«Репортер» поговорил с тремя женщинами: женой, потерявшей на войне мужа, невестой, потерявшей жениха, и матерью, потерявшей сына. Любимые женщины павших воинов — только они могут рассказать, за что идут воевать их мужчины и какова цена их смерти

Жена

Света — вдова 24-летнего Любомира Кузина, родом из небольшого курортного пгт Славское в Карпатах. Пара успела прожить вместе восемь с половиной лет и родить сына Артема. В апреле Любомира мобилизовали в 51-ю механизированную бригаду. Уже по ходу военных действий парня назначили водителем санитарного авто. 23 мая Любомира убили на подъезде к одному из блокпостов в Донецкой области.

На груди у Светы блестит большой золотой крестик, на плечи спадают кудрявые рыжеватые локоны. Усталые светло-карие глаза смотрят в пустоту.

— Я была его первой любовью еще со школы. Заметила его как-то на дискотеке, — вспоминает и нервно смеется девушка. — Я старше Любчика почти на два года, он помнил меня еще с младших классов. Когда ему исполнился 21, мы поженились, и вскоре родился Артем. Он был самым лучшим мужем, самым добрым мужчиной, которого я знала.

Любомир работал с детства. Детей в семье было четверо — он и еще трое младших братьев. Нужно было помогать родителям. Последние годы подрабатывал на стройке. Но работа всегда была на втором месте. Центром вселенной для Любчика был Артемка. Каждую свободную минуту он проводил с сыном. Свете трудно говорить, она то и дело всхлипывает и после каждой фразы делает глубокий вдох, чтобы не расплакаться и все-таки рассказать историю до конца.

— Мы хотели построить дом ближе к центру Славского. У нас вообще было так много планов.

— Что привело вашего мужа в Донбасс? — спрашиваю я.

— Когда все только начиналось, он говорил, что все сидят по хатам и если из них не выйдут, то в этих хатах их и убьют. При этом он не был готов идти добровольцем, не мог оставить меня с сыном. Был настолько привязан к ребенку, что даже на работу иногда уезжать не хотел.

— А в вашей семье работал только он?

— Дело в том, что я сирота и с сыном сидеть больше некому. Мама умерла два года назад, отец со мной никогда не жил. У меня оставался только Любчик, — дрожащим голосом отвечает Света.

Она показывает несколько фотографий. На одной из них — самой удачной и теперь самой ценной — улыбающийся муж. Симпатичный парень с большими глубокими глазами, у которых слегка опущены уголки, сидит в кресле пассажира военной машины, на правой руке — обручальное кольцо. Это фото Света нашла в мобильнике мужа, оно сделано за несколько дней до его смерти. На других фотографиях улыбается белобрысый мальчишка трех лет с теми же глазами, что и у отца. Это Артем.

— Если он не пошел добровольцем, значит вашему мужу пришла повестка?

— Ему пришло две повестки, после чего он поехал в военкомат, на следующий день его забрали. Он отказывался ехать из-за ребенка, да и я не собиралась его отпускать. Просила уехать на заработки в Москву на время, но он и туда не захотел из-за Артема.

— Вы пытались как-то откупиться, договориться с военкоматом? — спрашиваю у Светы.

— Да для них ничего не имело значения! Они сказали, что если Любомир не поедет, то сядет на пять лет. Любчик пришел и говорит мне: «Что я потом ребенку скажу? Что отсидел, потому что воевать боялся?» В Донбасс его повезли не сразу. Им врали! Говорили, что это будут 45-дневные учения в Ровно. Но ребят начали группировать и отправлять в неизвестном направлении. Никому ничего не рассказывали, у парней начали сдавать нервы, начались смерти…

— В смысле?

— Несколько парней покончили жизнь самоубийством, психика не выдержала. Когда должны были увозить моего Любчика, он спросил старшину, куда их повезут. Ему ответили, что в Киев, на выборы — урны охранять. «В Киев» их везли несколько суток, ночами и через поля. А привезли в Днепропетровскую область. О том, где они оказались, ребята узнали от местных.

