По данным ООН, свои дома в зоне боевых действий в Украине покинули уже 416 тысяч человек. В Москве этим цифрам не верят. По заявлению главы МИД РФ Сергея Лаврова, только российско-украинскую границу пересекли 775 тысяч беженцев из нашей страны. Как бы то ни было, налицо гуманитарная катастрофа.

В первые же дни жизни в России к людям приходят и первые разочарования: полноценного жилья нет, вакансии малооплачиваемые, а выгоревшие чиновники и даже волонтеры смотрят на тебя как на иждивенца. «Синдром беженца» — это такое же посттравматическое стрессовое расстройство, как афганский или чеченский синдром. Требовать от людей в таком состоянии активной жизненной позиции не может ни государство, ни общество. «Репортер» попытался понять, чем можно помочь попавшим в беду людям, если ты не профессиональный благотворитель, а просто добрый человек

В кафе на Пушкинской площади в центре Москвы влетает девушка лет 27. На ней легкое шелковое платье, у нее платиновые прямые волосы и голубые глаза. И никак не вяжущийся со внешностью жесткий, бескомпромиссный тон.

— Они же не знают, что здесь нет ничего, — говорит она. — У них вообще нет никакой информации. И вот они приехали. Сходили в УФМС Дмитровское, сходили в администрацию, и им везде сказали: «Мы не размещаем, мы не принимаем».

Кристина Щекланова — координатор Фонда землячества Донбасса по работе с беженцами. Сейчас она рассказывает типичную историю.

— Звонили из Дмитровского района Подмосковья. Какие-то нашлись там люди добрые, дали им дачу, без воды, без еды, где-то в лесу. Живут там чуть ли не на грибах! Дети маленькие. Ситуация, да? Что с ними делать? Я не знаю, что с ними делать. Ну, я их сейчас переселю.

— Куда?

— Не знаю. Найду! Опять у какой-то семьи.

Музыка играет. Люди идут на бизнес-ланч.

— Если это маленькие дети, вода в колодце — не совсем удачный вариант. А людям надо где-то работать. Они сидят в лесу, потерянные. Документы им здесь тоже никто не сделает. ФМС приняло кучу всего, что-то там введется, но на города федерального значения — Москву и Питер — это распространяться не будет. Здесь как не давали статус беженца, так его и не дадут!

— То есть будут давать в регионах.

— В регионах, — переключается на следующую скорость Кристина. — Но в каких регионах! Какие-то регионы принимают. Вот я приехала. Я беженец. Куда мне позвонить? Куда ехать? А до того, как они узнают, куда им ехать? Они спят на вокзале. Они звонят мне с вокзала!

— Чем вы раньше занимались?

— Я хореограф! — обвинительно говорит она.

— И что, занимаетесь хореографией?

— А когда? — насмешливо поднимает глаза.

Она хотела открыть свою студию, взяла кредит — и внезапно оставила кому-то свой номер телефона. В первый же день ей позвонило столько людей, что она перезванивала им целую неделю.

Теперь ей звонят даже из МЧС Ростовской области, чтобы спросить: у вас есть жилье?

— У меня претензии не к государству конкретно. Когда они везут группу, они их привозят, размещают, селят. А те люди, которые едут сами, они вообще не знают, куда звонить! Но они ведь такие же беженцы. И что с ними делать, я не нашла ответов. Я не нашла ни на одном сайте список регионов, которые принимают. Хорошо, Москва не принимает беженцев, статус не дает, ничего не дает. Но ФМС Москвы — оно же может связаться тут же с ФМС Ульяновска? И сказать: «Вот у нас семья из четырех человек, мы их к вам отправляем». Так же можно? Куда деваться всем вот этим вот, неорганизованным? В Москве около 10 тысяч беженцев, и они не знают, куда идти!

В Ростове коллапс. В Пятигорске коллапс. Воронеж дал несколько пионерских лагерей. Тверь забрала 200 человек в пункт временного размещения. Подступает осень, и встает вопрос: где они будут жить? В какие школы

и детские сады пойдут?

***

— За день до моего отъезда самолеты по нашему району немножко постреляли. А потом, когда я границу пересек, то узнал, что бомбили уже из всех орудий.

