Лотарингия, Эльзас, Валлония, Фландрия — теперь эти названия звучат, как имена овечек, которые мирно пасутся на цветущем европейском лугу. Между тем сегодняшние старики и старушки, живущие в самом сердце Европы, — лишь первое поколение без войны. Зажатый между Германией, Францией и Англией клочок земли всегда был ареной для конкуренции европейских держав. И Первая мировая война, во время которой здесь полегли миллионы солдат и мирных жителей, была на самом деле вовсе не первой. Здесь ее вообще называют «Великой войной» (Grand Guerre), в западном сознании она занимает гораздо большее место, нежели в нашем. Страх большой, бессмысленной и беспощадной драки на долгие годы стал главным инстинктом европейской политики, научил будущих граждан Евросоюза договороспособности и компромиссу. Спустя 100 лет, когда этот инстинкт снова стал изменять странам — участницам тех событий, наши корреспонденты Юлия Вишневецкая и Дмитрий Соколов-Митрич в рамках проекта «Репортеры вдоль границ» проехали на велосипедах тысячу километров от Страсбурга до Амстердама, чтобы собственными ушами услышать эхо той войны. В результате получилось нечто вроде совместной френд-ленты — живых и мертвых

ДО ВОЙНЫ

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

Европейский суд по правам человека как будто специально разместили в регионе, где эти права нарушались особенно часто. Страсбург — столица французской провинции Эльзас. На протяжении трех с половиной веков Эльзас был постоянным предметом раздоров между Францией и Германией. Этнически местные жители ближе к немцам, но большую часть своей истории эти территории находились в составе Франции. Сельские жители старшего поколения здесь еще говорят на эльзасском языке (диалект немецкого), но подавляющее большинство общается на французском суржике, в котором, например, слова могут не иметь фиксированного ударения на последний слог.

Эльзас. 100 лет после войны

Впрочем, за последний век местное население и само запуталось в своей национальной идентификации. По дороге мы заехали в город Ширмек, где расположен мемориал, посвященный трагической истории этих мест. Экспозиция изобилует пропагандистскими карикатурами, которые наглядно демонстрируют краткое содержание местной политической истории ХХ века: то галльский петух дает пинка немецкому орлу, то, наоборот, немецкий орел своим железным клювом выпроваживает за шкирку расфуфыренного французского петуха в направлении Парижа.

— Наши бабушки и дедушки за свою жизнь успели сменить гражданство четыре раза, оставаясь при этом в своих домах и на своей земле, — рассказывает Мария Пек, сотрудник Мемориала в Ширмеке. — До 1871 года более двух веков мы были в составе Франции. Но в результате Франко-Прусской войны наша провинция отошла Германии. В 1918-м Германия проиграла войну и по условиям Версальского мира наши предки опять стали французами. Но в 1940-м пришел Гитлер и снова аннексировал эти территории. А через четыре года немцы были вынуждены отступить и мы опять оказались в составе Франции. Сопровождалось все это репрессиями — причем как с одной стороны, так и с другой. Вот, например, фотографии немцев, в 1918-м по требованию французских властей они были вынуждены покинуть Эльзас в 24 часа — их были многие тысячи. А вот макет вагона — в таких Франция в 1940-м срочно эвакуировала французских патриотов, которым при Гитлере грозила расправа. У нас тут неподалеку в Штрутхофе, кстати, находился концлагерь — один из крупнейших на территории Франции. У моего деда было три брата: одному пришлось воевать за немцев и он погиб на восточном фронте, другому — за французов и он погиб где-то в Бельгии, третий просто откосил и прятался в подвале. Его бы, конечно, нашли и отправили в этот концлагерь, но тут кончилась война, и он выжил.

Мемориал расположен на высоком холме, на который ведет извилистая пешеходная дорожка. На каждом повороте — напоминание об очередной трагедии, случившейся в этих местах. Наверху смотровая площадка с инсталляцией: горы потрепанных чемоданов, саквояжей и мешков — памятник вынужденным эмигрантам. И тут же по полу ползет линия-таймлайн с хронологией становления Евросоюза. Чем ближе к сегодняшнему дню, тем яснее мораль: вот видите, как хорошо, что у нас теперь есть единая Европа! Мы усвоили уроки прошлого, мы больше никогда так не будем, мы теперь хорошие ребята, которые живут дружно!

Следующая точка на маршруте — город Саверн. В центре города — памятник скорбящей матери с убитым мужчиной на руках.

Немецкий лейтенант барон фон Форстнер — своим солдатам в эльзасском городе Саверн (Цаберн):

— Если на вас нападут местные, применяйте оружие. Если же при этом кто-то из вас заколет одного из вакес, тот получит от меня 10 марок.

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

1913 год, Эльзас уже 43 года принадлежит Германии, местное население от этого не в восторге. Слово «вакес» произошло от латинского vagus — бродячий, блуждающий. Сначала немцы использовали его для обозначения бродяг и бездельников всех сортов. Но во время франко-прусской войны 1870 года это слово стало употребляться для пренебрежительного обозначения жителей Эльзаса. Эльзасцы на это очень обижались, примерно как в Донецке обижаются на «ватников», и в ответ называли немцев «бош» (что-то вроде «чурки», словом boche тогда обозначали деревянный шар для игры в кегли).

На воинских кладбищах Лотарингии много мусульманских могил — это солдаты из Сенегала, которые воевали за Францию

Часть солдат, которым барон Форстнер отдал такой приказ, были эльзасцами, местными рекрутами. Они обиделись на «вакес» и пожаловались в газеты. Начался скандал, 19-летнего Форстнера арестовали на шесть суток. По окончании срока лейтенант стал появляться в городе в сопровождении охраны из четырех вооруженных солдат — даже во время прогулки в магазин за сигаретами. Это еще больше возмутило местных жителей. Через месяц недовольные эльзасцы собрались у немецких казарм — их жестоко разогнали. Затем солдаты обыскали и разгромили редакцию местной газеты, напечатавшей материалы о «деле Форстнера». Немецкое руководство установило в городе военное положение.

