Журналист «Репортера» оказалась в роддоме спустя девять месяцев после начала революции и попыталась понять, какими вырастут дети, рожденные во время войны

«КИЦЮНЯ, СПАСИБО ЗА СЫНА! Саша»

«ДЯКУЮ ЗА ДОЦЮ ВЕРОНІКУ! 06.03.2013»

«ЮЛЯ, з СИНОМ! 13.08.14»

— Под этими надписями на асфальте слой более ранних поздравлений — трехлетней и даже пятилетней давности. Один папа так старался, что десять раз краской навел. Чтобы наверняка! Вон под той надписью, видите, слово «сын» еще осталось. А этому поздравлению уже пять лет, — говорит медсестра отделения новорожденных.

Она рассказывает, а параллельно обрабатывает перекисью пупок младенца, перехваченный пластиковой прищепкой. Затем мажет его зеленкой, причмокивая, прицокивая и заигрывая, когда дитя всхлипывает. Сеанс завершается тем, что медсестричка уютно пеленает младенца и передает его на руки матери. Мать — это я, ребенок — пять часов назад рожденная дочь, и вместе мы находимся в одном из государственных роддомов Киевской области.

Медсестра поторапливает, хотя диалог ей интересен. Здесь ее редко спрашивают о работе, больше приходят с вопросами и просьбами о помощи. За моей спиной стоит взрослая женщина, тоже с младенцем на руках и просьбой сделать ему клизму: он орет как резаный — вероятно, из-за коликов в животе.

В роддоме аншлаг. Пустых палат нет, и рожениц стараются выписать пораньше, чтобы взять новых. В этот прохладный августовский день женщины, попавшие сюда, как и я, рожают детей, зачатых в ноябре, перед тем, как Виктор Янукович не подписал Соглашение об ассоциации с Евросоюзом, а история страны получила новый поворот. Все эти дети выношены во время революции и рождены в войну.

Этаж первый. Ночь.

— Если вам так интересны надписи на асфальте, посмотрите в окно душевой. То, что выходит на церковь, — бросает напоследок медсестра.

Так и делаю — и корю себя за любопытство. Из окна душевой видна церковь, там строительные работы идут даже в выходной. Ищу надпись на асфальте, но вместо этого нахожу изображение. Темной краской на одном из медкорпусов прямо напротив моего окна нарисован лик плачущей Луны, а под ней дата и аббревиатура: «R.I.P (Rest In Peace — покойся с миром), 24.03.2012». В тот день чей-то ребенок так и не появился на свет, и отец решил оставить эту дату в истории медкомплекса.

Роддом — это место, где не говорят о смерти и войне. Слова «огонь», «вооружение», «бомбардировки», «сепаратисты», «бронежилеты», «Путин» и «Порошенко» тут не произносят. А темы войны, ранений не актуальны не только потому, что это место, где появляется жизнь, а потому, что в этом доме полно своей боли, крови и страданий.

Это обычное медучреждение, чуть лучше среднего, экспериментального типа, где приветствуют естественные и партнерские роды, избегают эпидуральной анестезии и пропагандируют грудное вскармливание. Обезболиванием и прочими вмешательствами, призванными облегчить материнские страдания, тут не занимаются — это понятно с первых минут общения с персоналом.

— Доктор, а что можно сделать, чтобы уменьшить боль во время схваток?

— Теоретически много чего. Но мы этого не делаем. Женщина должна выстрадать положенное — ребенок сильнее будет. Нам сейчас нужны сильные ребята.

— Так у меня девочка, она не пойдет воевать. Можно, она будет мягкой, нежной и гармоничной?

— Приезжай, разберемся на месте, — непринужденно отвечает врач.

Волшебные уколы делают в крайних случаях. Женщины тут плачут, орут, стонут и всячески испытывают боль. Это ясно уже на пороге роддома. Мы приезжаем туда глубокой ночью. Жмем на круглую кнопку звонка. Звон ровным гулом расходится по всему первому этажу. Зажигается свет. Пока сонная дежурная медсестра шаркала тапочками ко входу, в родильном зале, находящемся на пятом этаже, кто-то приоткрыл форточку, и в тот же миг из нее вырвался истошный женский крик.

В этот момент двери роддома открылись:

— Доброй ночи.

Этаж пятый. Утро.

Медперсонал «на автомате» оформляет новоприбывших. Просят переодеться, тут же берут анализ крови и выпроваживают на пятый этаж. Это там, где крики.

