Они рвались в бой и торопили командование с отправкой на фронт. Но далеко не все оказались готовы к военной реальности. Боец одного из добровольческих батальонов рассказал «Репортеру» о страшных военных буднях, о подвиге командира и подлости штабного руководства, о страхе и дезертирстве, о товарищеском чувстве плеча и мести

Ротный Роман Майстерюк погиб 21 июля под Дзержинском, спустя всего неделю после прибытия в зону боевых действий. Собой он прикрыл своих людей.

— Он скомандовал нам отходить, а сам отстреливался до последнего, — вспоминает замполит ротного с позывным «Гном». — Это был наш первый бой. Нам в тот день поступил боевой приказ занять первый блокпост в Дзержинске. Вышли колонной: БМП, три ЗИЛа и три «Газона». По данным разведки АТО, въезд в город был чист. Командир, как всегда, был впереди на БМП. Не доходя метров 400, увидели на блокпосту дээнэровский флаг. Ротный уточнил наверху — наш блокпост? «Наш-наш, заходите». Подошли еще ближе, а по нам открыли оттуда шквальный пулеметный огонь. Все попадали с машин. Я упал в полуметре от растяжки — там вся зеленка с двух сторон ими исполосована.

Ротного ранило. Он скомандовал развернуть броню, закрыв таким образом 56 своих.

— С ним еще парнишка был, Фазир Ибрагимов, мы его Федей звали. Его тоже ранило. За ним сидел его лучший друг. Он ему крикнул: «Серега, отходи!» — а сам остался. Видимо, понял, что не сможет отойти. Думал, прикрывает лучшего друга, а прикрыл вместе с ротным всех нас. Их, в конце концов, забросали гранатами. Оба погибли.

Ошеломленные и растерянные, бойцы стали отходить. Перегруппировались. Осознали случившееся и… снова ринулись в бой.

— Двойками-тройками мы пошли в наступление. Снайперу же нужно пять секунд, чтобы прицелиться и выстрелить. Поэтому шли так: один поднимается, три секунды бежит и падает, задний его прикрывает огнем. Потом задний поднимается, три секунды бежит — падает, третий прикрывает. Потом первый и второй, уже лежа, стреляют, пока третий бежит. Путают.

Добравшись таким образом до стоящей посреди дороги БМП, бойцы стали забрасывать противника гранатами.

— Пока бежали, выпустили весь боекомплект, создавая стену огня. У каждого солдата в комплекте 450 патронов, четыре гранаты. Израсходовали все это за две минуты. Мы знали уже, что командир не выжил. И Федька тоже. Ребята озверели. Времени раздумывать там не было — зашли на блокпост как были, в руках только саперные лопатки. Там сепаров человек 30 было. В их глазах я видел только страх. Пленных мы не брали.

Месть за командира

Гном молчит. Он не хочет говорить о деталях боя. Может быть, защищает себя от воспоминаний. Но я и сама в состоянии представить себе эту картину: разъяренные бойцы врываются на блокпост, хватают каждого, кто попадается под руку, дерутся врукопашную и, вонзая в человеческое тело разогретый на солнце металл саперной лопатки, лишают жизни своих врагов. Это не нажать на курок и не бросить вперед гранату, это значит смотреть в глаза тому, кого убиваешь.

Вместе с другими рота Гнома была в Славянске, Краматорске, Константиновке, Дзержинске

— Да, это было жестоко, — словно читает мои мысли Гном. — Но в тот момент я ничего не чувствовал вообще. Только понимал, что, если не убью, значит убьют меня. Там такая реальность. Не такая, как в мирной жизни. Там убийство — это способ выжить. Мы вечером после этого боя все нажрались водки страшно. Отходили. А один парнишка был не в себе — сидел бубнил. Мы к нему с доктором пришли. Говорю: «Вот посмотри — ротный лежит мертвый. Да. Но мог бы ты на его месте лежать. Твои родные плакали бы. Пусть лучше его плачут. А ты еще нам нужен».

— А что касается ротного, — добавляет Гном чуть погодя, — это был бы не он, если бы по-другому поступил. Для него главным были его люди. Я ездил в Кировоград на кладбище. Там как раз супруга его была. Маленькая, щуплая женщина. Я перед ней на колени встал… А она говорит: «Я всегда знала, что он у меня такой придурок». Я ответил: «Таких же придурков и воспитал». В хорошем смысле слова. Сейчас ребята идут в бой спокойно, не убегают от врага, не оглядываются. Потому что их научили. Научил Роман. А те из штаба, кто дал неверную команду, живы и дальше руководят.