Еще через месяц барон фон Форстнер опять отличился — ранил саблей полупарализованного сапожника, который смеялся во время солдатских учений. Форстнер, видимо, решил, что сапожник смеялся над ним. Барона вновь арестовали, но потом отпустили под предлогом того, что он «защищал себя». Все это в итоге вызвало бурные дискуссии в Рейхстаге, волну протестов по всей Германии, вотум недоверия правительству и политический кризис. Когда через год началась «Великая война», эльзасцы и лотарингцы поначалу отказывались воевать в немецкой армии, их девизом была фраза «Без нас».

Плакат в Эльзасе времен немецкой оккупации 1940-х: «Мец — старый немецкий солдатский город»

Трауготт фон Ягов, глава берлинской полиции в письме газете Neue Preußische Zeitung:

«Когда наши офицеры, находящиеся на вражеской территории, подвергаются опасности custodia inhonesta (незаслуженного наказания), из-за того что дают возможность солдатам исполнять свой долг перед кайзером, становится стыдно за эту благородную профессию».

Кайзер Вильгельм II, 2 декабря 1913 года:

— Цабернская история взрывоопасна — это признак того, с каким мастерством французские агитаторы неприкрыто действовали под носом у наших гражданских ведомств в некогда немецком городе.

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

Штурмуем затяжной, но очень живописный перевал, во время скоростного спуска попадаем под дождь и мокрые останавливаемся на ночевку в кемпинге неподалеку от поселка с красноречивым названием Большой солдат. Это уже Лотарингия — французская провинция примерно с той же исторической кармой, что и Эльзас: этнические немцы, окультуренные французами, вечно между берлинским молотом и парижской наковальней.

Утром нас будит галдеж немецких подростков из соседнего отельчика. Подростки увлечены игрой в Оборотня — местная версия нашей Мафии. Всю дорогу до Сарбура обсуждаем с Вишневецкой особенности образа зла в европейском сознании и подсознании.

— Вот согласись, Юля, Мафия звучит все-таки более гуманно, нежели Оборотень. Мафия — они, конечно, злодеи, но все-таки люди, а оборотни — что-то совсем уж демонизированное.

— Да, демонизированное.

— Мафию можно перевоспитать, а оборотня только убить.

— Да, только убить.

— Вот почему европейцы так любят обличать зло во всяких монстров, орков и прочих крокозяблов?! У нас даже Бармалей — это человек, которого Айболит перевоспитывает. А у них все просто: мы хорошие парни, а вот оборотень, убей его!

— Да ладно, не гони на европейцев, они хорошие.

Проезжаем указатель на Верден.

Город Саверн в Эльзасе. Памятник скорбящей матери

ВЕРДЕН

Маршал Анри Филипп Петен, — телеграмма главнокомандующему генералу Жозефу Жоффру, 12 апреля 1916 года:

«Посылка новых соединений необходима… Я настойчиво прошу, чтобы эти новые части были отобраны из числа тех, которые никогда не появлялись на Верденском фронте. Сила и продолжительность бомбардировки, трудность связи и снабжения, размеры понесенных потерь — все это достаточно для того, чтобы объяснить быструю изнашиваемость войск, привлекаемых для вторичного пребывания на столь тяжелом фронте».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

«Верденская мясорубка» — это местный Сталинград, гордость французского народа и одна из самых бессмысленных битв в истории. Почти весь 1916 год, с февраля по декабрь, немцы и французы сражались за полоску земли шириной в 10 километров. Сначала выигрывали немцы, потом французы получили подкрепление и отодвинули немцев на прежние позиции. Вот, собственно, и все. Немцы и французы занимались этим почти весь 1916 год — с февраля по декабрь — и потеряли в общей сложности около миллиона человек, из них 430 тысяч убитыми.

Никакого тактического и стратегического результата сражение не принесло.

Страшный суд на картине одного из эпигонов Босха в музее города Брюгге

Сообщение, доставленное почтовым голубем:

«Мы все еще держимся, однако подвергаемся весьма опасной атаке газами и дымами. Необходимо в срочном порядке нас освободить. Прикажите установить с нами оптическую связь через Сувиль, который не отвечает на наши вызовы… Это наш последний голубь».

Оптическая связь:

— Противник в западной части форта создает минную камеру с целью взорвать своды форта. Быстро откройте артиллерийский огонь.

— Не слышим вашей артиллерии. Атакованы газами и горящей жидкостью. Находимся на пределе сил.

— Необходимо, чтобы я был освобожден в эту же ночь и чтобы немедленно прибыли запасы воды. Я дошел до предела моих сил. Солдаты и унтерофицеры, несмотря ни на что, выполнили свой долг до конца.

— Наступайте, прежде чем мы окончательно не погибли. Да здравствует Франция!

— Не покидайте…

Пауль Бенике, студент богословского факультета, погиб 12 октября 1918 года в Вердене.

«Верден, страшное слово! Бесконечное число людей, молодых и полных надежд, расстались здесь с жизнью, части их тел гниют теперь где угодно, между траншеями, в братских могилах, на кладбищах… Взглянув вокруг, хочется содрогнуться — все вокруг смерть усеяла костями. Линия фронта колеблется, сегодня враг возьмет верх, завтра — мы, но где-нибудь все время идет отчаянная, безнадежная битва. Те, кто еще вчера радовался теплому солнцу, сегодня лишь стонут и мычат. В прошлом остались мечты о мире и доме, человек превратился в червя и ищет себе дыру поглубже. Поля сражений, на которых нет ничего, кроме удушающего вихря газа вперемешку с землей, комьями глины, лохмотьями, — вот что такое Верден».

Надпись на почтовой открытке с изображением падающего солдата:

Слышу, пуля просвистела

Для меня иль для тебя?