— А что произошло дальше? — осторожно спрашиваю.

— А что дальше? В 51-й бригаде, где был мой муж, всего насчитывалось 5 600 человек. На всех — 46 бронежелетов! 46, понимаете?! И родные ведь не знали, где они находятся! Если бы знали, смогли хотя бы экипировать! Я его спросила: «Любчик, что ты там делать будешь?» А он мне: «Хоть нас тут и бросили, но не убегать же!» Потом их перевезли в зону АТО, но о точном месте мне никто не сообщал.

— А часто вы с ним общались?

— Так часто, как только могла… То и дело им не разрешали заряжать телефоны, особенно когда их перевозили куда-то. Они их даже прятали, потому что могли забрать. Я в отчаянии ездила в военкомат, просила вернуть мне мужа. А мне отвечали, что ничего сделать не могут, что он побудет там немного и вернется. Побыл он там 43 дня, и его убили. А должны были отпустить буквально через несколько дней, как обещали. Хотя и это неправда — хлопцы с его роты, с которыми Любчик уехал еще весной, воюют до сих пор! Часть той роты была на «параде военнопленных» в Донецке. Многие уже давно погибли, сколько — только Бог знает.

— А Любомир называл цифры?

— Мы когда ему звонили и говорили информацию из телевизора, он отвечал: «Вы что, смешные? Я своими глазами больше погибших видел, чем вы называете!»

— А почему взяли именно его? Он служил в армии?

— Отслужил он в армии год, водителем. В руках оружия не держал. Он вообще был человеком, который мухи не обидит. А его сразу отправили туда, где воюют.

Света начинает плакать. Затем берет паузу, чтобы перевести дух. Немного помолчав, продолжает.

— Он возил больных и медикаменты на военной санитарной машине. Так что там он тоже оружием не пользовался. В машине его и убили.

— Но ведь стрелять в медиков и санитарные автомобили запрещено? — задаю Свете риторический вопрос.

— Если запрещено, то почему у Любчика была расстреляна вся грудная клетка? А в старшину, который сидел рядом, ни одного патрона не пустили? Все парни, которые там были, боятся рассказывать, что произошло, молчат. Но, как мне сказали, старшина выбежал из машины и начал рассказывать боевикам, что он свой. А вот за что тогда Любчика? — задает мне в ответ риторический вопрос девушка.

— Вы считаете, ваш муж погиб зря или его смерть небессмысленна?

— Так ничего не изменилось. Пришли новые, а продолжают старое. Для меня что Янукович, что эти вот… Как воровали, так и будут воровать. Тысячи человек погибли, и никто нам не помогает.

— Вам кажется, что воевать за Донбасс не имело смысла?

— Так если бы там были нормальные люди, они бы войны сами не допустили! Донбасс сам того захотел, кричит: «Россия, Россия». А теперь тысячи без крыш над головой. А наших родных из Западной Украины забирают на восток, больше всего ведь с Западной! — заводится Светлана.

— По количеству военных, которые воюют на востоке, как раз лидирует Днепропетровская область. С Западной чаще добровольцами идут, — осторожно отвечаю Свете.

— В разных статьях о моем муже было написано, что и он был добровольцем. А ведь это вранье! Он туда идти не хотел. А что теперь? Государство немного денег заплатило, распределило между ребенком, родителями Любчика и мной. Еще сказали, что ордена какие-то дали, звание Героя. А где все это? Никаких документов я не получала.

— Как считаете, за что боролся ваш муж на войне?

— Честно? Не знаю. С одной стороны, если наши военные сейчас отойдут, то всех поубивают. А ведь люди не понимают, зачем туда едут. За что там будут стоять? Важно, что подготовки и экипировки нет. Их просто бросили на восток, даже без предупреждения. Если бы Любчик знал, чем все для него закончится, никогда бы не поехал. Для него сын был важнее, чем весь мир.

