Несколько номеров назад «Репортер» писал о добровольческих батальонах в зоне АТО (№28 от 22 августа). На его обложке была опубликована фотография бойца «Донбасса». На его лицо падала тень от каски, одним глазом он смотрел в подзорную трубу, другой прищурил. Казалось, персонаж абсолютно неузнаваем. Но вскоре после выхода журнала в редакции раздался звонок: «Это же мой Саша! Ну и что, что лицо плохо видно! Да, точно он! Я родного брата даже со спины узнаю! Санек сейчас в госпитале, его в Иловайске ранило!» Так нашелся герой нашей обложки. И вот мы в Днепропетровске, в клинике, где лежат Саша и его товарищи из батальона «Донбасс»

«Я слегка немного ранен»

— О! Мама миа! Одесса! Ты знаешь, что твоя фотография на билбордах была? Я иду по городу, смотрю: где-то я этого бойца видел! Очень уж галстучек знакомый. Присмотрелся — точно, Одесса!

Саша улыбается в ответ, а мне объясняет:

— У меня поначалу был позывной «Одесса», но выяснилось, что уже есть одессит с таким же ником. Он мне говорит: «Или меняй, или добавляй что-то». Ну, так я стал «Одесса-мама», — весело рассказывает наш герой.

Саша — высокий широкоплечий парень. Ему 29 лет, но в густой шевелюре заметны седые волосы. Левая рука замотана эластичным бинтом от кисти до шеи, из-под воротника черной футболки выглядывает белый бинт. Осколки попали в руку и горло, один из них врачи пока не решаются удалить. Во время беседы Саша придерживает рану рукой, иначе его голос срывается на отчаянный хрип.

— Мне командир говорит: «Ты теперь на два горла будешь разговаривать». Но первое время было не до шуток. Я из себя вырывал слова, — признается боец.

Поначалу Саша разговаривал с трудом, писал товарищам записки, и одна из них хорошо иллюстрирует его характер: «Я не могу с вами смеяться, могу только улыбаться».

Собственно, чего еще можно было ожидать от Одессы-мамы? Он настоящий одессит, который готов шутить и смеяться по любому поводу.

Впрочем, когда вышел журнал с его фото, Саше было не до смеха.

— Я помню, как делали этот снимок, это было у въезда в Иловайск. Но я даже не думал, что его увидит столько людей. Я в шоке был от того, что попал на обложку журнала и лайтбоксы. Сразу понял, что меня кто-то узнает. Шарик-то маленький. А я ведь не рассказывал родным всю правду. Маме сказал, что служу связистом, жена думала, что я где-то при штабе. И тут фото, где у меня на груди надпись «Донбасс», — рассказывает Саша. — Главное, прямо напротив моего дома остановка с рекламой вашего журнала. Как ее не заметить? Первой меня подруга жены увидела. Сфотографировала обложку, прислала ей СМС: «Ты знаешь этого человека?» Конечно, Маша меня узнала, стала звонить. И так это не вовремя случилось. У меня это ранение, я лежу в госпитале, но вру, что простудился, охрип. Но мне уже не верят. В общем, пришлось признаться жене, что я слегка немного ранен. А мама до сих пор ничего об осколках не знает.

Одна мина на двоих

Мы стоим у больничного корпуса, курим. Саша дымит как паровоз и вспоминает о том, как получил ранение.

— Мина разорвалась метрах в пяти от меня и моего товарища Эльфа. Он большую часть осколков на себя принял, можно сказать, прикрыл меня, — рассказывает боец.

А Эльф собственной персоной сидит рядом с нами в инвалидной коляске и шутит:

— Больше 20 осколков в меня попало. Зато мне теперь нестрашно попасть в плен к каннибалам. Они меня съесть не смогут — зубы сломают.

— Ребята, кто-нибудь пить хочет? — Саша отвлекается от разговора со мной, идет в приемное отделение и возвращается с бутылкой воды, передает ее товарищам. Я продолжаю расспрашивать о ранении.

— Кровь хлестала из горла так, что я просто захлебывался. Закрыл рану рукой — не сильно помогло, — вспоминает Саша. — Стоять нереально было. Опустился на колени, умостился каской в асфальт. И чувствую, что вот-вот потеряюсь. У меня тогда вся жизнь перед глазами промелькнула, увидел жену, сыновей. Я с ними мысленно попрощался: «Маша, прости! Дети, я вас люблю!» Потом перекрестился, прошептал: «Спаси и сохрани».

Подоспели товарищи, помогли раненым добраться до медчасти. Метров 200 бежали под нестихающим обстрелом.