Одного она сразила

Сразу в землю уложила.

Глория, Глория, Глория Виктория.

Ефрейтор Карл Фриц пишет родителям из Вердена, 1916 год:

«Три дня мы лежали в воронках от гранат, глядя смерти в глаза и ожидая ее в любой момент. Ни капли воды и отвратительный трупный смрад. Одна граната забрасывает мертвого землей, другая вновь извлекает наружу. Когда пытаешься окопаться, сразу натыкаешься на чье-то тело. Нас было несколько человек, но молился каждый сам по себе. Самое страшное — это подниматься и продвигаться под заградительным огнем».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Во Франции «потерянное поколение», пережившее Первую мировую, называют Guelle Cassee — «разбитая морда». Употребляли это словосочетание и фигурально, и реально. Фотографии разбитых «Великой войной» морд точно заняли бы первое место на World Press Photo, но слабонервным их лучше не видеть. А в послевоенной Франции, похоже, никто не удивлялся, встретив на улице человека, у которого полностью отсутствовала такая часть тела, как лицо.

Письмо солдата Фидлера:

«Трупы лежат в воронках, мы их отодвигаем в сторону и пьем воду. Раньше я бы никогда на это не решился. К тому же непрекращающийся дождь. Если ты не на посту, ты лежишь в своей яме, мокнешь, одежда высыхает прямо на теле и промокает вновь. А ночью становится холодно. Все это делает жизнь здесь очень тяжелой.

…Я нашел своих товарищей, и, обрадовавшись, прыгнул к ним внутрь. Наконец-то можно вздохнуть. Но то, что было потом, это ад. Мы лежали в окопе, тесно прижавшись друг к другу, держа ранцы над головой. Вокруг нас со всех сторон шипели французские гранаты. Многие падали, раненные или контуженные. Каждое мгновение кто-то вскрикивал. Треск, крик, стоны — ужасно. И при каждом новом взрыве каждый думал: теперь моя очередь. Так мы лежали целую ночь и целый день…

Наутро 20 мая я огляделся... Одна воронка на другой. Зеленая трава исчезла. Исчезла роща, которая была здесь, только земля и камни, яма за ямой».

Марк — хозяин кафе во французском городе Сарбур

ЭРОТИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Эрвин Блуменфельд, бухгалтер публичного дома для немецких военнослужащих во французском городе Валансьен в 1917 году.

«Теперь я служу отечеству в должности бухгалтера в Доме удовольствия для военнослужащих. Кроме меня в доме работают 18 дам, 6 из них только для господ офицеров, от колесного мастера до высших чинов. Если для солдатских девушек дневной минимум составляет 30 человек в день, то каждая из офицерских дам ограничивается 25-ю. В моей учетной книге каждый, так сказать, свершившийся факт помечен специальным номером, обозначено имя и номер девушки, номер комнаты, а также точное время начала и окончания процесса. За этим следует сумма вознаграждения, четыре марки: одна марка для девушки, еще одна для владелицы дома, а две марки (красными чернилами!) — в Красный Крест, который взял на себя медицинскую и моральную ответственность за это военное учреждение».

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

В симпатичном городе Сарбуре знакомимся с Марком — владельцем кафе на центральной площади. Точнее, это он знакомится с нами: услышав русскую речь, спешит сообщить, что у него жена русская, из Абакана, зовут Тамара, преподает в консерватории. А сам он всю жизнь проработал дальнобойщиком, исколесил не только всю Европу, но и бывшие советские республики, вплоть до Казахстана.

— Что? Вы хотите мохито? У нас нет мохито, но я сейчас принесу из соседнего бара.

Официантку в заведении Марка зовут Ева, ей лет 40, на одной руке у нее вытатуировано ее собственное имя, на другой — имя ее бойфренда. Ева все время ругается, очень хочет спать, но клинически добрая тетка. Просто работать за свои 2,5 тысячи евро ей приходится, по собственному признанию, 390 часов в месяц, с 10 утра до 3 часов ночи почти каждый день.

— Что? Где находится ближайший магазин? Вы сами не найдете, давайте я вас отвезу на своей машине.

Наполовину русский сын Марка служит во Французском легионе, из одной горячей точки ныряет в другую: Афганистан, Ирак, Залив, Мали. Полгода миссия, потом четыре месяца отпуск.

— Сейчас он на Корсике, — стоически улыбается Марк. — Государство все ему оплачивает — вплоть до баров и проституток. Я, честно говоря, никогда не одобрял его выбор. Не понимаю, почему французы должны убивать и умирать в каких-то чужих уголках планеты: это их проблемы, пусть сами разбираются. Но сыну такая жизнь нравится, ничего тут не поделаешь. Просто нравится.

ПОЗИЦИОННАЯ ВОЙНА

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Это отличительная особенность Первой мировой. Больше нет никакого «Ура! В атаку!», нет никакого личного героизма, боевого духа, вообще никакого «Ура!». Главное — это окопы и траншеи. Нужно зарыться в них и сидеть тихо, ждать, пока тебя убьют. Или не убьют — это вопрос статистики.

Лев Троцкий, работая военным репортером на Западном фронте, написал на эту тему специальный очерк под названием «Траншея», опубликован в газете «Киевская мысль» 22 марта 1915 года:

«Траншея тянется от Дюнкирхена до Бельфора. Она проползает по дюнам Фландрии, чернеющей полосой вьется по меловым пространствам Шампани, змеится в сосновых лесах Вогезов — линией в 800 километров. В этой щели скрывается французская армия, делающая усилия, чтобы устоять на месте. Французская траншея — не временный окоп, какие возводились не раз в разных местах и в разные моменты борьбы. Это решающая межа, малейшее передвижение которой в ту или другую сторону оплачивается неисчислимыми жертвами… В черных норах сидят, спят, едят, перевязывают раны, умирают… Траншейная война есть прежде всего кровавая игра в прятки. Война кротов, столь противная «галльскому темпераменту»… Враги-соседи живут одной жизнью, переживают общие события и одни и те же чувства. Неприятель приспособляется к той же глине или к тому же песку, страдает от того же дождя, задыхается от той же жары и вдыхает тот же запах трупа, разлагающегося посредине, между обоими рвами».