Рабочее общежитие в Москве. Строительная компания отдала украинским беженцам половину этажа — восемь комнат. В каждую набилось восемь-девять человек, и каждая стала похожа на плацкартный вагон, застрявший вне времени и пространства.

— Семью я уже два месяца назад вывез в Россию. А сам не уезжал, работал на шахте. У меня стаж 15 лет. Через шесть лет уже бы на пенсию пошел.

Володя устроился работать комендантом прямо в этом общежитии, у него теперь своя комната. За его спиной карта Москвы. Он разворачивается к ней и жестами рисует на ней Донецк.

— Вот это граница моего района, — очерчивает он юго-запад. — А здесь, — водит рукой по юго-востоку, — аэропорт. И атаки пошли туда и сюда. Вначале на аэропорт, а потом на наш район. Потому что в нашем районе основные массы сил ДНР.

— А вы?

— Не, я не воевал.

В глубине общежития перекликаются женщины.

— Вова! — выныривает из коридора тип неунывающего активиста.

Таких, как Света, Бог забрасывает по одному в любой коллектив. Настань апокалипсис —

и там они сколотят профсоюз.

— Ты не хочешь на концерт в поддержку Донбасса? Я троих уже нашла, еще надо. Человек пять хотя бы!

— Не-е-е, — лениво улыбается он. — Вам терять же уже нечего. А я хочу вернуться.

— О, Вика! — переключается активистка на женщину, шагнувшую в фойе.

Муж Вики в ополчении Луганска. Ее мысли носятся по кругу. Вика даже не спрашивает, какой там концерт.

— Люди хотят немножко уже успокоиться, — объясняет комендант. — А их вызовут на сцену, там придется выступать. А потом покажут.

— Все порассыпались, никого не найду! — сердится Света.

— А засветишься раз по телевидению, — тише продолжает он, — второй, третий, и эта информация в Украине будет. А как потом воспримут там? «Почему вы не уехали в Украину, в другую часть, а поехали сюда?»

Света уехала из Донецка в начале июля. Вместе с ней дочь, которая чуть-чуть не успела закончить техникум. Хотели остаться в Воронеже, но ничего не вышло. И они решили, что легче уж в Москву.

— Я пыталась там найти работу. То разрешение подай, то документы, дайте то и это!

Я уехала! — тараторит Света.

— Разрешение на временное проживание?

— Не-е-ет! На работу!

— И что, дорого?

— Да нет! 2 тысячи в год, но надо побегать!

Я уже узнала, где и что. Будем бегать!

***

Мы поднимаемся на второй этаж общежития. Налево — комнаты, отданные беженцам, туалет и душ. Направо — общая кухня и продуктовый склад. Женщины проходят мимо нас по коридору, одна Вика останавливается в растерянности.

— Мы же взяли только самое необходимое, — опустевший взгляд. — Деньги, у нас нет денег. Все думают, что мы приезжаем с деньгами и можем тут строить, и квартиру снимать, и питаться.

— Ага! — поддакивает Света. — Если б нам дали статус!

— Поэтому мы сидим, ждем помощи какой-то, может, материальной. Дети поехали в миграционку, последние деньги вытащила им на проезд.

Вика из Луганска, с ней сын, дочь и будущий зять.

— Везде стопор стоит, чтобы устроиться на работу! — говорит Света. — Дайте документы, патент, разрешение на работу, что-нибудь еще!

А чтоб патент этот сделать, надо найти работу, чтобы было уже с чего платить этот патент!

— А кем вы там работали?

— Я портниха. Швея-портниха.

Я страшно радуюсь. Только вчера говорила со швейной фабрикой в подмосковных Озерах. Им как раз нужны портные и швеи-операционистки. Рассказываю Свете. Энтузиазм из ее голоса исчезает.

— Мне уже предлагали, но там как-то… неконкретно, — тянет она.

— Может, вам дать телефон фабрики?

— Фабрики? Что они там? Платья? — совсем не радуется она.

— Шьют трикотаж.

— Ну, давайте, — обиженно соглашается Света. — Но мне с жильем надо! Документы надо!