Чтобы отвлечься от боли и страха перед предстоящим (как будто это происходит со мной не в четвертый раз), я попутно разговариваю с кем попало, задавая вопросы невпопад:

— А сколько женщин сегодня ночью едут на пятый?

— Вы — четвертая.

На втором этаже после ночного УЗИ в лифт подсаживается дежурный врач и еще какой-то доктор. Забавная пара — роженица с животом с гигантский арбуз и нянечка-медсестра под 80 лет с волосами как снег, собранными под тугую косынку. Бабушка еле стоит на ногах, но придерживает будущую маму за руку. Роженица стонет, на ней нет лица, она бледнее стен, на лбу — болезненная испарина. Нянечка поглаживает ее по руке и жалуется мужчинам-докторам:

—УЗІ показало, шо рожає. А води нема. Як по водам, то не рожає.

— Шо, крани перекрили? — шутит один врач.

— Це все Київ винуватий, у них влітку води нема, — отшучивается другой.

У них — рабочий день, точнее ночь. Привычная рабочая ночь, ничего нового.

На пятом тихо. В коридоре приглушили свет. Тут пахнет строгой санитарией и чистотой. Дверь палаты №4 приоткрыта, там пара. Он спит на кровати, она ходит из угла в угол, круто покачивая бедрами, хватаясь за батарею, тянется к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. У нее сильные схватки раз в семь минут, но еще рано бить тревогу и звать акушерок. Она разбудит мужа и начнет кричать громче положенного, как только промежуток между схватками сократится до двух минут. Родит эта женщина только через пять часов.

Медсестра заходит в палату к паре и смеется с порога:

— Хорошие партнерские роды! Первый раз такое вижу: мама — рожает, папа — спит.

Жена фотографирует спящего супруга на мобильный телефон. Он храпит так, что слышно в другом конце коридора.

— Пусть отдохнет. Для него это больший стресс, чем для меня. Он вечером новостей из зоны АТО начитался, расстроился, вот спит и переживает — видите, морщина на переносице.

День был насыщен сводками из зоны АТО. Днем перед этой ночью украинская армия выбила сепаратистов из трех городов: Чернухино (Луганская область), Булавинского и Александровки (Донецкая область).

Роженица о чем-то болтает с медсестрой и спрашивает, где можно найти чайник, чтобы налить кипятка в термос, привезенный из дому. Шесть минут между схватками. Когда мышцы, которыми она не может управлять, расслаблены, она весела и способна шутить. В другое время она обнимает батарею и корчится от боли внизу круглого живота и спине. Я впитываю беспечность и мужество этой женщины и следую дальше по коридору, в конце которого на стуле сидит мой доктор, главврач этого учреждения Сергей, не брезгующий практикой акушерства. Он регулярно принимает роды. Когда я встретила этого человека впервые, его халат был в капельках крови. Сергей встречает меня улыбкой и вопросом: «Ну как?»

Его подняли ночным звонком, и сейчас он рад, что успел доехать до роддома, ничего не пропустив. А уже спустя пять минут после осмотра — слегка разочарован: все может случиться под утро, а то и не сегодня. Я боюсь этого добродушного человека. Точнее, не его, а его рук с десятью пухлыми пальцами и вот этих вот спокойных: «Потерпи еще».

У него веселый нрав, хорошее чувство юмора и огромный жизненный опыт — его не пронять ни одной историей о боли и невозможности ее вынести. В случае чего он все переводит в циничную шутку. Такая работа.

Остатки ночи проходят в тишине у окна в палате для партнерских родов, где кроме узкой кровати, на которой никак не помещаются двое (почти трое), еще много всякого. За соседней стеной тихо и невыразительно постанывает женский голос. Я стараюсь не рассматривать предметы и медицинскую мебель и не представлять, для чего нужны те или иные вещи. Но скука и ожидание концентрируют внимание, а фантазия делает свое дело. Под кроватью родильная утка — специальный таз, на который сажают роженицу для вертикальных родов. Это происходит в случаях, если лежа родить не получается.