— Как вы узнали о смерти мужа?

— Наверное, последней. Мы с ним поговорили в шесть вечера 23 мая. Он жаловался, что не спал уже пару суток. Спать ложиться не хотел, их окружили боевики и угрожали расстрелять до утра. Сказал, что поставит телефон на зарядку и перезвонит. А потом отправился на выезд. Я звонила ему весь вечер, но трубку кто-то сбрасывал. Я не смогла уснуть и до утра сидела смотрела на телефон. Ночью позвонили главе сельсовета и сообщили о его смерти. По селу быстро поползли слухи, знаете ведь, как у нас все, — Света издает нервный смешок. — Утром позвонила женщина с пансионата, в котором я работаю, говорит: «Не знаю, говорить ли… Все уже знают, только ты не знаешь. Твоего Любчика убили!» Я сбросила, не поверила… — она замолкает и, кажется, переживает все вновь.

Хоронить государство не помогало. Уже после похорон Свете сказали, что выплатят какую-то сумму компенсации. Но ей все равно было не до этого. В тот день пошел дождь. Как раз именно тогда, когда гроб вынесли из церкви.

Невеста

Юля — красивая девушка классической украинской наружности, темноволосая с пухлыми губами, темными глазами и смуглой кожей. Она молода и свежа, как невеста. Невеста, так и не ставшая женой. Ее жених, 21-летний Илья Гайдук из Кривого Рога погиб в самолете Ил-76, который сбили в ночь с 13 на 14 июня в районе луганского аэропорта. Тогда же крушение самолета унесло жизни девяти членов экипажа Мелитопольской авиационной транспортной бригады и 40 десантников из 25-й отдельной Днепропетровской воздушно-десантной бригады, в которой служил Илья. Юля провожала его в этот полет.

Познакомилась пара, когда обоим было по 15 лет — на первом курсе колледжа. Дружба быстро переросла в любовь.

— Когда мы дружили, он мог прийти ко мне домой рано утром. Я вставала заспанная, открывала ему двери и шла обратно спать, а он садился за компьютер или шел кушать. Это было нормально. Я просыпалась, приводила себя в порядок, и мы шли на учебу. Я ему нравилась, но крутила носом. А потом как-то решила все же попробовать начать отношения. Вот, попробовала так, что влюбилась по уши. Это была настоящая любовь, от Бога, за которую я безумно благодарна. Бывает, люди всю жизнь с кем-то живут, детей рожают, но не любят по-настоящему. А у меня было мое счастье, пусть не так долго, — Юле тяжело говорить об этом, с каждым словом ее голос дрожит все больше.

По словам девушки, в сентябре пара планировала подать заявление в ЗАГС, как раз сразу по возвращении Ильи из Луганска.

— У нас уже была квартира, где мы затеяли ремонт. Илья начал делать кладовку…

— Как ты нашла в себе силы отпустить его воевать?

— А мне было бы стыдно находиться рядом с парнем, который не смог бы защитить ни меня, ни Родину. Он поступил как мужчина. Пусть Илья сейчас не со мной, но он поступил правильно. Мы еще с ним увидимся, — как будто издалека слышится глухой пронизанный болью смех Юли. — Я просто жду. И живу тем, что было. Он мне много раз снился. Помню, как пришел в форме, обнял, сказал: «Глупенькая, я живой!» Я вообще, когда молюсь, могу переключиться с разговора с Богом на разговор с Ильей. Я их уже не различаю.

— Ты с ним разговариваешь?

— Конечно. Когда плохо. И когда хорошо.

Юля говорит об Илье с большой гордостью, как о чем-то золотом, чем одарил ее мир. Рассказывает, что ее любимый был не просто добровольцем.