— Они дают жилье, обещают помочь с документами.

Молчание. Кто-то кашляет.

— Потому что я мыкаюсь-мыкаюсь, я уже честно не знаю, куда устроиться! — продолжает обижаться она. — Хотела горничной! Но там какой-то темный лес! Зарплата через два месяца!

— Нет, они дают жилье, дают зарплату.

— Если они мне зарплату в конце октября дадут, то, извините, мне такая работа не нужна! — протестует она. — Лучше горничной!

Постепенно вокруг нас собралась кучка скептических женщин.

— И что там на швейной фабрике? И платят сколько? — враждебно хмурятся женщины.

— Сказали, что нормально.

— Нормально — это как? — требуют они.

— Наверное, в среднем по рынку. Сами у них спросите.

— Таня, пошли кушать! — прекращает разговор одна.

— У нас тут один мужчина два месяца проработал и ничего не получил! — пресекает другая.

Я пишу им телефон и впихиваю в руки.

— Позвоните.

— Я уже звонила везде и всюду! — говорит пожилая женщина в черной майке и с такими же черными кругами вокруг глаз. — Меня никто не берет. Я вообще швея, но меня не возьмут из-за возраста. Я хочу уборщицей!

Напряжение спадает, женщины смеются и наперебой делятся обидами.

— А то я сегодня звонила-звонила. Только слышат, что с Украины: «Просьба не беспокоить!»

— А мне говорили: «Белорусы или россияне!»

— А мне сказали: «Зачем вы в Москву едете?! Россия большая, езжайте в другие регионы», — говорит почерневшая женщина.

— Да кому мы там нужны!

— Да мы и тут не нужны!

— Своей стране не нужны.

— Або и вам!

Объясняю им про фабрику еще раз. По кругу отвечаю на одни и те же вопросы: где жить, что есть, когда зарплата, сколько ехать от Москвы.

— По телевизору говорили, что нам помогут. А мы сидим здесь!

— И че мы сюда приехали, елки-палки! «Вы хочете в Москву...» Да мне Москва не нужна! Я написала во многие области, и вот вчера позвонил какой-то колбасный цех. 15 тысяч! Как прожить?

Кристина Щекланова, замруководителя Фонда землячества Донбасса по работе с беженцами, только что поселила семью в открывающийся хостел Арика Погосяна

***

Мы проходим в правую часть коридора, к продуктовому складу. Это узкая комната с проломом вместо окна. Комната закрывается на ключ, продукты выдают по ведомости. На длинных деревянных полках стоят коробки с крупами и печеньем, консервы, подсолнечное масло. Женщина в черном платье аккуратно заполняет список продуктов для волонтеров. «Хлеб», — пишет она, капает слезой на бумагу, утирает глаза тыльной стороной ладони и продолжает: «Вода». Строчка ползет вверх. Никто не спрашивает, почему она плачет. И так знают: дети с внуками остались там, где идет война.

— Мои дети тоже остались, — говорит Тося, немолодая женщина в широкой блузке с крупными цветами. — Ну, выедут они, а потом куда? А сюда ехать тоже... Куда им ехать? Непонят-

но. И везде бомбят! Перемирие делали три дня, потому что там дети погибли. Много детей погибло. Так все равно ж бахкали!

— Угу, — сдавленно поддакивает ей другая из коридора.

— Им по барабану! — поддакивает третья.

— Бахкают в пять вечера и всю ночь! — не может остановиться Тося. — Ходишь в туалет спать с матрасом. Дурдом!

— Это страшно! — соглашается молодая женщина. — Уши затыкаешь. Никто не поймет, если не побывает там!

— А детей вы не смогли уговорить поехать?

— Они взрослые, я им не указ! Сын в Днепропетровске, его это не касается. А дочь в Тошковке, с детьми. Вроде у них спокойно. Будут сидеть до последнего, пока у них бахкать не начнут.

— Вы все это рассказываете, а потом будут проблемы! — ругает ее молодая.

— У кого?

— Та-а-ам! У них! Будут проблемы! Этого делать не на-а-адо!