Как все начиналось

— Когда он злился, называл нас «бандой Маруськи». Ну как в фильме про батька Махно. «Вы не воины! Вы банда Маруськи! Анархисты!» — Гном повторяет слова командира шепотом и с какой-то едва уловимой товарищеской нежностью.

Роман Майстерюк был профессиональным военным. Отслужил срочную в Чехословакии, учился в Прибалтике, затем в Ленинграде и Днепропетровске. Окончив учебу, прибыл в Кировоград на должность заместителя командира отряда по воспитательной работе. В то время как армию в стране постепенно разваливали, Роман пытался собственными силами пропагандировать военную службу — несколько лет подряд был ведущим программы «Армия» на местном телевидении. Так и проработал до пенсии. А как ушел — маяться стал, не мог найти себе места на гражданке. То в охране работал, то бизнесом занимался, но все было не то. Когда стало понятно, что будет война, вернулся в армию. Сам попросил назначить его командиром роты — хотел попробовать себя в новой роли. Сослуживцы говорят, у него получилось.

Кировоградский 34-й батальон теробороны готовили дольше многих других — почти два месяца. Тренировались в палаточном городке на бывшей базе авиаполка. Территория огромная — развернуться есть где. Тактико-специальная подготовка включала оборудование и охрану блиндажей, штурм и захват зданий, работу с засадами. Через день ездили на стрельбы за 60 км на полигон. Лучших инструкторов для своей роты майор Майстерюк нанимал за собственные деньги.

— Наш батальон формировался как добровольческий. Набирали в основном людей из спецуры с опытом боевых действий, службы в разведке, морском десанте, диверсионных подразделениях. Из офицерского состава, правда, прислали пацанят — младших лейтенантов. «Пиджаками» мы их называем. Они закончили военку при гражданских вузах. Автомат если видели, то издалека. Стрелять если стреляли, то всего пару патронов. Так что, особенно поначалу, командовали все больше сержанты, — рассказывает Гном. Общаемся мы с ним на территории Киевского военного госпиталя.

Голова в одном месте заклеена широким пластырем, над бровью свежий шрам, губа подшита. В поры на лице глубоко въелась окопная пыль. Неделю он лежит в госпитале с контузией и черепно-мозговой травмой, а уже снова рвется в бой. Врачи пока не отпускают.

— В последнюю неделю перед выходом у ребят начали сдавать нервы. Вся рота подала рапорты. Каждый лично написал: «Прошу направить меня в зону АТО. Потому что считаю необходимым защищать свою родину с оружием в руках именно там, а не бегать, прыгать и копать ямы здесь». И хоть ротный и кричал: «Вы у меня еще не готовы!» — на третий день пришел приказ уходить на восток. Все мы хотели быть героями, хотели воевать за родину, но не все понимали, что нас ждет.

Будни фронта

Первую базу организовали на подходах к городу Дзержинску. Ротный Роман Майстерюк тогда еще был жив.

Ковшом вырыли землянку, пол устелили стеблями кукурузы, сверху положили карематы. Вместо потолка плотно выложили стволы деревьев, укрытые мешками с песком и засыпанные землей. В таких блиндажах и жили.

— Спали в форме всегда. Берцы не снимали практически никогда. Только днем ненадолго могли разуться, когда все тихо. Гигиена — враг спецназа, — шутит Гном. — Только умывались. Другие водные процедуры в тех условиях редко когда возможны. С водой всегда проблемы. Набирали две цистерны: из ставка техническую, а питьевую привозили местные. Но когда жарко, вода в цистерне за полдня так нагревается, что пить ее невозможно.

Придумали «холодильник» — глубокую яму, куда опускали запасы воды.

— Зато продуктов было море. Больше всего «красной икры». Так мы называли кильку в томате, — добавляет, перехватив мой удивленный взгляд. — Ой, вон идет мой командир взвода. У него крыша поехала — память потерял и сильно не в себе. Отправлял его два часа назад домой, а он вернулся. Погоди, узнаю, что к чему.

Грязь войны

Человеку, о котором он говорит, на вид лет 30. Свои зовут его Васильком. Вроде обычный парень, только движения неуверенные, взгляд опущен в пол, говорит тихо, зависая на пару секунд после каждой фразы. Впечатление такое, что в теле взрослого человека оказался маленький испуганный ребенок. Он лежал в Киеве в обычной больнице, но за нарушение режима его выписали раньше времени. Домой не едет. И, кажется, прошлую ночь провел на вокзале. Сейчас Гном уложил его выспаться в палате на свою койку. Но через полчаса тот снова выскочит на улицу — испугается медсестер. И нам придется долго уговаривать его вернуться обратно и все-таки поспать.