Эрнст Юнгер, «В стальных грозах» — мемуары немецкого пехотинца, книга опубликована в 1920 году:

«Вдруг раздался выстрел, и один из наших людей свалился мертвым в грязь, после чего обе партии <парламентеров>, точно кроты, исчезли в своих траншеях. Я отправился в ту часть нашей позиции, которая находилась напротив английского подкопа, и прокричал, что хочу говорить с офицером… Мы вели переговоры сперва на английском, потом более бегло на французском, солдаты вокруг внимательно нас слушали. Я упрекнул офицера в коварстве, с каким был убит наш человек, на что он ответил, что выстрел был произведен не из его, а из соседней роты. «Il у a cochons aussi chez vous!» («Среди вас тоже есть свиньи!»), — сказал он, и как раз в это время пули, посланные из соседнего с нами участка, пролетели совсем близко от его головы, на что я незамедлительно принял меры, исчезнув в укрытии. Но мы еще долго разговаривали в той манере, которую можно было бы назвать спортсменской вежливостью, и в заключение вполне могли бы обменяться подарком на память.

Чтобы расставить все точки над «i», мы торжественно объявили продолжение войны по истечении трех минут после окончания переговоров, и после его «Guten Abend!» и моего «Аu revoir!» я, несмотря на сожаление моих людей, дал залп по заградительному щиту, за которым укрывался англичанин, после чего сразу последовал ответный удар, чуть не выбивший у меня из рук винтовку.

...В некоторых местах позиции, например у взрывных камер, посты расположены не далее чем в тридцати метрах друг от друга. Иногда здесь завязываются личные знакомства; Фрица, Вильгельма или Томми узнаешь по его манере кашлять, свистеть или петь. То и дело слышатся короткие оклики, не лишенные грубоватого юмора: «Эй, Томми, ты еще здесь?» — «Да!» — «Спрячь голову, приятель, стреляю!»

Троцкий цитирует письмо русского добровольца, воюющего на стороне французов:

«10 июня у нас затопило дождем траншеи. Залило все землянки; в самой траншее воды было по пояс, а в более низких местах — по горло. Людей вымыло на насыпь. У немцев та же история. Как бы в молчаливом соглашении ни те ни другие не считали возможным открыть пальбу по удобным мишеням… Все, что только можно было, пустили в дело для выкачивания воды. Мармиты, ведра сослужили свою службу. Составили цепь и начали на виду у немцев работу. Вода не убывает. Ищем причину. Оказывается, что выброшенная вода возвращается через кротовые норы в траншею. Наконец, наладили, воду выкачали, вернулись на места, и — перестрелка возобновилась…»

Эрнст Юнгер, «В стальных грозах»:

«Вообще у проволочных заграждений в эти дни царила оживленная деятельность, не лишенная доли мрачного юмора. Так, один из наших патрульных был подстрелен своими же людьми — он заикался и не смог сразу произнести пароль. Другой, пропраздновав до полуночи на кухне в Монши, перелез через заграждение и открыл огонь против своей же собственной линии. Когда он отстрелялся, его втащили внутрь траншеи и надлежащим образом избили».

Троцкий:

«Смена в траншеях обычно совершается ночью. Свежие войска иногда только наутро имеют возможность убедиться, как близки они от неприятеля и какой опасности подвергались на пути в траншею. Они сами изумлены, как удалось им избежать в этих условиях смерти, и задним числом испытывают острый прилив страха. Солдаты сразу преисполняются благодарностью по отношению к защитнице-пещере, наблюдая пули, которые бьются в парапет или свистят над их головами. Инстинкт самосохранения на первых порах совершенно подавляет другие, подчиненные, жизненные инстинкты, в том числе потребность в комфорте. Если для сторонних посетителей жизнь в траншее представляется совершенно чудовищной, то в глазах солдата траншея возмещает все свои мрачные стороны тем, что дает ему надежное убежище».

Юнгер:

«Крыс мы истребляем мощными капканами. Животные, однако, столь сильны, что с великим шумом пытаются высвободиться из металла. Тогда мы кидаемся из блиндажей, устраивая им каюк с помощью дубины. Мы изобрели своего рода охоту даже на пришедших поживиться нашим хлебом мышей: она состоит в том, что в винтовку закладывается выпотрошенный патрон с бумажной пулей».

Троцкий:

«Как бы для того чтобы придать падению человечества наиболее унизительный характер, война, та самая, которая пользуется последним завоеванием гордой техники, крыльями авиации, загнала человека в траншею, в грязную земляную пещеру, в клоаку, где разъедаемый паразитами царь природы, лежа на собственных отбросах, подстерегает в щель другого покрытого вшами троглодита, а газеты и политики на разных языках говорят обоим, что в этом именно и состоит сейчас служение культуре».

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

На выезде из Сарбура — огромное воинское кладбище, на котором лежат солдаты Первой мировой. Одинаковые белые кресты — до самого горизонта. Фамилии французские и мусульманские — это солдаты, призванные из Сенегала, на тот момент французской колонии.

Прямо возле центрального входа у Вишневецкой на велосипеде рвется цепь. Сидим, скорбим — и по павшим воинам, и по поводу собственной беспечности: запасной цепи у нас нет. Но чудеса случаются. У ворот вдруг тормозит микроавтобус, оттуда выходят двое здоровых французских мужиков, одного взгляда на которых достаточно, чтобы понять — у них руки растут откуда надо.

Выясняется, что кладбищенская сторожка — по совместительству слесарная мастерская. Наших спасителей зовут Жеральд Манье и Жан Мишель Кале. Они тут работают всю жизнь и даже числятся военнослужащими, поскольку кладбище принадлежит армии.