— Еще после колледжа он буквально ползал на коленях и умолял взять его в армию, но здоровье не позволяло. В детстве его сбила машина и он месяц пролежал в коме, после чего заимел множество болячек. Его все же взяли. Год он служил в спецназе в Симферополе, а я ждала его в Кривом Роге. А когда этой весной началась мобилизация, он пошел в военкомат и оставил свои координаты. В скором времени пришла повестка, и Илью определили в 25-ю бригаду.

Первый месяц они были в части, выезжали на учения, еще месяц стояли на блокпосту в Донецке. Первый вылет в зону боевых действий был 13 июня — в Луганск. Но он не долетел. Он мог отказаться от полета, так сделали два других парня, но не стал.

— Почему он все-таки пошел на войну? За что он хотел воевать?

Юля задумалась.

— Когда он с другими военными стоял на блокпосту в Донецке, к ним часто приходили люди, приносили еду и сигареты. Они умоляли помочь, избавить их от этой «нечисти». В свой день рождения, 6 июня, Илья приехал домой в недельный отпуск. Тогда он сказал мне, что смотрел этим людям в глаза и обещал вернуться, во что бы то ни стало, чтобы им помочь. Мол, если не он, то кто? Илья был уверен, что делает правое дело. Просто не успел его закончить.

— Всю неделю перед его полетом вы были вместе?

— Да, мы были безумно счастливы. Ему исполнился 21 год. Мы не ссорились, тратили деньги, будто в последний раз, поехали на природу к его родным. Все было так прекрасно, будто бы Господь дал возможность нам попрощаться. Он и на мопеде меня успел научить ездить! — искренне смеется Юля. — Но перед отъездом всю ночь просидел на кухне, не спал из-за чувства тревоги. У него есть друг, который тогда пришел в гости, и сказал: «Друже, у мене таке враження, що я тебе бачу останній раз. Ти бережи себе!»

А вот мою тревогу будто бы заглушил кто свыше, я единственная не волновалась. Даже легла в ту ночь спать. Я себя до сих пор виню за то, что в последние минуты не смогла посидеть с ним рядом, — на секунду девушка уходит в себя.

— Как я могла не понимать, что такое война? Я просто не могла представить себе, что его потеряю, — в ее голосе слышатся нотки истерики.

— А родители волновались? Не хотели его отправлять?

— Все родные знали и поддерживали Илью, что бы там кто ни говорил. Родители всегда поддерживали его выбор.

— А были те, кто отговаривал?

— Естественно — бабушки, дедушки с Советским Союзом в голове. Но Илья окружил себя людьми с другой психологией. Он был командиром самообороны криворожского Майдана и Ингульской палатки украинского казачества. Илья был лидером, выезжал на боевые учения, был зимой в Киеве, пикетировал Раду. Посмертно ему вручили медаль за защиту города и орден Богдана Хмельницкого III степени. Обещали повесить мемориальную доску в техникуме, где он учился, правда, уже месяц прошел, а ничего пока нет. Вообще, за несколько месяцев отношение к погибшим изменилось.

— Каким образом?

— Когда погибли ребята на Ил-76, их похоронили со всеми почестями. Город знал о похоронах, людей было очень много. А сейчас гибнет масса людей, а я даже не могу их найти! Нас никак не оповещают о смертях, даже наоборот — эту информацию скрывают. Приходится искать через соцсети и знакомых. Я бы сходила на похороны, отдала честь, пообщалась с родителями. Я хочу, чтобы о погибших узнали все, а получается, что информацию скрывают.

— С чем это связано?

— Частично с тем, что, когда ребята в самолете погибли, это был шок, тогда еще к таким масштабным смертям не привыкли. А теперь это уже будничное дело: погиб, ну и погиб. Жалко, ну а что уже сделаешь? Сердца людей остыли, смерть стала обыденным явлением. А я, как Илью потеряла, все жизненные приоритеты переоценила.

— И как изменились твои взгляды?