Проходя мимо, люди включаются в разговор с любого места. Тема пока еще одна,

и каждый день люди переживают ее заново, перекладывая осколки прошлого в своей груди. Но осколки не укладываются, а только ранят.

— У нас в Лисичанске вышла на улицу бабушка, так и полегла, — говорит женщина со слезами в голосе. — 82 года! Кому она помешала?!

— А я так поняла, шо ополченцы, шо Нацгвардия! Шо у тех мозгов нет, шо у тех! Нам, по-моему, и при той власти неплохо жилось!

— При какой?

— До Новороссии! Мы жили нормально! Ну, конечно, не барствовали. Но жили. А потом уже, конечно, стало плохо. Работы не стало.

— Вот где брать деньги? — спрашивает Люся, пожилая женщина в черной майке. — Вот где мне брать на жилье? Ну, продлю я регистрацию?

— А к вам приезжает кто-нибудь?

— А кто к нам должен приезжать?

— Чиновники какие-нибудь.

— Яки чиновники? Я вас умоляю! Я уже думаю, надо поехать в белорусское посольство, потому что тут уже ничего не будет!

— Люся, — строго укоряет ее молодая. — Мусор с избы не выносят. Ради бога!

Люся замолкает сразу же.

— Ладно, мы пойдем проветримся!

Хостел "Фантома", входящий в Лигу хостелов, принял семью беженцев раньше, чем открыл двери для всех желающих

***

Я иду по коридору в жилой блок. Двери комнат приоткрыты, и видно, что внутри совсем нет свободного места. Двухэтажные кровати, узкие проходы, под кроватями и рядом с ними все занято сумками. На спинках в несколько слоев висит одежда. В каждой комнате одинаковый сумрак. Я стучу

в последнюю дверь. Настороженные взгляды. Десятиметровая комната, три пары двухэтажных кроватей.

Здесь живут Вика с сыном, дочерью и зятем и еще одна семья, которая забрала их в Воронежской области и привезла сюда. Вика сидит на кровати слева от входа, руки безжизненно лежат на коленях, над ее головой нависла железная сетка верхней кровати, на душе камень — муж-ополченец.

— У меня карточки нет, чтоб позвонить в Украину. Поэтому если кто даст телефон, немножко позвоню, два слова сказал… что жив-здоров.

— А чем он занимался раньше?

— Работали мы вдвоем на железной дороге. Он и сейчас работает, но ушел в ополчение. Я его уговаривала: «Давай поедем вместе, я буду потом переживать». А он говорит:

«Я не могу бросить свой дом, и защищать кому-то надо будет». Обидно теперь, конечно: муж там, а я здесь.

Вика опускает глаза, разглядывает свои руки.

— Попервах вообще у меня апатия к жизни была, ко всему. Ничего не хотелось: ни стирать, ни кушать готовить. Чужой дом, все не мое. Мы сначала поехали в Белгородскую область, нас позвала кума. Говорит, есть дом, будете жить, работать. Да, конечно, люди приносили что-то покушать, но сколько ж они будут кормить. Домик старенький, все течет, воды нет, к соседям ходить уже неудобно было. Работы не найти. Статуса нам никакого не предлагали в паспортном столе. Сказали, работайте и все. А потом один товарищ говорит: «Что вы сидите на месте? Съездите в Воронеж, съездите еще куда-то». И мы поехали в Россошь, в администрацию.

Там их поселили в гостинице футболистов, кормили в кафе, а когда футбольная команда вернулась, стали готовить к переселению в палаточный лагерь.

— И опять же в паспортном столе нам сказали: «Берите разрешение на работу, идите работайте». Я говорю: «А я хотела бы получить статус беженца». А мне говорят: «Это необязательно». Но в Россоши нет работы. Если есть, то за 6-7 тысяч рублей, а квартиру снимать — 15 тысяч.

В Россоши Викина дочь узнала, что беременна. И тогда семья из Луганска, с которой они обедали за одним столом, позвала их с собой в Москву. Ввосьмером они погрузились в одну машину и приехали сюда.