— Это самое большое воинское кладбище во Франции, — не без гордости говорит Жан Мишель. — Надеюсь, на нашей земле больше никогда не будет событий, благодаря которым этот рекорд может быть побит.

Жеральд за пять минут ремонтирует нам цепь, но предупреждает, что поменять ее следовало еще лет пять назад. На все вопросы о высоком отвечает с пролетарской иронией и прямотой.

— У вас кто-нибудь погиб на той войне?

— Девушка, купите новую цепь, эта не доедет даже до Меца, — улыбка до ушей.

— А что вы хотели бы сказать народам России и Украины?

— Новую цепь! Купите себе новую цепь.

Бернардет Луп из валлонского городка Марбехан

О СОСЛАГАТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ В ИСТОРИИ

Английский военный Генри Тэнди, кавалер Креста Виктории, 1940 год:

«Я не хотел стрелять в раненого. Но если бы я знал, кем он потом станет… Я бы отдал 10 лет жизни за то, чтобы на те пять минут обрести дар ясновидения».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

28 сентября 1918 года в битве при Маркуэне (Франция) сержант Генри Тэнди увидел раненого немецкого солдата, который пытался покинуть поле боя. Их взгляды встретились. Солдат был так измотан, что даже не попытался поднять винтовку. Тенди пожалел его и не стал стрелять. Немец благодарно кивнул и побрел к своим. Этим немцем был Адольф Гитлер. Спустя 22 года он узнал своего спасителя и поблагодарил его.

ЕЩЕ ОДНО ЭРОТИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Поэт Ханс Лайп, апрель 1915 года:

Если я в окопе от страха не умру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

Мы будем вновь

Крутить любовь,

Моя Лили Марлен,

Моя Лили Марлен

(Вольный перевод Иосифа Бродского)

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Главная лирическая песня «немецкой военщины» у всех ассоциируется с газовыми камерами, а между тем эти стихи были написаны не во Вторую, а в Первую мировую. Автор — Ханс Лайп, учитель, сын портового рабочего, впоследствии поэт и художник. Стихотворение он сочинил, стоя на часах в Берлине перед отправкой на Восточный фронт. Имя Лили Марлен — это поэтический компромисс. У молодого солдата было две знакомых девушки: дочь бакалейщика Лили и медсестра Марлен. Чтобы никого не обидеть, автор их объединил.

Плакат в Эльзасе времен французского освобождения от нацистов: «А теперь прочь отсюда!»

БЕЛЬГИЯ

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

На французско-бельгийской границе нет абсолютно никакой отметки — даже дохлого столбика. Но понять, что ты теперь в Бельгии, можно по нескольким безотказным приметам.

1. Дисциплинированные немецкие и даже французские собаки смотрят на проезжающего велосипедиста со злобной тоской, однако держат себя в лапах крепко. Бельгийские же еще метров за двести оглашают округу радостным лаем, краткое содержание которого можно перевести так: «У нас в стране очень хреновая система собаководства!» Когда через неделю собаки вокруг нас снова замолчали, мы поняли, что въехали в Нидерланды.

2. Дороги в Бельгии, конечно, получше, чем на постсоветских просторах, но ненамного. А второстепенные трассы так и вовсе полностью отвечают нашим стандартам: трещины, колдобины, полустертая дорожная разметка и показывающие куда попало указатели.

3. В ближайшем же деревенском кабаке атмосфера советской бакалеи: крик, хохот, стариковский флирт. Бельгия вообще очень похожа на нашу далекую родину. Повсюду милые сердцу признаки раздолбайства и головотяпства.

— Бельгийцы — известные анархисты! — поделился с нами впечатлениями немецкий турист, с которым мы зацепились языками в очередном кемпинге. — У них еще 30 лет назад даже водительских прав не было. Они считают, что чиновники — это дармоеды. Чем меньше власти, тем лучше.

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Несчастная страна — она вообще была нужна немцам только для того, чтобы быстро пройти во Францию. Почему-то бельгийцы решили их не пускать — и влипли по полной программе.

Эрнст Юнгер, «В стальных грозах»:

«Проходя по улицам города, я с удовольствием изучал уютные названия многочисленных трактирчиков, свидетельствующих о поистине фламандской домовитости. Кого не притягивали вывески с такими названиями, как De Zalm (лосось), De Reeper (цапля), De Nieuwe Trompette, De drie Koningen или Den Olifant. Сочный и неиспорченный язык, которым тебя встречают, говоря при этом доверительное «ты», уже создает уютную обстановку. Да поможет Бог этой великолепной стране, так часто служившей ареной военных действий, излечиться и от нынешних ран, возродясь в своем былом естестве!

...Вечером город снова бомбили. Я спустился в подвал, где женщины, дрожа от страха, забились в угол, и зажег карманный фонарик, чтобы успокоить плакавшую малышку, так как взрыв загасил свет. Здесь у меня снова была возможность убедиться в том, до чего же крепко человек срастается с родной почвой. Несмотря на сильнейший страх перед опасностью, обе женщины цеплялись за тот клочок земли, который каждое мгновение мог стать их могилой».

Лев Троцкий, репортаж «Седьмой пехотный» в бельгийской эпопее», опубликован в газете «Киевская мысль» 16 марта 1915 года:

«Бельгия почувствовала себя, как рыбачья лодка, попавшая между двух дредноутов, сближающихся для смертельного боя. Все вопросы мировой политики сразу встали перед бельгийцами, так как все они касались судеб их страны. Можно ли было пропустить немцев через Бельгию? Этой мысли никто не допускал, кроме небольших коммерческих и промышленных кругов, непосредственно зависящих от немецкого капитала. Для крестьянства, для мелких буржуа вопрос был совершенно ясен: немцев нельзя пускать. Не потому, конечно, что это запрещено международным трактатом, а потому, что немецкая армия, войдя в Бельгию, вряд ли захочет уходить из нее. Кроме того, армия попутно заберет и перепортит все, что окажется на ее пути. Необходимо сопротивляться. Надеялись почти исключительно на Францию и искренне верили, что вопрос о судьбе Бельгии будет разрешен оружием в две-три недели.

