бондаренко, педагог с 34-летним стажем, учитель украинского языка и литературы, заместитель директора по учебно-воспитательной работе общеобразовательной школы №13 имени Антона Мачуленко, г. Сумы

— От работы дохнут кони, ну а я бессмертный пони! — скороговоркой произносит круглолицая женщина с огоньком в глазах, впуская меня в скромную квартирку в центре Сум. — Здесь живет мой пожилой папа. А я делаю ему ремонт в кухне.

Я обращаю внимание на ее «рабочий» вид — домашний халат, испачканный краской, потертые тапочки. Для ремонта Надежда Николаевна не пожалела даже длинные ухоженные ногти — на них тоже видны следы краски.

— Жизнь меня всему научила, — она ловит мой удивленный взгляд и приглашает поговорить в комнату. — В 1990-х годах, на рассвете украинской независимости, когда нам в школе месяцами не платили зарплату или давали ее маленькими частями, я каждый свой отпуск вместо моря ездила в Москву на стройку. Клеила обои, шпатлевала, красила. В общем, выполняла ремонт любой сложности. Поскольку в своей бригаде я была самой образованной (у Надежды Николаевны два высших образования — педагогическое и психологическое), меня прозвали «вчителькой». А мне ничего не оставалось, кроме как работать круглый год. Надо же было как-то растить двоих детей!

— Унижения не испытывали? А, может быть, вовсе хотели бросить неоплачиваемую работу учителя?

Она смотрит на меня с учительской строгостью и тут же резко отвечает:

— Ни-ко-гда. Хотя многие мои коллеги в то время ушли из профессии. В основном уходили в торговлю. А я так думаю: если ты по-настоящему любишь детей, ты никогда не сможешь уйти с этой работы и обязательно отыщешь выход.

— Даже если зарплата очень маленькая?

— Учитель, который думает только о зарплате, не учитель. И общего языка он с детьми не найдет. И если сейчас некоторые педагоги скажут вам, что общество — дети и родители — повально перестали нас уважать, то знайте — в первую очередь это вина самого педагога. Значит это не его работа! Значит он просто не любит детей.

— Если все же в цифрах. Вы помните, что могли позволить себе на свою первую учительскую зарплату?

— Ой! Это было в 1980 году. И получила я тогда около 100 рублей. Приличная на то время сумма. На нее можно было 10 дней отдыхать с ребенком на море. Но я не ездила. Хорошо помню свои первые покупки. Это были подарки маме — много конфет и большое зеркало.

Сейчас вместе с надбавками за престижность работы, за стаж я получаю 3 500 грн. Правда, с сентября пункт «престижность» могут снять. Это минус 700 грн. То есть по закону надбавка останется. Но на усмотрение директора школы. Так что сколько будем получать — пока вопрос нерешенный.

— А какая зарплата у молодого специалиста, который приходит к вам после института?

— Ох (складывает ладони и прижимает их к лицу, качая головой). Около 1 500 грн. Почти столько же получает и техработник в школе. Но, знаете, это не мешает им хорошо работать. У меня есть молодые учителя, которые работают за такие деньги и общий язык с детьми находят лучше, чем учителя-методисты с 45-летним стажем. Но, конечно, выдерживают не все. К примеру, из 96 прошлогодних выпускников Сумского педагогического университета в школах остались работать только 52 человека.

— Мне трудно представить, что мотивирует людей сейчас получать профессию учителя. При такой-то зарплате.

— А не нужно все измерять только материальными категориями (смотрит на меня укоризненно)! Вот вы думаете, наверное, что меня в конце 1970-х мотивировала престижность профессии учителя, ее популярность в СССР? Банально все это. У меня иначе было. В свой предмет — украинский язык и литературу — я влюбилась еще в школе благодаря учительнице, которая вкладывала в уроки всю душу. Я тогда не могла ее наслушаться, а книжек — начитаться.

А еще я всегда очень любила детей. Мне было с ними легко и интересно, понимаете? Ну вот как это правильнее объяснить?

Надежда Николаевна на секунду задумывается.

— Я захожу в класс, закрываю за собой дверь и попадаю в иной мир. Мне там комфортно. Я всю жизнь учу детей, и сама с ними учусь. И таких романтиков, как я, немало. И даже скромная зарплата не помеха любви к детям и своему предмету. На первом месте должны быть дети, а потом зарплата. К тому же я верю, что со временем наш труд в Украине оценят по достоинству.