Пожилой человек входит в комнату. Он похож на чиновника и даже здесь, в общежитии среди беженцев, сохраняет такой вид, будто пришел домой с работы. Снимает пиджак, расстегивает рубашку, достает брюки из шкафа и, не смущаясь, улыбается:

— Ничего, если я переоденусь?

За две недели в одной комнате две семьи уже привыкли к такой жизни.

— Мы старые, — говорит его жена Люда. — Нам уже ничего не нужно. Там осталась квартира трехкомнатная, ну и бог с ней. Сосед по площадке не уехал, мы переписываемся в интернете. Так и договорились: если вестей от него нет, значит, дома нашего больше нет.

Илья Андреевич и Людмила Сергеевна жили в Луганске, были хорошо устроены, имели связи. Но однажды она приготовила 20 литров бензина, велела мужу подогнать машину к подъезду, и они бежали из города. В комнате два ноутбука, по одному у каждой семьи. В одном играет пятилетний внук Люды и Ильи Андреевича. В другом Викин зять читает новости.

— Я слово в слово, — оживляется Илья Андреевич, — перескажу, что наш сосед написал. Вот слушай: «Сегодня было спокойно. Как было хорошо! Утром, суки, начали опять бомбить!» — он оживляется и похохатывает.

— А почему он не уехал?

— Им некуда, — вздыхает его жена. — Он молодой парень. И она молодая. А у них восемь лет девочке. И родственники все в Краснодоне, шахтеры. Вот они девочку эту отдали в деревню под Краснодоном, а сами остались. Им некуда.

— Но куда-то ведь уехать можно. Ведь там война.

Люда пожимает плечами.

Еще одно письмо от соседа. Пишет, что от девятиэтажки напротив осталась только половина. После обстрелов он ходит с телефоном и выкладывает видео в интернет. Недавно пришел во двор школы и увидел тело девушки. Снял и выложил.

— Ее порвало прямо на куски! — наперебой рассказывают они.

— Я могу показать! — кричит Илья Андреевич.

— Такого вы не видели! — кричит его жена.

— Вы будете в шоке! Он сам с мобилки снимал.

Я боюсь и не хочу смотреть это видео. Но они смотрят сами и показывают мне. Школа № 51. Выбитые окна, в стенах следы от снарядов. Тело девушки на крыльце. У нее нет головы. Ветер шевелит юбку. Я отворачиваюсь.

— Вот челюсть ее лежит!

Усилием воли я заставляю себя посмотреть в монитор. По бесформенной куче человеческой плоти ползает муха. Я вижу все, что они сказали. Часть человеческого лица.

— Вот бы весь мир это увидел!

— Это Луганск, о котором никто ничего не знает.

В пути им все время встречаются свои — на вокзалах, на перевалочных пунктах. Они выделяют их из толпы, будто улавливают радиомаяк. Мгновенно роднятся и разлетаются. Складывая друг друга в память, как в фотоальбом.

— А еще одну семью мы на север отправили! —

говорит жена Ильи Андреевича. — У них мама больная, 105 килограммов, не ходит после операции. И два сына по 25 лет. Им три билета надо было до Красноярска. Один сын пошел с протянутой рукой на железнодорожный вокзал, — ее голос истончается, в него пробиваются слезы. — Три паспорта поставил на обозрение, разрешения у милиции спросил: можно, я постою, попрошу деньги у людей? Они разрешили. Он встал. Поезда идут. И пришли те, кто в администрации на вокзале работает. Один говорит: «Я холостой!» — и 500 рублей дал. Из милиции пришли, кто там работал, тоже дали. И потом люди уже начали давать. В общем, они собрали на три билета. И сразу же в пять часов утра уехали. Их мама из Красноярска, говорит, все там знает. Теперь умрет на своей родине, на севере! И мы за них так рады!

Ребенок щебечет за компьютером: «Мы их всех убьем».

— Играет в войнушку?

— Нет, — вступает в разговор дочь Ильи Андреевича, которая до сих пор молчала. — Он маленький, ему пять с половиной, но он уже все знает, все пережил. Эльвин, с чем дядя стоял? Какое оружие у него было?

— «Каласников», РПГ… — по-детски мягко выговаривает Эльвин и пожимает голым плечиком. — И дробовик.