— Он поначалу вообще не узнавал никого, не понимал, где он. А теперь мания преследования — боится врачей и санитаров. Главное, что в бою отличный парень был. Его взвод стоял в месте, которое без конца обстреливали. Приехал в отпуск — и вот такой психологический срыв. Там он был эмоционально сжат, как пружина, а тут отпустило. Организм не сумел перестроиться, и пошла защитная реакция.

После первого обстрела, говорит Гном, многих ребят охватил панический страх.

— В Канатово, в учебке, ходили перцами: мы все знаем, мы все умеем. Такие себе «воины света и добра». А попали под первый обстрел — и все. Кто сидит руками голову закрывает. Кто зарылся в землю — залез в блиндаж и целый день с открытыми глазами просидел. Только поесть туда приносили. Люди играли в «Каунтер-страйк» и не знали, что такое реальная война.

Некоторые после первого боя стали проситься в тыл. Отпустили. Кого-то отправили принудительно — от страха заливались водкой до отключки, утром глаза продирали — и снова за бутылку. Кто-то ушел сам.

Гуманитарка для военных приходит регулярно — избытком продуктов делятся с местными

— Два «пиджака» после первого же обстрела снайперами наших позиций собрались ночью и удрали по-тихому. Один хоть оружие догадался оставить.

Гном вздыхает — родители дезертиров сейчас отмазывают ребят через психбольницу. Наказания в виде минимального пятилетнего срока им, скорее всего, удастся избежать.

— А по мне, пусть нас меньше будет, но только надежные. Я ребятам так говорю: если ты в бою оружия из рук не выпустил и позицию не оставил — уже герой. Хоть ты усрись от страха, но иди вперед. И такое тоже было. Но главное, чтобы товарищи знали, что на тебя можно положиться.

В своих ребятах Гном уверен:

— Тополь — флегматик полный, его из себя вывести ничем невозможно. Но если нужно, будет лежать в засаде неподвижно хоть целый день. Клык — душа компании. Сейчас ждет рождения долгожданного первенца — любит детей очень. Но в бою безжалостно рвет противника на части. Два брата-сироты Бродяга и Киргиз. Первый — сама кротость, скромный, интеллигентный мальчик, лучший в группе разведки: ночью видит, как днем. А у брата взрывной характер — правду-матку рубит сходу и не терпит несправедливости. Сват — донецкий хлопец из трудовой семьи. По жизни хулиган, но сейчас один из лучших бойцов подразделения. Крым — бесстрашный, словно черт. Всегда первый в атаку шел. Правда, сейчас он тоже не в лучшем состоянии: вернулся из отпуска — заикается, одна сторона лица дергается.

Когда ты столько времени держишь себя в кулаке, а потом резко расслабляешься, это не может не сказаться.

Мы переживем

Уже после смерти командира их группа вышла на разведку в Горловку. Дорога, как оказалось, была пристреляна.

— Одна машина — четыре человека экипажа и восемь десанта. Все сидели сверху, потому что, если в машину попадает снаряд, внутри гибнут все — выжигает, как в консервной банке. А когда ты на броне, есть шанс, что тебя выбросит. Так случилось и со мной — отбросило в зеленку. Сознания не потерял. Ребята подлетели, флакон спирта в меня влили, руки-ноги попробовали — целые, на месте. Только из головы кровь хлещет. Дальше не пошли. Меня отправили в Дзержинск в больницу скорой помощи, где любезно, без анестезии, зашили. Только хлопцы еще спирту залили. Водка там не берет — настолько организм напряжен. Как шили, я уже не чувствовал. Ну, думаю, царапина, поеду домой отлежусь дней пять — и назад. Сам на автобусах добирался до дому — 14 часов в пути в общей сложности. Доехал, как ни в чем не бывало. В койку упал сходу, а утром — вот те на, подняться не могу! Голова раскалывается, тошнит. Меня родные сразу за задницу в такси — и в госпиталь. Диагнозов понаставили: минно-взрывная, черепно-мозговая… В общем, сотрясение мозга и контузия. Врачи все удивлялись, как я смог сам домой доехать, — Гном уже долгое время крутит в руках зажигалку, но при мне не закуривает. — Ну ничего, через пару дней обещали отпустить.

— Не страшно вам снова окунать себя во все это? Можете ведь сломаться, как Василек…

— Мы вояки. Как-нибудь переживем. Должны пережить. У меня мама в Москве живет. Она первое время все меня отговаривала. Теперь смирилась. Объяснил ей, что я здесь потому, что не хочу, чтобы моей стране навязывали, как ей жить.