По центру у стены раскладная кровать для рожениц, которая сейчас выглядит как кресло с выдвижными подлокотниками — за них хватаются во время потуг. У другой стены — пеленальный столик для новорожденных, оборудованный специальный лампой, похожей на вытяжку над газовой плитой. Под ней греют и сушат только что родившихся детей. У столика — весы, под ними, на поддоне, таз с медикаментами и инструментами на все случаи жизни. Я приоткрываю салфетку, и меня охватывает ужас, холодный, как эти металлические предметы. Даже думать не хочу, в какой момент их применяют. В углу силиконовый мяч, над ним — инструкция в картинках: как пользоваться, какие принимать позы во время схваток, чтобы уменьшить боль. Автор постера издевательски предупреждает, что будет больно и что лучше максимально расслабиться и правильно дышать. Я выхожу в коридор, куда слабо пробивается рассвет нового дня, в который родятся как минимум трое детей — ровно столько палат занято по соседству. Возле уборной неловко снует мужчина, по виду чей-то муж. Он в голубом одноразовом халате, шапочке и бахилах, с перепуганным выражением лица. Его жена мучается в четвертой палате.

Лица мужчин, не относящихся к медперсоналу, в таких учреждениях всегда бледны и испуганы, даже если для них все это не впервой. Чтобы сохранить лицо и не выдать волнение, многие стараются говорить по телефону до последнего. О чем угодно: о делах, погоде, природе, новостях — лишь бы переключить внимание. Я умываюсь ледяной водой и смотрю в окно. Там медсестра выносит на порог два ведра, на которых красной краской написано: «Отходы». Мне становится дурно от самой мысли, что может быть внутри. Мужчина деликатно ждет, когда я отойду от уборной к своей палате, оглядывается и заходит, прикрыв за собой дверь. Он смущен. В таких местах нет табличек с буквами «М», а двери в туалет никогда не закрываются, на них даже нет замков. Не найдешь здесь и зеркала.

— Почему у вас нет зеркал и замков в туалете? — спрашиваю у уборщицы, которая набирает воду в ведро, чтобы помыть пол.

— Бо жінки різні бувають. А якщо ти втратиш свідомість? Або схватки сильні почнуться, і ти ненароком впадеш на дзеркало, розіб’єш — сім років нещастя потім. Воно нам треба? Або ж закриєшся і впадеш.

Эти слова как настенная инструкция: от осознания неизбежного не остается ничего, кроме как расслабиться.

Уборщица выжимает тяжелую тряпку, накручивает ее на огромную деревянную швабру с нвентаризационным номером. Такую нынче встретишь разве что только тут, да еще в школах и госсанаториях. Тяжело вздыхая, пройдет она с этим агрегатом от начала и до конца коридора, сменит воду и вернется на исходное место, оставив за собой широкую мокрую полосу.

К шести утра доктор приглашает на очередной осмотр. Из смотрового кабинета выходит, точнее, почти ползет, опираясь на руку мужа, того самого в синем халате, молодая женщина невысокого роста с круглым отечным лицом. Медсестры, проводившие осмотр, спешно прячут длинный металлический крюк, которым ей только что вскрыли околоплодный пузырь. У смотрового кресла остался таз, куда сошли воды. Доктор делает резкое замечание медперсоналу за то, что не поторопились прибрать, но уже поздно. Я успела все увидеть, рассмотреть и почти потерять сознание. Тело становится чувствительным к любым прикосновениям доктора. Быстрый прием заканчивается диагнозом: «К девяти родишь». Я возвращаюсь в палату, где бледный муж читает утренние новости с телефона.

— Хорошая новость, — подбадривает он. — С женщиной, которая родила в подвале роддома в Первомайске во время штурма, все хорошо.

Через час стеклянная стена, где раньше была дверь, начинает трястись от стуков кулака. Так стучит героиня какого-то жуткого фильма про Освенцим в камере, куда пускают газ. Это моя соседка, и, судя по ритму и стонам, она на финише. Через 20 минут на весь коридор раздается утробный вопль: «Ой, мамочки!» Медперсонал, в том числе акушерка, которая дежурит около меня, сбегается на крик. А я почему-то тут же живо представляю, как это — рожать в одиночестве. Например, в поле или в подвале дома в городе, где идет бой. Из этих мыслей в реальность меня возвращает детский крик — соседка родила девочку, назвали Люба. Чужого ребенка зачем-то заносят в мою палату. В перерывах между схватками я разглядываю мелкий сверток, который при мне же разворачивают и кладут на весы — моя палата самая оборудованная, поэтому детей, пока я не рожу, будут каждый раз заносить сюда. Попутно решаю, что такой порядок мне не по душе, и дальше события разворачиваются, как в кино. Режиссер показывает эмоцию женщины, которая понимает, что сейчас родит, делает паузу, а следующий кадр затемняет, но озвучка четко отображает звук детского плача, а после — плачущую от счастья мать, которая прижимает к себе новорожденного. Или вот оператор доводит свидание пары до первого поцелуя, а в следующем кадре они оба курят в постели, цитируя друг другу Шекспира, а сцена любви опущена. Мой операторский взор собственного кинематографа опускает все, фиксируя три воспоминания. БОльших физических страданий в жизни женщины нет. Родзал для женщины — это как окоп на передовой для мужчины. Лицо самого счастливого мужчины в мире, который держит на руках дитя размером с две его ладони и ласково говорит ему:

— Доброе утро.

Этаж третий. День.

— Завтракать будете? — спустя двадцать минут после случившегося обращается ко мне санитарка, отвечающая за буфет. На тарахтящей тележке две большие алюминиевые кастрюли, в одной — жидкий рисовый суп, в другой — компот из сухофруктов, на втором ярусе — крупными ломтями нарезанный пшенично-ржаной хлеб «Кирпичик».

— А где ваша тарелка? — спрашивает санитарка.

Посуду здесь принято приносить из дому.

Чтобы понять, каким было на вкус материнство наших мам и бабушек, нужно отведать еду в государственных роддомах: еда готовится по тем же ГОСТам, в той же посуде, а потому одинакова на вкус. Сейчас, после самой крупной победы в жизни, аппетит такой, что кружится голова, и эта похлебка и сладкий компот кажутся самым вкусным меню в мире.

Я ем похлебку, радостно мотаю ногами и со ртом, набитым хлебом, спрашиваю у первой зашедшей медсестры:

— Вот скажите, а как все просвещенные рожают дома? Или в подвалах? Вот как?

— А вот так. Когда приспичит — все рожают, — говорит она. Ответ содержательный.

Беспардонность и человеческая простота — главные атрибуты таких учреждений. От состояния безоблачного счастья, гордости, удовлетворения проделанной работой, от любования самой собой, от вкусного компота отрывают твердые и опытные пальцы акушерки, которая резко и бесцеремонно сдавливает грудь.

Я рефлекторно отдергиваю ее крупную руку.

— Да что ты! Я проверить хочу, есть ли молоко.

Уже чуть мягче она заканчивает начатое и удовлетворенно подносит младенца, чтобы ребенок получил свой первый завтрак.

Женская грудь и лактация — основная тема разговоров всех обитателей третьего этажа, куда меня переводят с новорожденной. Здесь грудь — это фетиш. В отличие от коммерческих роддомов, стены которых увешаны рекламой сухих смесей для младенцев, тут повсюду пропаганда грудного вскармливания. Стены третьего этажа — отделения новорожденных — увешаны ксерокопиями и постерами, по большей части самодельными. На них доходчиво разъясняют, как правильно прикладывать ребенка к груди. Три раза в день в палату наведываются бригады медсестер и врачей разных специализаций с неизменным строгим вопросом: «Молоко есть? Покажите. Приложите ребенка и покажите, как сосет». К слову, палаты тут тоже без замков.

— Почему так много внимания уделяется грудному вскармливанию? — спрашиваю

я у очередной медсестры.

— А что не ясно? Если есть молоко и мать кормит — ребенок здоров и счастлив. Все.

— А многие отказываются?

— В первые дни после родов, когда женщина слаба, особенно после кесарева, легче накормить смесью, а тем временем выспаться. Три первых упущенных дня — и, считай, молоко пропало.

— А почему палаты в роддоме не закрываются?

— Постродовая депрессия. Слышали про такое?

— Это когда матери душат подушками своих детей?

— Или выбрасывают из окон, когда они орут из-за голода. Раньше в некоторых роддомах на окна ставили решетки. А опять же надо кормить молочком.

Третий этаж с возведенным в культ ритуалом лактации — помещение не для слабонервных. Женщины с серыми лицами и потухшим взором тенями бродят по коридору. Все они, еще вчера налитые беременные, умиляющие взоры прохожих, тут выглядят иначе. Вот к туалету еле-еле плетется молодая, лет 19, девушка, три дня назад родившая двойню. Ей настолько нехорошо и тяжело в первые дни адаптации, что на помощь приходит новоиспеченная бабушка — она ночует в палате вместе с дочерью и новорожденными внуками. Ее выпишут не раньше, чем через неделю. А вот в палате №3 лежит, не вставая, женщина лет 28. Она второй день отходит после кесарева сечения. Проспав сутки, женщина упустила время и теперь отчаянно пытается привлечь молоко к груди. Как большой кит, выброшенный на берег, она переворачивается на неудобной твердой кровати и массирует двумя руками большую грудь. Мать отчаянно колышет на руках младенца и просит его потерпеть еще две-три минуты, как будто он ее понимает.