— Дробовик! Я упала! — вскрикивает бабушка. — Это кто так научил? Он сам! «Бабушка, посмотри, там снайпер вверху!»

— Снайпер — я уже знаю! — радостно подхватывает ребенок. — С обычной винтовкой!

Эльвин еще долго перечисляет все известные ему названия вооружения. Жена Ильи Андреевича вздыхает.

— Да, много чего пережили! Я уж смеюсь,

я не знаю, где красные, где белые. Мы там жили, внук спрашивает: «Бабушка, а солдаты какие, плохие или хорошие?» Как их называть? Потому что мы проезжали через блокпосты, а потом Порошенко по телевизору говорит: то сепаратисты, то титушки. Мне 62-й год, а я не знаю, шо это такое. Бандиты мы или не бандиты?

— Мы бедные граждане, — поправляет ее Илья Андреевич и выходит в коридор.

***

Таня, девушка со светлыми кудряшками, кладет голову на плечо своему жениху. Он воевал за ЛНР, но пока не признается в этом. Говорит, что работал в Луганске на заводе «Технотон». Завод тоже разбомбили.

— Вы военный?

— Был. Потом буду еще военный. Только Таню сейчас устрою тут.

— В украинской армии?

— Нет, в армии не служил, — уклоняется от ответа.

— 15 человек, все погибли, твои друзья… — говорит за него жена Ильи Андреевича.

Он молча вздыхает.

— Почему вы пошли воевать?

Он улыбается, недоверчиво глядя на меня.

— Ну, я свой дом защищаю. Вот и все. Обидно было за Одессу. Вообще изначально потому, что я против Америки, против НАТО, против Европы. А сейчас уже просто брат убивает брата. Ну, а шо поделать? — он смотрит с вызовом, немного исподлобья, а Таня с испугом, из-за его плеча. — Мы ж не церковнослужители, чтобы выходить к ним с Библией и говорить: «Опомнись, брат!» Ты просто пулю в лоб получишь. С наших колоколен это все не видно, это все Путин, Барак Обама, на уровне их министерств и секретных спецслужб.

— А простые люди страдают, — качает головой жена Ильи Андреевича. — А простые люди делают поступки, которые сами не понимают, ради чего и почему, — отрезает Алеша.

Илья Андреевич возвращается. Его жена смотрит в ноутбук, не выложил ли сосед новое видео. Вестей нет.

— Может, вам не смотреть так много видео оттуда?

—А я жду, — говорит она. — Когда мой дом рухнет. Мало ли шо, я не хочу здесь корни пускать.

— А сейчас что будете делать? Какой у вас план?

— У нас? — переспрашивает Илья Андреевич. — План Б. Жить.

Семья из Донецка, временно переселенная из непригодных для жилья условий. За есяц пребывания в хостеле родители должны найти работу и снять жилье

***

Звонят от доктора Лизы. Нужно помочь женщине из Донецка. Мать-одиночка, сыну четыре года, у него астма. Виктория вывезла из Донецка ребенка, больного астмой, в Севастополь, где их приютила женщина. По телефону Виктория рассказывает, что ходила в ФМС, но во временном разрешении на проживание ей отказали. Что хочет устроиться на работу няней. Что Никитке стало лучше у моря, он задышал. Она надеется, что в этом климате он перерастет болезнь.

— Пусть они на мою трудовую книжку посмотрят, я очень работящая! У нас донецкие работы не боятся!

Весь день в телефон стучится СМС, которое только вечером доходит целиком: «Сейчас мы голодные, 100 рублей осталось. Чем смо…» Сообщение обрывается.

Фонд землячества Донбасса отправляет Виктории деньги на первое время. Она плачет, благодарит. И среди длинного потока благодарностей замечает:

— Больно смотреть, как наши донецкие, как бомжи, ходят по Севастополю!

P. S.

Позвонила Виктория. Сын чуть не погиб во время приступа астмы. Врач сказал, в Крыму оставаться нельзя, не подходит климат, нужно ехать в Подмосковье. Они лежат в пульмонологии в Симферополе. Выписываться некуда.