— Все материальное стало неважным. Теперь я готова отдать жизнь, если она кому-то нужнее. Так говорить нельзя, но мне жить совсем не хочется. Илья был для меня самым родным человеком. Теперь каждый день созваниваемся с его родителями, поддерживаем друг друга. Вот, идем с его мамой красить столбы тут недалеко. Они были желто-голубые, но кто-то опять облил их красной краской.

Большие потери среди криворожцев вообще сплотили население города. В одном месте около дороги люди повесили доски, на которые теперь прикрепляют фотографии погибших. Жители города несут туда цветы, отдают честь погибшим.

— Мы же с мамой Ильи с самого начала добивались, чтобы погибших хоронили в братской могиле, со всеми почестями, памятником, к которому могли бы подойти детки, молодожены, просто прохожие и почитать, кто погиб за Украину. Но нас не слышали. У нас что, мало земли? Никто не поедет на кладбище искать их могилы.

— Несмотря на все эти смерти, закон об особом статусе законсервировал проблему в Донбассе. По-твоему, как бы Илья отнесся к этому временному перемирию?

— Как по мне, это свидетельствует только о том, что мы сложили лапки и дали слабину. Еще и кормить их будем. Думаю, то же самое сказал бы Илья.

— То есть выход — продолжать войну?

— Хочешь мира — готовься к войне. Это был их лозунг в казачестве. Вопрос ведь не только в территории. Если бы наши ребята не пошли туда, то эта нечисть пошла бы на нас. В первую очередь на Днепропетровск, Запорожье. Да они бы не прочь пол-Украины захватить. Вот отцу моей подруги 50 лет — и он тоже пошел добровольцем. При том, что у него трещина в бедре, здоровье ужасное. Дома он всегда на уколах и таблетках. Пошел за целостность Украины. А уходя сказал мне, что первого, кого убьет, убьет за Илью. И как можно сказать после этого, что все смерти зря?

— Разве правильно воевать из чувства мести?

Девушка задумывается, но ответ не заставляет себя долго ждать.

— Украина — сильная страна, мы всегда от кого-то защищались, всегда жили под кем-то и хотели быть независимыми. Этот дух не исчезает тысячелетиями, и если его зажечь, как сейчас и сделали, мы пойдем вперед, мы порвем всех. Мы сильная нация. Я верю, что нас больше никогда никто не завоюет, особенно Россия.

Мать

17 июня Кривой Рог прощался еще с одним бойцом 25-й воздушно-десантной бригады Антоном Игнатченко. 18-летний парень был самым младшим в составе разведгруппы, которая участвовала в АТО в районе Славянска. 13 июня он стал первым погибшим криворожцем, его застрелил снайпер за несколько часов до того, как боевики сбили самолет Ил-76.

С того дня жизнь его матери Аллы и двух родных сестер — старшей Наташи и младшей Даши — стала другой.

Украина должна быть единой, считает мать погибшего криворожца Антона

— Вы уже записываете? Или запоминаете? Я не быстро говорю? — нервничает мать Антона. Она безумно напряжена, на пике эмоций не говорит, а тараторит. Все слова звучат пугающе заученно, как будто их произносит робот. Несмотря на стресс и свои «немного за 40», Алла завидно красивая и харизматичная женщина. По имени и отчеству называть ее даже как-то не с руки. У нее правильные черты лица, черные густые волосы, зеленые, а сегодня припухшие покрасневшие глаза. Все это дополняет удивительная сила воли, лидерский характер и сложная судьба.