2001 год. Противостояние на Майдане между силовиками и митингующими во время акции «Украина без Кучмы»

— Кстати, почему вы выбрали тогда именно украинский язык, а не более популярный в Сумах русский?

— Это вообще больная тема была. Надо мной некоторые одноклассники даже смеялись. Говорили, что я иду в Сумской пединститут обучаться «кугутскому». А я в ответ возмущалась. Говорила: «Вы в какой стране живете?!» И вот видите, как с годами все изменилось. Украина стала независимой. А мой предмет нужно знать всем, потому что быть грамотным и знать государственный язык — это неоспоримая норма.

— Как менялось отношение к учителю за годы вашей работы? Вы почувствовали неуважение к себе?

— Знаете, я работала с разными детьми. Порой очень трудными, как это было в вечерней школе, где я трудилась 10 лет. Да и сейчас в нашей школе бывают разные дети, в том числе такие, к которым в школу приходят даже милиционеры. Но неуважения к себе я никогда не чувствовала.

Оно возникает только в том случае, если учитель не умеет мотивировать детей к учебе. Да, в СССР не нужно было рассказывать, зачем учиться. Все ходили в школу, как на работу.

Сейчас, когда двоечники стали бизнесменами, а отличники часто едва сводят концы с концами, убедить детей учиться стало сложнее. Они же все видят и все впитывают. Но я убеждена: талантливый педагог может привить любовь к предмету любому ученику. Просто с детьми нужно дружить, шутить с ними, говорить с ними о жизни. Знали б вы, какие вопросы иногда задают дети! И не ответить на них просто невозможно.

— Какой из них поставил вас в тупик?

— Тупика не было. Скорее удивление. К примеру, однажды девочка-пятиклассница спросила: почему раньше церковь была запрещена, а сейчас люди потянулись к Богу?

— И что вы ответили?

— Что люди ошиблись, когда отвернулись от Бога. Что пошли на поводу у правителей.

— Сумы — приграничный город. Рядом Россия. Что спрашивают ваши дети у вас об отношениях наших стран в последние месяцы? О чем вы говорили с ними во время протестов на Майдане?

Надежда Николаевна опускает глаза.

— Все даже вспомнить невозможно. Школа, конечно, вне политики, но дети все видят и впитывают. Поэтому, как и взрослые, ругали Януковича. Главные вопросы — почему расстреляли людей и почему случилась война? На них сложно ответить. Но в первую очередь я старалась убедить детей, что нужно любить и защищать свою страну. Но при этом важно не сеять вражду между соседними народами. Не утверждать, что русские плохие. Я говорила детям, что войны развязывают правители. И они в ответе за случившуюся беду.

— В этом году украинской независимости 23 года. По вашему мнению, почему Украина пока не стала процветающей страной? Есть ли в этом вина педагогов?

— Трудно сказать. Мы многое упустили. К примеру, в военно-патриотическом образовании. Мы о нем подзабыли. Вы помните свои уроки военной подготовки? Всего один час в неделю! Я уверена, что это невнимание положило начало развалу армии. А теперь мы пожинаем плоды. И теперь на уроках мы будем говорить уже о новой войне и о новых героях, ходить на их могилы, нести туда цветы.

— В связи с событиями в стране изменилась ли учебная программа?

— Да. В этом году военной подготовки у детей будет на полчаса больше. А первый урок во всей стране будет называться «Украина — единая страна» и начнется с минуты молчания по погибшим в зоне АТО.

«Уйду из милиции, только если выгонят пинком под зад»

Найти милиционера, который расскажет о тяготах профессии в СССР и независимой Украине и при этом назовет свое имя, звание и место службы, — задача невыполнимая.

2004 год. Майдан времен Оранжевой революции

— Зуб даю! — обещаю я не раскрывать имя своего собеседника, опытного сотрудника УВД Киевской области.

— Точно? Обещаешь? Ладно, — не очень охотно соглашается он. Ему около 50. В органах служит почти 30 лет. Начинал с «пожарки» — пожарной охраны, которая до 2003 года входила в структуру МВД. Мог бы давно уйти на пенсию, да все никак.