— Я одной рукой рану закрываю, второй на чьи-то плечи опираюсь, бежим. Уже немного остается — и тут взрыв, нас волной на землю откинуло. Меня оглушило. Ничего не слышу. В глазах темнеет, резкость навести не могу. Но как-то добрались до врачей, — продолжает Саша. — Меня зашивают, а я ищу глазами Эльфа, хочу узнать, насколько сильно его ранило. Успокоился, когда санитары начали над ним подшучивать. Снимают с него берцы и кричат: «Мать твою! Ты бы хоть ноги помыл!» Понятно, что если прикалываются — значит, не самое тяжелое ранение.

После боя страх смерти немного притих, но на его место пришел страх быть взятым в плен.

— Я просил дать мне автомат, но мне его не давали, а я не отдавал свои гранаты. Я твердил: «Вот доедем до госпиталя — заберете. Что если на нас нападут?» Я в плен сдаваться не собирался. «Донбасс», «Айдар», «Правый сектор» в плену долго не держат, их расстреливают. Но ладно б просто расстреливали, они же «поприкалываться» любят. Рассказывали, что одного из наших распяли на пожарном щите.

Им досталась одна мина на двоих. Большую часть осколков взял на себя боец с позывным «Эльф»

Голос крови

К беседе ненадолго подключается Сашин командир Фагот.

— Он у нас трижды герой. Во-первых, пришел к нам, несмотря на то, что у него жена и маленькие дети. Во-вторых, он в армии не служил, с нуля осваивал воинскую специальность и освоил ее на пять. В-третьих, смотри пункты один и два, — рассказывает командир. — Но что радует, как был он слегка сумасшедшим, так и остался.

Надо сказать, что Саша в «Донбассе» с первых дней создания батальона. До этого жил мирной жизнью в Одессе. Долгое время работал в театре осветителем, инженером. С военным делом никак не был связан.

— У меня многие родственники — кадровые военные, и они часто рассказывали, что им зарплату урезают, сокращают. И в 18 лет я в армию не пошел. Думал, чего я буду тратить на такое золотые годы? Но когда у нас началась война, я понял, что не смогу сидеть дома, — признается Саша. — Может, голос крови заговорил? У меня деды воевали. Один прошел через войну с финнами, через Сталинград, всю Великую Отечественную, 12 лет служил на флоте. Я думал, что надо помочь армии, что если будет больше добровольцев, если еще немного сил нашим, то победим.

Саша пришел в военкомат, но услышал: «Приходите через 45 дней». Тогда он решил продать машину, чтобы погасить кредит, и через два дня поехал в Киев. Хотел служить в Нацгвардии, но попал в «Донбасс». И не жалел об этом ни минуты.

— Мне дед говорил: «У тебя есть стержень». И после первого боя я понял, о чем он, — рассказывает Саша. — Когда ты в первый раз слышишь команду «Ложись!», когда вокруг тебя начинают свистеть пули, взрываться снаряды, ты становишься другим человеком. В один миг ушли эмоции, страх. Для меня сейчас мой командир — как отец, батальон — как семья. Как только я встал на ноги, пошел по больнице смотреть, кто тут из наших. Врачи знают нас по фамилиям, а мы друг друга по позывным. Я ходил, узнавал ребят, рассказывал командиру, кто где лежит, чтобы их могли найти, навестить. В больницу ведь многие из Иловайска попали.

В ходе беседы мы постоянно возвращались к Иловайску и его обороне. Саша рассказывал, как в дни блокады обедали сорванными в соседнем саду яблоками, как курили листья подсолнуха (при этом замечал: «От клена кашляешь»). Вспоминал, как от трех этажей школы остался только один — остальные разбомбили. Рассказывал, как находили в подвалах испуганных голодных детей без родителей, и добавлял, что самое страшное на войне — не ранения и смерти товарищей, а страдания мирных людей. Говорил Саша и о том, что наши могли удержать город.

— Никто в плен не хотел сдаваться, даже раненые. Вы же знаете, как там было? Подъехали танки с белым флагом, мы думали — свои, а там… Так очень многих повязали, — вздыхает Саша. — Я со временем все пойму, что на самом деле произошло, кто-то мне это объяснит. Пока мне кажется, что нас или подставили, или сдали, или кинули.

И, конечно, Саша верит, что Украина освободит Иловайск.

— У нас все так считают. Потом нужно будет создать батальон «Иловайск». Там были горожане, которые нам помогали, искали укрытие, передавали продукты. Вот их нужно сделать милиционерами. Нельзя брать старых мусоров в милицию, — говорит боец. — Мусора и милиция — это разные вещи. Я это говорю потому, что сам хочу в милиции работать. В будущем. У себя в Одессе. В отделении каком-нибудь. Может, тогда я найду ответы на многие вопросы. Вот почему волонтеры-одесситы вечно в ка-кие-то неприятные истории попадают? К бизнесменам, которые нам помогали, вечно то санстанция, то пожарные с проверками приходят. Что происходит? Надо разобраться.