— Как рассказали ребята и командир бригады, они попали под Славянском в окружение. Антон, как самый молодой, прикрывал тыл и отходил всегда последним. Но тогда он попросился пойти вперед. Командир дал согласие. Их обстреливали с трех сторон, и в тот момент Тоша обнаружил автоматический гранатомет. Он вообще по жизни был шустрый, быстро на все реагировал. Как рассказали мне свидетели, Антон поразил его из ручного гранатомета, и противник, конечно, определил его локацию. Тогда Тоше в голову выстрелил снайпер. Ребята из его бригады говорят, что, если бы он не обезвредил гранатомет, в районе 500 м никого бы не осталось и хоронили бы полроты, — рассказывает Алла с гордостью и отчаянием в голосе. — Он волновался, только бы в плен не попасть. Получилось, что совсем не мучился. Парни из его бригады приехали на похороны, а потом на 90 дней на могилку, чтобы отдать честь.

— Он пошел воевать добровольно?

— Антон с детства мечтал стать военным. Так, немного сбилась, о чем это я… — мама тяжело дышит, то и дело повышая голос и не заканчивая фразы.

— Не волнуйтесь, — я стараюсь произнести эту фразу как можно тише и спокойнее, чтобы снизить накал эмоций. — Вы говорите — с детства?

— Когда я была беременна, мне приснился сон, что у меня будет мальчик и он будет военным. Последние три года мы пересмотрели с ним все военные фильмы, перечитали все уставы. 14 сентября 2013 года ему исполнилось 18, он уже успел пройти медкомиссию к тому времени. День рождения выпал на выходной, и он не мог дождаться, когда наступит понедельник. А во вторник, 17 сентября, Антоша ушел в армию. Отслужил по контракту ровно девять месяцев, и 17 июня мы его похоронили.

— У вас было плохое предчувствие, когда он уходил?

— Было. Он тогда сказал: «Мам, я тут больше не буду жить». У меня все внутри перевернулось. Он имел в виду, что только в гости будет приходить. А у меня три недели была истерика. Я знала, что он выживет в любых условиях. Но у меня было чувство, что он не вернется. Я думала, вырос, вылетел из гнезда, поэтому волнуюсь. Но он не маменькин сынок, я знала, что решение пойти в армию правильное. И в стране все еще было тихо-мирно. В итоге прорыдала все девять месяцев, а на похоронах и слезинки не проронила. Стояла как мумия. Меня потом в черствости обвиняли.

— Ваш сын объяснял вам, за что воюет?

— Когда в Крыму стало неспокойно, их направили туда. Я ему говорила: «Сыночка, может, ты разорвешь контракт?» А он мне: «Мам, а кто тогда? Я дал присягу Родине! Я присягнул не правительству, а народу! Это даже не обсуждается!» — сквозь слезы рассказывает мать Антона.

— Сначала это было чувство мужского долга, он даже старался деньги нам высылать. Хотя я понимала, что ему на форму и еду не хватало. Он потом за моей спиной бабушку просил тормозки передавать. А потом уже речь зашла о защите Украины. Он говорил, что, если отойдет в сторону, погибнет много людей. Да и кто бы пошел воевать тогда — я и его сестры?

— Он смерти не боялся? Готов был воевать до последнего?

— Я отвечу примером из жизни. Мы живем на девятом этаже, и я часто смотрела, как Антоша из школы возвращался. Как-то зимой он шел домой в компании своего большого накачанного друга Миши. К ним пристали пять парней-восьмиклашек, они начали бросаться подтаявшими ледяными снежками. Мишка развернулся и галопом поскакал в подъезд, а Тоша даже не глянул на него, взялся делать снежки сам и пошел на пятерых. Он всегда шел напролом, был хоть маленький, но мужчина, — искренне смеется Алла.

Так сложилось, что отец Антона ушел, когда мальчику было 10, а вернулся лишь на похоронах. Поэтому парень всегда чувствовал себя единственным мужчиной в доме. Он был очень правильным — не пил, не курил и всегда рассказывал маме, где нашкодничал. При этом был самым низеньким и щупленьким в классе.