...Команда ведется на французском языке, а фламандские крестьяне в подавляющем большинстве не понимают другого языка, кроме своего диалекта. Скомандовав, офицер обычно кричит: «Traduisez!» («Перевести!»). Кто-нибудь из унтеров-фламандцев переводит. Тревога и общая опасность тесно сблизили во время походов фламандцев с валлонами — и те и другие почувствовали себя бельгийцами tout court (просто бельгийцами).

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

Бельгию часто сравнивают с Украиной. Бельгия состоит из двух половин: Валлония (французский язык) и Фландрия (нидерландский язык). Объединились они в одно государство лишь в первой половине XIX века. Во многом это произошло в результате компромисса между постоянно воюющими за эти территории державами — по такому случаю вспомнили даже кельтское племя белгов, уничтоженных еще римлянами бог знает когда.

В экономическом плане лет 50 назад Валлония и Фландрия отличались друг от друга примерно так же, как Донбасс и Галичина. Валлония была очень развита в смысле угледобычи и металлургии, а Фландрия оставалась территорией преимущественно сельскохозяйственной. В то время валлонцы постоянно упрекали фламандцев в дармоедстве и призывали прекратить кормить эту деревенщину, вплоть до раздела государства. Потом шахты позакрывались, металлургия просела, зато Фландрия поднялась на хайтеке и умной экономике. И теперь фламандцы постоянно бурчат, что, мол, хватит кормить этих валлонских «ватников» и почему вообще наш общий Брюссель донельзя офранцужен, пора завязывать с этой несправедливостью. Государство Бельгия постоянно находится на грани распада, тему отделения Фландрии от Валлонии в очередной раз будут обсуждать в парламенте этой осенью, и если что и цементирует страну, так это отсутствие заинтересованных в этом супердержав, природная беспечность бельгийцев, а также тот удивительный факт, что именно здесь было решено устроить гнездо евробюрократии (опять же из соображений компромисса между более сильными европейскими претендентами).

— Плохо мы живем, плохо, — прямо совсем по-нашему стонет валлонская старушка Бернадет Луп из маленького городка Марбехан, который мы заметили только потому, что остановились здесь купить воды. — Молодежь совсем от рук отбилась, в церковь не ходит, наркоманов много, безработных. Фламандцы снова отделяться вздумали, забыли, видать, как мы их когда-то кормили, вкалывали здесь на шахтах и домнах.

Немцы снова понаехали в Эльзас. Французская карикатура

Троцкий:

«Де-Беер почувствовал, что бежать дальше низом берега значит неминуемо погибнуть. В два прыжка он оказался наверху, на открытом месте, на шоссе и прямо под неприятельскими пулями побежал к мостку. Кто-то набежал на него сзади, ткнул в плечо, и Де-Беер с размаху упал на шоссе. Один ремень на его ранце лопнул, очки описали в воздухе дугу и разбились о шоссе. Поднимаясь, Де-Беер сбросил со спины ранец и, не выпуская винтовки из рук, побежал дальше без очков. Все предметы расплывались в его близоруких глазах. Кто-то бежал ему наперерез. Вззз... вззз..., но «немцы плохие стрелки». Де-Беер ни на секунду не терял из виду цели. Как хорошо он запомнил эти мгновенья! Вот он на мосту, на самом опасном месте, на виду у немцев. Святая статистика, выручай! Статистика выручила».

Эрнст Юнгер:

«Доложив о выполнении задания, у самого перевязочного пункта я столкнулся с носилками, на которых лежали два тяжелораненых офицера — мои приятели. Одним из них оказался лейтенант Цюрн, — два дня тому назад мы весело его чествовали. И вот он лежал, наполовину раздетый, с тем изжелта восковым цветом лица, являющимся верным признаком смерти, на вырванной из петель двери и остекленело смотрел на меня, когда я подошел пожать ему руку. У другого, лейтенанта Хаверкампа, осколком были раздроблены кости на руках и ногах, так что ему, наверно, предстояла их ампутация. С мертвенно бледным и окаменевшим лицом он лежал на своих носилках и курил одну сигарету за другой, — носильщики по его просьбе зажигали и вставляли их ему в рот.

В эти дни мы снова отметили ужасающие потери среди молодых офицеров. Эта вторая битва во Фландрии была однообразной; она шла в вязкой, болотистой местности, но предъявила нам большой счет».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Французское слово suvenir, которое по-русски звучит мирно и куртуазно, здесь — постоянный спутник воинских кладбищ и маленьких деревенских памятных обелисков с именами и фамилиями павших, прямо как в наших селах. Вот еще одно массовое захоронение, на этот раз совместное, французско-немецкое. Разница между бывшими врагами теперь лишь та, что у французов кресты белые и деревянные, а у немцев — серые и каменные. У входа знакомлюсь с пожилой парой — голландский пастор и его жена. Они тоже приехали на велосипедах и тоже фотографируют могилы. Узнав, кто мы и откуда, говорят:

— Да, расскажите там про Первую мировую. Какой ужас, человечество ничему не учится…

Дальше начинается стандартный, как «хау ду ю ду», разговор про то, что Путин должен оказать влияние на сепаратистов. Мне не очень хочется обсуждать этот безусловно интересный вопрос на могилах Западного фронта, и я пытаюсь сменить тему:

— А ведь Бельгия — она тоже в каком-то смысле как Украина! Ведь на ее территории живут народы даже более разные, чем западные и восточные украинцы. Вот как они вместе уживаются?