— Затянуло, — смеется. — Я в органы попал, как и многие служивые в СССР, по так называемой «комсомольской» путевке. Тогда почти всех комсомол направлял. Но были и те, кто шел по зову сердца. Хотел бороться с бандитами. И это не просто высокие слова. У коммуниста-комсомольца внутри было заложено понимание, что в нашей стране преступникам не место. Брали на работу, конечно, не всех. Очень строго отбирали. Уважение народа было огромное. Нас любили. И зарплатами не обижали. Например, в 1986 году я получал зарплату 195 рублей. А ближе к 1990-м — 280 рублей. Я тогда лейтенантом был, неженатым еще. На эти деньги мог на широкую ногу жить. Например, на самолете из Николаева в Киев туда-сюда летать. Мои коллеги, у которых были семьи, конечно, скромнее жили. Но зато они могли накопить на более крупные покупки.

Помню еще, что мой кум, в то время простой рабочий киевского завода «Маяк», получал почти в два раза больше меня — 450 рублей. Я его к нам звал на службу. Говорил, что выслуга будет, льготы разные — на «коммуналку», проезд. А он не хотел. И что получилось? Развалился Союз — встало производство — растаяла его зарплата. А мы в принципе еще долго получали деньги на прежнем уровне.

— Как выживали в 1990-е?

— Тянули изо всех сил. Зарплату могли дать одним велосипедом на двоих. Или набором посуды. Если продашь, будут у тебя деньги. Платили еще пайками — из круп, сахара, масла, консервов.

Хватало их на одну закуску. Но сахар и крупы, конечно, подольше можно было есть. Можно было в одном месяце не взять, а в следующем в два раза больше получить. Ох, давно это было, в 1993–1994 годах.

— И неужели не было желания уйти из милиции в такое сложное время?

— Уходили очень редко. В том числе на пенсию. Все старались служить и после 20 лет выслуги. Работали до последнего. Те, кто уходили при выслуге 30 лет, получали тогда мизерную пенсию — около 180 грн. Правда, потом ее подняли, конечно. А лично мне нравилось работать. Тянуло, что ли. Хотя бывало такое, что продукты приходилось просить у жителей сел, к которым мы ездили.

— Прошли годы, и милицию, мягко говоря, разлюбили. Почему это произошло?

— Я тебе так скажу. У нашей системы есть много пороков. Например, династии. Они есть в каждом ведомстве — МВД, прокуратуре, СБУ. Недавно общался со знакомым из милицейского училища. Тот рассказал, что 80% учеников — родственники уже работающих милиционеров. И только 20% — те, кто идет служить по зову сердца. Но, как правило, они, — эрудированные, нормальные люди, — окунувшись в систему, скоро уходят из нее.

2013 год. Митинг на Майдане, состоявшийся после избиения студентов бойцами «Беркута»

Но есть и другая проблема — это наша незащищенность. Нам, милиционерам, дали полномочия, но не дали рычагов для их выполнения. Вот ты давно слышала, чтобы гаишники стреляли в машину, которая не остановилась по их требованию? А ведь имеют на это право. Но если они выстрелят в крутой мерс, то их уволят вместе с начальством.

— Но не станете же вы отрицать вымогательство, коррупцию?

— Не стану. Но объясню причины. Государство нынче из положенной зарплаты выплачивает 60%, а материально-техническое обеспечение гарантирует на 30%. А это ж не только бензин и канцелярские товары. Это шнурки, носки, форма. В общем, очень много. В итоге руководителю подразделения приходится искать помощи у спонсоров. А уж как они ее используют и как за нее платят — вопрос морали. Кто-то тратит на ручки и бумаги, а кто-то — на позолоченные ниппели.

— На какую зарплату живете сейчас?

— Молодой лейтенант получает до 2 тысячи грн. Майор в зависимости от должности — 3–3,5 тысячи грн. Полковники — от 6 до 8 тысяч грн. Следователь получает надбавки за работу с документами и оперативность — около 500 грн. Патрульные — 2,5 тысячи грн. А вот у сотрудников новых батальонов, созданных при МВД, зарплата около 4 тысячи грн.

— Не много. Не жалели, что распалась большая страна и жить стало сложнее?

— Нет, — отвечает без раздумий. — И никто из моих опытных знакомых не жалеет. Хоть они и жалуются иногда, но продолжают служить и никуда не уходят. Не все в жизни можно деньгами измерить.