Вечером в палату, где лежит Гном вместе с бойцами из других батальонов, пришли две незнакомые женщины лет 40 — принесли ребятам поесть. Правда, в их палате холодильник, стол и даже подоконник и так ломятся от еды — все приносят такие же волонтеры. Отправили женщин в другое отделение — может, там кому-то чего не хватает. Уходя, они стали благодарить мужчин за то, что те защитили страну. Стояли в дверях и плакали. И побитые войной мужчины утешали тех, кто пришел утешить их.

На передовой солдаты всегда наготове — форму и берцы, бывает, не снимают неделями

ИНФЕКЦИЯ ВОЙНЫ ИЗ ИСТОРИИ ДРУГОЙ РОТЫ

— Ты понимаешь, что такое, когда земля горит? Ты этого не представляешь! Три дня под обстрелом, бля. Три дня горит земля. Извини, что я матюкаюсь. Мне доктор прописал. На выздоровление, говорит, иду, — рассказ моего собеседника обрывист и несвязен. Володя Мурай воевал в составе второго батальона 79-й отдельной аэромобильной бригады, которая тоже потеряла командира. Мурай был его напарником и близким другом.

На первый взгляд, он типичный парень с района — худющий, под глазом огромный лиловый фингал. Сходу признается — не боевая травма, а послевоенный синдром. Накануне подрался. Вот теперь собираются с женой в больницу на рентген — кажется, Володя сломал ногу. Впрочем, теперь это мелочи. Если бы не боевой товарищ, до этого момента капитан Мурай мог бы не дожить.

Почти два месяца он, командир батареи, помогал удерживать важную высоту на границе с Россией. Командовал высотой начальник штаба майор Сергей Кривоносов. Сослуживцы говорят, работали эти двое слаженно, словно две родные руки.

— Кривоносов — человек без башни! У него позывной «Гранит». Вот точно! У меня уже руки тряслись от всего этого, барбовал стал пить, а Сереге хоть бы что! Помню, минометный обстрел начался. Все в блиндаж, а он нет, бля, стоит что-то п…дит, управляет боем. Потом стряхнул что-то с груди. А у него грудь, чесслово, второй размер, не меньше — как у мамки сиськи: висят из броника
с двух сторон. А снизу живот тоже висит. Я еще с него всегда прикалывался, зачем ты вообще его надеваешь. Так он отряхнулся и только после боя заметил, что его осколком задело. Потому что он командир был! Вот такой был мужик — до последнего свой долг исполнял, — капитан Мурай обильно приправляет рассказ матом и слегка заикается.

Его товарищ всего несколько дней не дожил до отхода батальона. Во время очередного обстрела снаряд врага попал в окоп, где располагался командный пункт. Майор Кривоносов был ближе всего к месту попадания — своим телом он закрыл двух офицеров. Одним из которых оказался капитан Мурай.

— Его разорвало просто на наших глазах, бля… Я бы мог столько тебе о войне рассказать, но не буду. Не буду же я тебе, девчонке, рассказывать про вкус мозга твоих же товарищей… А Серега мне снится, знаешь. Он еще воюет там, мочит этих пидоров… Я вот пошел за него свечку поставил. — Володя молчит, уткнувшись взглядом в банку пива перед собой. Затем добавляет, перехватив мой полный сочувствия взгляд. — Я тебе одну вещь скажу: нас не надо жалеть, потому что и мы никого не жалеем.

— Почему вы говорите, что Сергей герой, а вы нет?

Владимир долго молчит. Затем улыбается и тихо-тихо отвечает:

— Потому что он погиб, а я живой.

Его широко растянутая улыбка, кажется, вызвана защитной реакцией.

Чуть позже еще один военнослужащий бригады, майор Алексей Миняйлов, расскажет мне о мужестве самого Мурая. Во время первого неожиданного обстрела их высоты многие ребята растерялись, в то время как Володя Мурай между разрывами босиком бежал к орудию, рискуя «схватить» осколок: «Я знаю офицеров, которые во время этого же обстрела снимали с солдат бронежилеты и прятались поглубже в блиндаж. А он бежал под обстрелом, как заяц».

Сам Мурай об этом рассказывать не хочет. Не говорит он и о том, что был трижды контужен, оглох на одно ухо, но продолжал до конца боя руководить батареей.

— Вы вернетесь в зону боевых действий?

— Да.

— Потому что это ваша работа?

— А кто будет нашу землю защищать? Эти панки киевские? Нет, воюют за нее обычные расп…дяи — такие, как я, как Серега. Мы с ним, знаешь, заразились одной болезнью инфекционной. От нее либо умирают, либо дебилами остаются. Так вот он умер, а я выжил.

Володя снова молчит и улыбается. Кажется, под болезнью этой он имеет в виду саму войну.