— Я переживала — все высокие в роду. А потом вымахал за год буквально и в армию пошел уже высоким. Если бы не убили — еще бы рос. Потому что у меня и брат, и отец, и дед — все мужики в роду высокие. Рос бы еще и рос, — скороговоркой повторяет Алла. — Он был очень веселым, я его называла Весельчак У — это такой смешной лысый человечек из мультика. Потому что он мог рассмеяться на пустом месте. А еще в шутку напевала ему: «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку», потому что он ее есть любил. Мы когда с похорон приехали, Рита, его девушка, нажарила целую сковороду и заставила всех ложкой есть. Ей казалось, он ее с нами ест за столом.

Мама задумывается, видимо, вспоминая эти ощущения. Все время, пока она рассказывала о сыне, казалось, будто она говорит о ком-то сидящем в соседней комнате.

— Он занимался в народном танцевальном коллективе. Там и Риту встретил — они три года были вместе, все было очень серьезно. Ее папа был десантником, поэтому Антоша с ним очень дружил.

— Так любопытно — танцор и военный…

— Так он еще и рисовал красиво! А еще было: подходит, просит 54 гривны. Я даже не спрашиваю зачем, знаю, что зря не попросит. На следующий день приезжаю с работы, а меня ждут чебуреки и пирог! Я ни разу в жизни не готовила чебуреки, понимаете? А мне сын приготовил. Правда, потом выскребала сковородку час, но было вкусно, — вспоминает мама.

— У вас все-таки остались еще две дочери, вы поддерживаете друг друга? — пытаюсь вернуть Аллу к теперешней жизни.

— Знаете, многие акцентируют внимание на том, что у меня было три ребенка, а не один, а значит должно быть легче. Я отвечаю им, что у меня одна Наташа, один Антоша и одна Даша. У меня их не по двое, и не по трое. У меня их по одному. И Антоша был у меня тоже один.

— Вы бы его отговорили от армии, если бы могли?

— Думаю, что от контракта отговорила бы, если б захотела. Но вряд ли стала бы это делать. Если бы пришла повестка, он пошел бы все равно. И правильно, ведь, если бы наши военные там не стояли, Путин пер бы дальше.

— Вы думаете о политике? Какой выход можно найти для Украины сейчас? Отделить Донбасс?

— Нет. Страна должна оставаться целостной. Если мы начнем разделять страну, потеряем национальную идентичность. Кто мы тогда, если так легко отдаем нашу землю?

Старшая дочь Аллы работает учительницей младших классов. Сейчас она особенно концентрирует внимание детей на том, что нужно прощать и жить в мире. Потому что из-за нынешней войны может вырасти очень жестокое поколение. Отчасти это и влияние матери, ведь Алла служила в церкви, но ушла оттуда, так как нужно было кормить детей.

Антон Игнатченко с детства мечтал стать военным

— Как вы будет жить дальше?

— Я отвечу словами из песни: «Нас бьют, а мы летаем». Для меня смерть Антоши — это очередной очень болезненный удар в жизни. От меня отрезали кусок, теперь часть меня на небе и в земле. Но он часто разговаривает со мной, просит, чтобы я не плакала. Я его вижу, слышу, но он мне не снится. А вот Рите он сразу приснился, сказал, что погиб. Папе приснилось, как он его маленького на груди держит. Он мне всегда говорил, куда едет, а я всегда молилась. В день смерти он просто мне ничего не сказал. Я думала, он в части. В тот день утром я первый раз за девять месяцев не смогла слова молитвы произнести. У меня начало болеть сердце, я подумала, что его могли туда ранить. А потом ко мне приехали на работу вместе со скорой. И сказали, что Антон погиб — выстрел был в голову, она была перевязана атласной повязкой.

Алла замолкает на минуту.

— Волонтер Таня Рычкова рассказывала, что у них была большая собака. Она никого мимо себя спокойно не пропускала, только Таню, ее мужа, когда он еще живой был, и разведчика Антона Игнатченко — моего сына. Он ее подкармливал. Когда Антон погиб, собака несколько дней жутко выла. Антоша говорил, когда будет жить отдельно, заведет себе большую собаку…