— Сперва начали сниться сны: окопы, гранаты, прыгаю, бегу куда-то. Вот, последний — вроде все мирно, я вижу своего брата, потом поднимается ветер, летят метеориты, и я вижу, что это снаряды. Постоянно просыпаюсь от этих кошмаров.

— У нас ребята, вернувшись домой, спят на полу, а не на кровати. Забиваются куда-то в угол, накрываются с головой — ищут безопасное место. Потому что там никто не знает, в какую минуту может прилететь снаряд или пуля

«Он жив, но по факту мы его потеряли»

Перед одним из корпусов Киевского военного госпиталя на лавочке пять молодых парней. Все они еще вчера воевали в Донбассе, а сегодня проходят здесь лечение и вышли на перекур. Представляются просто: солдаты 12-го батальона, без деталей. Худощавый русый киевлянин Андрей попал сюда из-за проблем со спиной. Но еще в транспорте по дороге в госпиталь он почувствовал, что ему плохо в суете мирной жизни:

— Все люди выглядят безразлично, будто им все равно, что там происходит. Они одержимы только тем, как денег заработать. Мы там находились в основном только с личным составом, иногда встречали местных жителей. А тут просто толпы идут тебе навстречу, само движение раздирает. Очень тяжело. А еще родственники и друзья начинают задавать вопросы глупые, одни и те же — давай, расскажи, что там происходит. А я не хочу! Если рассказываю, то мне снова начинают сниться сны, заново переживаю то, что уже начало прятаться во мне.


По словам бойцов, перед отправкой в зону боевых действий они не проходили никакой психологической подготовки.

— Даже кадровые военные к такому не готовы, они до этого в большинстве своем не воевали. Что уж говорить о добровольцах. Да, много есть срывов, — с горечью констатирует брюнет по имени Леша. — Часто потому, что нет ротации, люди не выдерживают. Спишь по четыре, если повезет — по шесть часов, и так сутками. Из-за усталости теряешь бдительность.

— Был у нас человек, который вроде был готов ко всему, но после первого обстрела у него просто сорвало психику, — рассказывает Андрей. — Страх жуткий в глазах! Он забился в угол и ничего не мог больше делать. Его пытались привести в чувство, но не смогли и отправили в тыл. А другой мой товарищ — ему после сильного обстрела стало на все наплевать. Я ему — давай в укрытие, стреляют, а он — ну и что? В свободное время сидит, ничем не интересуется, родным перестал звонить. Он жив, но по факту мы его потеряли.

— Некоторые там уходят в запой, — продолжает печальный список симптомов Леша. — Если мы видим, то стараемся человеку помочь, но мы ж не спецы в этом. А такой потом может потянуть на дно всех остальных. Он не будет выходить на посты или уснет там, потому что уже не контролирует организм. Притом я не видел каких-то штатных психологов, которые приезжали бы и работали с нами, проверяли наше состояние.

Ребята переводят разговор на самое наболевшее: на то, как их подводит государство в обеспечении, как их предает вышестоящее командование, сколько несправедливости видят они там, уйдя на войну патриотами. Казалось бы, это не имеет прямого отношения к теме, но, с другой стороны, не может не влиять на моральное состояние каждого. У Андрея из-за всего этого начались проблемы с памятью, он стал терять нить разговора, может забыть, о чем его только что спросили.

— Вообще, когда люди возвращаются на гражданку, они должны пообщаться с психологом. И еще должны побыть в месте, где тишина и никто не трогает, понаблюдаться. А здесь что — ну посмотрел психиатр один раз, а вообще, вроде ж спину лечу.

Что общего между наркологией и Донбассом

Психолог Артем Лысенко руководит программой реабилитации для наркозависимых в общественной организации «Довгі літа». Глядя на своих знакомых, которые возвращаются с АТО, Артем понял, что многим из них тоже требуется реабилитация. Бесплатная. Психолог пришел к главврачу Киевской городской наркологической больницы «Социотерапия» с идеей объединить усилия общественной организации и возможности клиники. Так появилось в клинике реабилитационное отделение для бойцов АТО.