А вот в палате №7 активная мама раздела догола и делает гимнастику своему ребенку: ручки вверх-вниз, ножки к животику. К вечеру выяснится, что делала она это напрасно, так как при родах девочка-первенец сломала ключицу, и старания матери только усугубили травму. Плечико перевязали, мать пожурили и заверили, что заживет. У новорожденных это частая травма. Следующие два дня мать ревела над дочкой и жаловалась мужу на собственную глупость.

Я лежу в отдельной палате. Плюс в том, что по ночам тут орет только один ребенок — мой, минус — у меня нет собеседников. Иногда общаюсь с Юлей, мамой той самой Любы, родившейся на 30 минут раньше моей дочки. Она забегает за волшебным кремом от трещин и укусов на груди — одна из главных проблем рожениц в первые дни грудного вскармливания. Границы интимного в этих местах очень условные. Моя соседка сходу задирает ночную рубашку и демонстрирует мне свое тело и последствия родов. Она смуглая, а потому растяжки на ее теле светлые. Весь живот, бедра и ноги усеяны мелкими лучиками так, что она напоминает мне съевшего дичь и развалившегося на солнце леопарда. Грудь девушки искусана деснами новорожденного так, что в некоторых местах появились грубые засосы, переходящие в синяки. Из поврежденных устами младенца сосков сочится кровь с молоком. Каждый раз, когда Юля прикладывает ребенка к груди, я узнаю об этом, несмотря на разделяющую нас стену: она отчаянно вскрикивает. И так 10–20 раз на день. Юля просит присмотреть за младенцем, пока она сходит в душ — он тут есть, даже с горячей водой — роскошь по современным меркам госсервиса. Еще тут есть шторы на окнах и много больших вазонов с цветами, превращающих это медучреждение в советские джунгли.

Я выхожу в коридор и чуть не спотыкаюсь о перевозную кровать с роженицей, которую зачем-то припарковали у входа в мою палату. Такие перевозные люльки для дам —

особенность государственных роддомов. Женщина лежит на родильном кресле, превращенном в кровать, укрытая теплым одеялом, в ее ногах — укутанный в пеленку новорожденный. По краям кровати, на выступах, куда только можно зацепить, — сумки и пакеты с вещами. Родившую перевозят с пятого на третий этаж.

— Как дела? — нахожусь я.

— Родила, — отвечает девушка. Ее зовут Лена, она родила сына, назвала его Павликом, и уже к вечеру, когда она немного выспится и сможет полусесть, Лена станет самой счастливой мамой на свете. Но пока ей тяжко, она проявляет минимальный интерес к своему ребенку, как в общем-то ведут себя большинство только что родивших.

Акушерка Лены возвращается, плохо прикрыв за собой дверь акушерской комнаты, где бездельничают две санитарки. Они грызут семечки и смотрят новости. Сводки из зоны АТО внезапно врываются в этот мир, где пахнет молоком с кровью и где совершенно не думается о войне.

Моя новая знакомая Лена, кудрявая рыжая девушка с круглыми голубыми глазами, лицом напоминающая мышку, рада гостье. Она тоже лежит в отдельной палате, где нет замков и удобной мебели. Диалог начинается с нытья — нормальное дело в этом месте.

— Проходной двор. Переодеться не могу, никакого права на интимность. А вроде отдельная палата. А когда я кормлю ребенка, не могу понять, в каком месте мне не больно.

— У тебя уже началась постродовая депрессия? Тут все только об этом и говорят.

— Еще нет, но шансы невелики. Я специально в этот роддом приехала, чтобы мне никакую гадость не вкололи.

— Ты про вот ту самую эпидуральную анестезию? И про окситоцин, который в больших количествах колют в роддомах?

— Эпидуралка — это зло. Как-то проводили исследование на кошках. Кошке сделали эпидуральный укол, и спустя день после родов она съела свое потомство. Вместе с болью отключился материнский инстинкт. Так и у женщин. Многие с трудом привыкают к своим детям. У меня есть знакомая, которая родила под эпидуральной анестезией. Потом ее накрыла постродовая депрессия. При естественных родах воспоминания о боли помогают пережить все последующие трудности, которые на фоне пережитого кажутся мелкими.