— Чего Украине не хватило, чтобы за эти годы стать процветающей страной?

— Нам мешает бюрократия. Из-за нее у нас ничего не получается. Законы противоречат друг другу. В итоге выполнять основной закон, Конституцию, уже невозможно.

— А каким бы вы хотели видеть будущего украинского милиционера?

— У нас не должно быть милиционеров, которые идут служить, чтобы поживиться или почувствовать власть. А таких здесь много. А еще мы должны перестать пугать граждан, а должны стать для них защитой и делать их жизнь комфортной. Надеюсь, что когда-нибудь мы до этого доживем.

— Сейчас, в сложное для милиции время, не хотелось все бросить и уйти со службы?

— Только если выгонят пинком под зад!

«Коррупционная машина вовсю росла вслед за бизнесом»

Олег Захорольский, основатель лакокрасочной компании «ЗИП», г. Днепродзержинск

— Вы начинали собственное дело еще в конце 1980-х, что изменилось для вашего бизнеса с провозглашением независимости Украины?

— То, что мы тогда делали, было не совсем частным бизнесом. С 1988 года я был участником производственного кооператива «Лидер» — организационно-правовая форма такая. Несмотря на волну кооперативного движения, на то, что средства производства разрешили использовать частным лицам, инфраструктуры для негосударственных предприятий практически не было. Например, в нашем деле невозможно было достать сырья — в условиях плановой экономики оно весьма строго распределялось между госпредприятиями. Фактически мы могли получить только отходы производства, и поэтому занялись их переработкой — делали ДВП из опилок и пластика. Когда с провозглашением независимости Украина начала строить рыночную экономику, постепенно между предприятиями стали зарождаться рыночные отношения.

— «ЗИП» был основан в 1995 году, как обстояли дела на тот момент?

— Страна тогда уже жила по рыночным законам, но с точки зрения инфраструктуры все было еще очень слабо. Помню, с самого начала у нас не было заводской столовой. А рабочих надо было как-то кормить. Мы пытались договориться с соседним предприятием, еще советской закалки, чтобы наши люди питались в их столовой, а мы им за это платили. Те ни в какую — мол, своих кормить нечем. Пришлось искать каких-то частников, которые разносили домашние обеды по рынкам и офисам. Таких казусов тогда хватало — и с электричеством, и с водой, всего уже и не упомнишь.

— Как изменялись за эти годы взаимоотношения бизнеса и государства?

— Это может показаться странным, но, на мой взгляд, в худшую сторону. Поначалу частный сектор был небольшим, руки у чиновников до него не доходили — все были заняты дележом государственной собственности. У местных властей было больше полномочий, большинство вопросов можно было решить на приеме у мэра города, объяснив, что ты создаешь новые рабочие места для горожан. Постепенно, со становлением рыночной экономики, разрасталась и система различных проверяющих и контролирующих органов, ведомств, всевозможных стандартизаторов и сертификаторов — пока они полностью не подменили собой государство. Проще говоря, коррупционная машина вовсю росла вслед за бизнесом и даже обгоняла его.

— Как менялось за годы независимости отношение к украинском бизнесу ваших иностранных партнеров?

— Иностранные бизнесмены, особенно западные, как правило, профессионально относятся к делам, особо не выпячивая свое отношение к той или иной стране. Самый серьезный всплеск интереса, поддержки по отношению к Украине я ощущал дважды: после Оранжевой революции 2004 года и, в значительно большей мере, в последние месяцы.

— Что, на ваш взгляд, самое заметное из пережитков советской экономической системы сохранилось до сих пор?

— Я бы назвал такими «пережитками» старых профессионалов, специалистов-рабочих, которым сейчас около 50 лет. Иногда мне кажется, что, когда их не станет, все возьмет и развалится. Украина очень многое потеряла в вопросах образования. Я имею в виду профессионального образования, обучения рабочим специальностям.

— В каких условиях работает предприятие сейчас?

— В тяжелых, как и вся страна. Растут затраты на энергоносители, на импортируемое сырье. Но главное — люди. За последние месяцы мы из тысячи рабочих сократили более сотни, перешли фактически на четырехдневную рабочую неделю. Многих сотрудников призывают в армию, в зону АТО. Там уже воюют наш начальник склада, заведующий лабораторией. Если заберут еще и заместителя, то завод можно будет вообще закрывать.