Центров, созданных специально для людей, чья психика была травмирована на почве военных действий, в Украине до сих пор не было. После Майдана появились частные инициативы психологов, которые на волонтерских началах работают в военных госпиталях и ездят в Донбасс для оказания первичной помощи. Кроме того, есть частные клиники, которые готовы безвозмездно или за сравнительно небольшую плату принимать пациентов. «Социотерапия» стала первым организованным центром бесплатной психологической реабилитации.

— Наш комплекс лечения сводится к тому, чтобы изменить систему ценностей человека, — объясняет главврач наркологической клиники Владимир Ярый. — И все специалисты понимают, что мы можем применить уже имеющийся опыт работы с химической зависимостью для решения новых задач.

Для приема и содержания участников войны главврач выделил часть одного из корпусов клиники. На первом этаже теперь лечат наркозависимых, а на втором — бойцов АТО. Питание и другие расходы на первых порах оплатила общественная организация «Сила и честь». Остальное легло на плечи Лысенко и его общественников. Ремонт делают на собственные средства, помогали только бывшие пациенты, которые, освободившись от наркозависимости, теперь считают своим долгом поучаствовать в добром начинании.

Артем Лысенко мечтает создать для бойцов полноценный реабилитационный центр

В некоторых палатах ремонт еще в самом разгаре, в других пока нет мебели. Но несколько палат в клинике уже меблированы кроватями, стульями, тумбочками — наследием наркодиспансера. Энтузиасты же, насколько позволяют их силы, стараются вдохнуть в атмосферу уют.

— Вот, из дому приволок, чтоб ребятам удобно было одежду развесить, — кивает Артем на примостившийся в углу большой «квартирный» шкаф.

Через несколько дней психологи ждут поступления новых пациентов:

— На следующей неделе группу в 7–10 человек из зоны АТО нам привезут коллеги, — говорит Артем. — Пока у нас функционирует лишь отделение для людей с ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство. — «Репортер»). Но постепенно хотим прийти к тому, чтобы оказывать здесь полный спектр услуг — от помощи психологической им самим до поддержки их семей и дальнейшей социализации. Потому что, если не занять человека делом, ему ничего не останется, как копаться в себе и бередить старые раны. Нужна и юридическая поддержка — если человек, например, остался без документов, то его голова будет занята этим вопросом, а не лечением. Потому нам нужно привлечь заинтересованных людей, чтобы комплекс заработал слаженно и без перебоев. Для всех, кто нуждается в помощи или сам хочет помочь, мы открыли горячую линию, ее телефоны: (095) 347-64-43 или (050) 882-68-94.

Человек, который говорил с телевизором

— Ой, як же ж тяжко вспоминать, як він повернувся. Коли прийшов, ніхто з нас його не узнав. Ми як раз вранці були на городі, картоплю збирали. А старший син побачив, та й кричить: «Мамо, дивись, он хтось до нас йде». Микола як дойшов, став на купі угля, як бомж: обросший, обтрьопаний увесь. Спочатку я його ніяк не могла пізнать, стоїм з дітьми, дивимся, шо то за мужик. Але потім признала — це ж моя рідна кров. А він стоїть, показує на себе і каже: «Оце все, що в мене залишилось. Остальне геть усе погоріло». Та якби ви знали, як тяжко він сам нас, наше мирне життя признавав, — в голосе Елены Пращур из Новоград-Волынского смешались боль, жалость к мужу Николаю, к себе, к детям.

С марта они с сыновьями 14 и 12 лет считали дни — когда же отец вернется. Обрабатывали землю, старались вытянуть хозяйство — уток, свиней и двух лошадей. И когда в августе он все-таки вернулся, думали, что заживут, как прежде. Но война очень сильно изменила Николая, и не только внешне.