В этот момент в палату заходит акушерка Лены, чтобы поинтересоваться, все ли у нее хорошо, и напомнить, что первые дни лучше кормить ребенка полулежа и не сидеть. Я не упускаю момента помучить ее расспросами.

— Скажите, а сейчас, в войну, больше мальчиков или девочек рождается?

— На этой неделе сплошные девочки. Сегодня из четырех только один мальчик. А вообще — когда как. Вообще-то мальчиков всегда меньше, и война тут ни при чем. Мальчиков всегда мало — и в роддоме, и на войну. Поэтому их жалеют больше, поэтому они у нас такие слабенькие по жизни.

— Девочки, обеееееед! Будете? — смена караула: в палату следом за медсестрой заходит санитарка с крышкой от кастрюли в руках и предлагает молочную вермишель, традиционный кусок «кирпича» и черный чай.

Лена берет все.

— А ты как решилась на очередного в такое сложное время? — спрашивает она.

— Так же, как и ты, — отшучиваюсь я.

Паша у нее долгожданный первенец, которого они с мужем пытались зачать два года, поэтому общенациональный стресс и ухудшение экономической ситуации в стране, естественно, не стали препятствием для семьи, когда Лена, наконец-то, узнала, что ждет ребенка.

— Муж волновался, чтобы я не углублялась в политические новости. На время вывез телевизор, следил за тем, что я читаю в интернете. Из-за этого, правда, еще больше напрягал обстановку. Стресса последний год было много. У моего супруга вообще двойной стресс. Мало того, что нужно как-то помочь жене, так еще проблемы на работе. Он работает в банке и сейчас из-за этих колебаний курса имеет большую головную боль. Нацбанк сделал ограничение на покупку валюты, а объемы перегона валюты из одного банка в другой не уменьшаются. Они придумывают пути, как можно обойти эти законодательные ограничения.

Лена тоже раньше работала в банке, поэтому более или менее понимает, чем занимается супруг, когда уходит на работу.

— А как это можно вообще обойти?

— Сейчас не знаю как, а вот раньше, когда действовала паспортизация валютообменных операций, чтобы провести одну большую сделку, приглашалось большое количество людей, которые давали свои паспорта.

Нет удобного или неудобного времени для беременности. У пузатых, говорят, хорошо включается защитный механизм на стресс, поэтому им большая часть событий в стране и мире просто пофиг. Ничего личного, тупая физиология и химия, мне доктор рассказывал.

Это правда, многие события прошедших девяти месяцев многие беременные воспринимали индифферентно.

Лена пытается приподняться на кровати, чтобы взять на руки проснувшегося ребенка, но у нее ничего не выходит.

— Все, больше ни одного и ни шагу в роддом.

В этот момент заходит доктор.

— Все хорошо? Спим, кушаем?

— Доктор, вот правда ведь, что беременные — они как под действием успокоительного?

— Ну, не всегда. Попробуй не покормить беременную или кормящую мать — посмотришь! — шутит доктор.

— Скажите, а много ли сейчас отказников? — спрашиваю у врача, пользуясь случаем.

— В нашем роддоме — ни одного. Последние годы это вообще большая редкость. Два года назад была одна, молодая, лет 18. Пришла, родила и оставила. Сказала: «Мама не разрешила возвращаться домой с ребенком». Ее две смены нянечек и медсестер уговаривали. Ушла без ребенка. Начали его оформлять в Дом малютки. Мать пришла через неделю, плачет, просит отдать. Отдали.

— А чего вы спрашиваете? Это уже второй раз за смену меня о таком спрашивают. Вон женщина из соседней палаты вообще хочет усыновить или удочерить новорожденного. А у нас нет. Мы же тут не колбасная лавка.

Нашей соседке Лере за 40, она родом из города Ирпень. У Леры родился второй ребенок от второго мужа. Снова девочка. Назвали необычно — древнеримским именем Аполлинария, кратко — Поля. Роды прошли с осложнениями, ребенок родился синего цвета из-за того, что при родах пуповиной ему перетянуло шею. Роды длились около 18 часов, однако женщина держится бодрячком. Она ходит по коридору с подчеркнуто ровной спиной и старается не хромать, переваливаясь с ноги на ногу, как делают все. В первый день после родов она туго обтягивает низ живота бандажом, чтобы он быстрее сошел, и каждый день меняет халаты: шелковый зеленый, вафельный белый, хлопчатобумажный мятного цвета. Ее палата заполнена цветами. Она расставила их в трехлитровые пластиковые бутылки, у которых срезан верх.