— Да не очень хорошо, честно говоря. Мне кажется, бельгийцы недостаточно уважают своего короля. Они должны взять пример с нас, голландцев. Мы очень гордимся своей королевской династией. Это то, что стоит выше всех противоречий — национальных, политических, экономических. Наш Виллем-Александр — это безусловная ценность, которая объединяет все наши нидерландские провинции, тоже очень разные. Бельгийцам есть чему у нас поучиться.

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

В Брюсселе полдня ищем Европарламент. Сначала находим парламент Бельгии и спрашиваем дорогу у охранника. Тот почему-то очень сильно удивляется, связывается по рации с начальством, долго обсуждает этот вопрос и потом посылает нас по маршруту, запомнить который невозможно. Примерно так же поступают все последующие охранники. По ходу движения у нас возникает фантастическая версия, что никакого Европарламента и прочих европейских органов власти в Брюсселе не существует, а вся телекартинка важных и серьезных заседаний делается в Голливуде. На протяжении последующего пути в Амстердам пытаемся шутить на эту тему со случайными знакомыми туземцами и туристами. Выясняется, что шутка наша с длинной бородой — европейцы уже давно точно так же прикалываются, когда хотят подчеркнуть оторванность брюссельской евробюрократии от реальной жизни.

А в тот день язык доводит нас не до Европарламента, а до Музея Европарламента. Музей бесплатный, композиция впечатляет, но мораль нам уже знакома по многим другим встреченным по пути мемориалам: да, уважаемые европейцы и гости нашей столицы, мы очень много натворили глупостей, пролили тонны крови, но мы больше никогда так не будем, потому что теперь у нас есть Евросоюз, это великая ценность, давайте ее беречь изо всех сил, а то, блин, снова передеремся.

На брюссельских улицах в каждом втором ларьке на обложках журналов и передовицах газет — Путин, Путин, Путин. Один ужасней другого. Путин оборотень, Путин злодей, Путин сейчас возьмет и разрушит наш хрупкий Евросоюз...

ГАЗОВЫЕ АТАКИ

Старший лейтенант медицинской службы Генрих Л. пишет своей жене 17 февраля 1915 года:

«Сегодня к нам прибыли новые подразделения (секретно.) Машина, к которой прицеплены три тележки. Они оборудованы аппаратами, предназначенными для того, чтобы направлять на противника горящую жидкую массу. Совершенно секретное дело. Никто толком ничего не знает. Речь идет о хорошо укрепленной высоте (265 метров)».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Первыми химическое оружие применили немцы. Это произошло возле бельгийского города Ипр. В 1915 году был впервые применен хлор, а в 1917 году — горчичный газ, который с тех пор так и называется — иприт.

Способ использовать хлор в военных целях разработал немецкий химик еврейского происхождения Фриц Габер. Потом он получил нобелевскую премию — правда, не за это, а за синтез аммиака.

При этом немцы утверждали, что к началу войны у французов тоже уже имелись свои разработки. Вообще в вопросах химоружия все стороны вели себя отвратительно: все скрывали, сваливали вину друг на друга, не предупреждали мирное население об атаках.

Газета Frankfurter Zeitung, 14 мая 1917:

«В основном бои идут день и ночь за две деревни. В этих боях противогаз — такая же необходимая вещь, как оружие. Все это выглядит, как трагический маскарад в духе Эдгара По. Ночью 9 мая можно было наблюдать целый полк в противогазах — на западном склоне Фреснуа они бились в рукопашном бою в облаках газа, который в лунном свете принимал фантастические формы. Можно было видеть, как воюющие бросали оружие, чтобы вцепиться в глотку противнику и отобрать у него противогаз. В этих столкновениях немногие попали в плен. Еще меньше было раненых. Только смерть собирает здесь свои плоды».

Из письма одного солдата, опубликованного в газете Frankfurter Zeitung 16 сентября 1916 года:

«Очаровательная картина для стороннего наблюдателя. Ни ветерка, плотные белые облака газа ползут по улицам низко над землей, заглядывают в руины домов, в кусты и постепенно сливаются в непроглядный ядовитый туман, который должен убить все живое — всех, на ком нет противогаза… Ядовитый туман наполняет окопы, заползает в траншеи. “Все наружу, надеть противогазы!“ Но газ уже настиг двоих или троих, им помогают санитары. Бедные ребята представляют собой жалкое зрелище — они без сознания, судорожно хватают ртом воздух, лица зеленые, глаза закатились».

Репортаж Frankfurter Zeitung 15 октября 1916 года:

«Мы, солдаты, любим животных. В тяжелые часы бывает потребность поделиться любовью, направить ее хотя бы на наших маленьких четвероногих или пернатых друзей. Поэтому один солдат нянчится в траншее с совой, каких много в Северной Франции. И кролик, и красноглазая морская свинка, и глупая ручная крыса могут стать друзьями в окопе. А теперь их у нас забрали. Практически никто из животных не выдержал газовую атаку. Сперва морские свинки почуяли приближающееся газовое облако. За несколько минут до того как подступила первая волна, они в страхе метались туда-сюда, а после зарылись в темный угол… Наша старая кошка унесла шестерых слепых еще котят в самые укромные уголки штольни, закидала их опилками и осталась там. После того как атака была отражена, мы нашли их на этом месте мертвыми.

Когда стали заметны первые слабые признаки хлора в воздухе, собаки начинали рявкать и жалобно стонать. Интересно, что при этом они крепко закрывали глаза и искали убежища. Они переносили газовые атаки наиболее легко, и некоторое количество наших собак остались в живых… В лесу наблюдались особые явления. Плотное облако газа ползло низко над землей, не поднимаясь на высоту деревьев. Растения, которые подвергались его воздействию, увядали и чернели. Маленькие животные, муравьи, гусеницы, жуки и бабочки умирали. Я нашел мертвого ежа и отравленную газом гадюку. Хорошую способность противостоять удушью показали воробьи. Какое-то время они сидели, нахохлившись, но вскоре уже снова были бодры, шумели и чирикали как обычно».