В следующий вечер я встречаю Леру у медсестры, к которой она носит свою дочь, чтобы избавить ее от мук коликов. Я ненавязчиво завожу разговор и плавно подвожу ее к затее усыновить или удочерить ребенка в роддоме.

— Это очень благородная идея. Любопытно, сейчас, когда многие не хотят заводить детей, вы хотите уехать из роддома с двумя. Вам не страшно в такое время взваливать на себя такую ответственность?

— Ну, я пока еще никого не усыновила. Тут нет для меня клиентов. У меня две дочери, а я сына хочу. Дай Бог, забеременею через два-три года, но мне уже 42-й пошел, и этот ребенок достался нам с трудом. Шансы есть, но они невелики. Я уже придумала легенду для родственников, как будто бы у нас родилась двойня. Мы бы приехали из роддома большой компанией, и малыш с рождения обрел бы хорошую семью. У меня муж детей страшно любит, я ему когда сказала об этой идее, думала, засмеет, а он нет, поддержал. Государство уменьшило соцвыплаты при рождении до 40 тысяч, но это ни на что не повлияло.

— Конечно, не повлияло, — вмешивается медсестра. — Ведь уменьшились суммы для многодетных, для тех, кто рожает второго и третьего. А на первенца почти те же деньги. Мамы, которые подняли на ноги хотя бы одного ребенка, второго и третьего никогда не бросят. А цыгане, которые плодятся, делают это не только из-за денег, они детей страшно любят. Они их на удачу рожают, — говорит медсестра и передает маме укутанного ребенка.

Новорожденные, когда они сыты и не мучаются животиками, похожи на ангелов, даже если это чужие дети. Поля ежится в байковой пеленке, сосет собственные пальцы, потом полно-

стью расслабляется в маминых руках и дарит присутствующим улыбку беззубых десен.

— Ой, девочки, молоко начало прибывать, — смеется Лера звонким смехом совсем молодой и счастливой женщины. Берет дочку на руки и поглаживает левую грудь. — Меня еще мама учила: хочешь накормить малыша — посмотри на него, а лучше понюхай, и никаких проблем с молоком.

Все новорожденные пахнут почти одинаково: сгущенкой, ванильным пудингом, творожным кексом и какой-то другой пряной выпечкой на основе молока.

На третий день Лена бодра и весела. Она уговорила доктора отпустить ее домой и сейчас хлопочет и собирает вещи. Синяки на груди постепенно начали сходить, спина болит не так сильно. Сидеть еще нельзя, но самое страшное все равно позади.

Она густо красит ресницы, а попутно дает указания мужу, что купить на выписку: «Шапочку нарядную, я дома забыла. Но такую, чтобы с рюшами. И цветы, цветы не забудь! Для какой акушерки? Для меня!»

— Я придумала классный способ, отчего молоко прибывает, — говорит она мне и включает музыку на телефоне. — Нужно слушать что-то очень трогательное или любимое, чтобы за душу хватало. Я слушаю Земфиру и Тину Кароль. Вот, — она включает песню Земфиры «Мы разбиваемся» и начинает подпевать, используя телефон как микрофон.

— Все, я решила, через несколько лет заведу еще одного, если швы заживут. Они же заживут? Вообще, я поняла, главное — расслабиться, во всяком деле так. Я вот, знаешь, и к врачам ходила, и у экстрасенса консультировалась — бесполезно. А забеременела только тогда, когда отпустила ситуацию и больше задумалась над отношениями с мужем. Ты знаешь, мне одна медсестра сказала, что за последние месяцы увеличилось количество абортов, но я не верю. Ведь как можно? Женщины, которые отказываются заводить детей — они как мужчины, которые бегут от войны. В любых случаях нужно принять ситуацию.

У нее звонит телефон. На экране фото мужа, на всю палату звучит сингл альбома Тины Кароль «Жизнь продолжается».

— Не переживай, ребенок не проснется, дети не слышат громких звуков.

Тут же в палату заклядывает и сам муж, с телефоном в одной руке и с букетом — в другой.

— Цветы сюда заказывали? Добрый день.