Информационное агентство W.T.B. — официальный партнер немецкой армии в освещении военных действий, 25 февраля 1918 года:

«Международный комитет Красного Креста в Женеве призвал воюющие стороны отказаться от применения отравляющих газов. Обращая внимание на жестокость этого метода ведения войны, организация выразила озабоченность тем, что наука считает приемлемым вести новые изыскания, направленные на то, чтобы усилить чудовищные последствия военных действий. Гаагская конвенция запрещает использовать газы и отравляющие вещества, а также применять вещества, которые могут вызвать чрезмерные страдания. Печально, что эти методы вообще нашли применение на практике… Тот, кто противостоит врагу, который использует газ, вынужден применять те же самые боевые средства, чтобы не оказаться в проигрышном положении... Во имя человечности Красный Крест призывает все стороны взять на себя обязательства отказаться от этого отвратительного метода ведения войны».

Комментарий от редакции W.T.B:

«Призыв Красного Креста, возможно, сделан с добрыми намерениями. Однако он не опирается на достоверную информацию. Разумеется, следует отказаться от применения любых средств, которые причиняют чрезмерные страдания. Но газ этого не делает. В большей степени он стал средством, которое, как и прочие другие, предназначено для того, чтобы вывести противника из строя, и он не страшнее, чем другие средства.

Сегодня практика показала, что обе стороны считают газ действенным средством. Отказаться от него может только тот, кто боится проиграть в этой сфере. Для более слабой стороны пропаганда против химического оружия — это приемлемый способ выбить эффективное оружие из рук сильнейшего противника.

Утверждается, что военные круги Антанты с симпатией отнеслись к призыву Красного Креста. Не говорит ли это о том, что мы превосходим противника в эффективности применения газа? В то, что Антанта готова отказаться от газовой войны из соображений „человечности“, не поверит ни один разумный человек... Мы, немцы, с радостью приветствуем любые стремления бороться за гуманность и права человека, однако мы не дадим обвести себя вокруг пальца».

Карикатура времен Франко-прусской войны: у Франции отпиливают правую руку, символизирующую Эльзас-Лотарингию

Дмитрий Соколов-Митрич, «Репортер»:

На несколько дней к нашему велопробегу присоединился Георг — чудак из Бонна, востоковед, любитель кальяна и антикварных велосипедов, на одном из которых он с легкостью обгонял наши навороченные байки.

Самое поразительное в Георге — это его возраст: я чуть не поперхнулся кальяном, когда узнал, что ему 51 год. Дело даже не в том, что он выглядит максимум на 40. То, как он живет, как действует и рассуждает, решительно не согласуется с образом 50-летнего бюргера. Ни семьи, ни детей, снимает квартиру пополам с каким-то узбеком, собирает по помойкам актиквариат и совершенно счастлив. Я, конечно, знал, что немцы вечнозеленые, что они живут долго и развиваются медленно, что у них в 30 лет жизнь только начинается. Но тут какой-то особый случай.

Георгу всегда тяжело давались публичные выступления. В 35 лет он так и не смог собраться с силами для защиты дипломной работы, бросил вуз за полгода до окончания, жил впроголодь, занимался переводами, преподаванием, путешествиями. Восемь лет так болтался, пока не почувствовал, что готов. Восстановился в университете, учился еще два года, блестяще защитил свои тезисы и в 45 лет стал счастливым обладателем диплома по самой востребованной в Германии специальности — «Преподаватель турецкого языка».

Следующие несколько лет Георг искал работу в Бонне и даже умудрился ее найти: сейчас он обучает военных атташе, которые ездят в Турцию от НАТО. Говорит, очень нравится работа, интересные люди. Хорошо все-таки, когда знаешь, что доживешь до 90 лет.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Газета Tagesspiegel, 16 ноября 2008 года:

«Плохая новость: спустя 90 лет у Германии все еще есть долги за Первую мировую войну. Хорошая новость: в октябре 2010 года они будут погашены».

Юлия Вишневецкая, «Репортер»:

Кто жил в ФРГ в 1980-е годы, помнит, что тогда можно было купить один-единственный сорт спичек — Welthölzer. Монополию на продажу этих спичек в Германии шведский магнат Ивар Кройгер получил в обмен на то, что в 1930 году предоставил Германии большой кредит, чтобы она выплачивала репарации по Версальскому договору. Получается, каждый немец каждой зажженной спичкой более полвека платил за Ипр и Верден. Красиво.

Сумма, которую Германия должна была выплатить, — 132 млрд золотых марок. При Гитлере, естественно, все платежи были прекращены, потом в 1949 году возобновились — с оговоркой, что ФРГ может не платить проценты, пока страна не объединится с ГДР. Падение Берлинской стоило Германии еще 239,4 млн марок, которые пришлось выплачивать 20 лет.

4 октября 2010 года Немецкий федеральный банк произвел последний платёж по денежным обязательствам, связанным с репарациями по результатам первой мировой войны, и таким образом эти обязательства были Германией полностью исполнены.

Лев Троцкий, колонка «Психологические загадки войны», газета «Киевская мысль», 1915 год:

«То поколение европейской интеллигенции, которое возводило в культ тончайшие переживания и демонстрировало в искусстве «обнаженные нервы», сидит сейчас в траншеях вместе с крестьянами и рабочими, мокнет под дождем, загорает дочерна под солнцем, покрывается вшами и — выдерживает. Сколько мрачных пророков скулило нам в уши, что цивилизованное человечество идет к физическому вырождению. А между тем... о, поистине для энергии современного поколения можно бы найти иное, более достойное применение. ...В человеческом сознании есть тенденция к банальности. Оно медленно и неохотно карабкается на вершины колоссальных событий и всегда при этом бессознательно стремится, несмотря на все громкие слова, уменьшить для себя их значение, чтобы тем легче ассимилировать их. Вообще, если что в числе многого другого потерпело в этой войне жесточайший крах, так это мнимоцарственные притязания нашего сознания».