— Така агресія в нього була, такий нєрвний, шо то словами не передать, — с болью в голосе говорит жена. — Навіть як спав, тільки-но дивишся, що спить, а тут вже щось говорить, кричить, кудись рветься. Вскакує і біжить кудись кожну ніч. Він весь час ніби тримав ружжо та воював, кричав: «Ховайтеся, стріляють!» Спросоння міг і стусанути, я не могла з ним спати, боялася. Так, вдень нібито і нормальний, але уходив кудись і треба було йому випить, зняти той стрес. А раніше ж він непитущий був.

Самое сильное потрясение Николай пережил в последний период службы, проведя около 10 дней под Степановкой в Шахтерском районе Донецкой области, когда его с товарищами из 30-й отдельной механизированной бригады командование «забыло» в окружении. По ним били и «Градами», и минометами, и танками. Они видели, как товарищей снарядами разрывало на куски. За полгода ожидания мужа любящая Елена тоже порядком поистрепала себе нервы. А когда он вернулся, стала сдавать:

— Спати теж перестала. Якось встала та пішла з кроваті. Куди? Хіба б я знала? Подалі з хати. Чоловік вскочив, вернув мене. Поки він був в тому АТО, я наслухалася, набачилася та й спала з телефоном в руках. Весь час ждала, коли подзвонить. А він дві-три минути щось скаже, та виключається, бо не можна було, щоб не вичислили. Саме страшне було, коли він подзвонив та й каже: «Все, Олено, остається тільки молитися». А я з ним говорю, а чую, як воно отам все бахкає — не передать словами. В ту мить ми пошті як прощалися. Потім ми тільки й молилися за нього, — Елена плачет.

Стало ясно, что и дальше жить в таком напряжении семья долго не сможет. Окружающие уговаривали Николая показаться психологу, но сделать это оказалось непросто.

— Отнєкувався, казав, що він нормальний, — жена лучше всех понимала, что мужа нужно спасать. — Та все ж таки Коля розумів, що з ним щось не те. Він же ж з телевізором розмовляв, отак дивиться новини і починає кричати: «Що ви усі брешете?» Матюками, словами грубими розмовляв, не знаю, як той телевізор живий остався. Потім хтось про Колю розказав психологу Артему, той почав дзвонити і вмовляти приїхати на лікування, що воно безкоштовне буде. Коля боявся, щоб не написали справку, що він психічно неадекватна людина, казав: «Щоб мої діти потім не казали, що їх батько ненормальний». Але його вмовили, пояснили, що це ж не психіатрична лікарня, де таке пишуть.

Настольный теннис в холле отделения на базе «Социотерапии» — для разрядки пациентов

Николай и два его сослуживца, состояние которых также было критическим, приехали в Киев. Как определили психологи, их симптомы были очень похожи на ПТСР. После того как Пращур и его товарищи прошли лечение в «Социотерапии», они зажили относительно нормальной жизнью. Николай перестал выпивать, вскакивать по ночам с постели, кричать и так остро реагировать на мирные реалии, как раньше. Правда, признался мне, что военные события ему все еще снятся.

«Какой там афганский! У нас свой синдром!»

Психолог Оксана Бельская занимается поддержкой и реабилитацией бойцов еще с января: сначала она была волонтером на Майдане, а в начале лета стала ездить в Донбасс как психолог штаба Минобороны. Эта отважная высокая блондинка не один месяц фактически прожила в блиндажах. За это время она привела в чувство — что иногда в буквальном смысле означает спасла — не один десяток людей.

— Десантник, героический мальчишка, вывел 200 человек из окружения, — рассказывает она. — Когда попал к своим, его с черепно-мозговой травмой направили в Николаев, а там оказалось, что этой травме уже больше недели. Вдруг отказало зрение, речь, парень в жутком состоянии. Мы его еле доставили в госпиталь. Но боевую задачу он выполнил, для этого его организм собрался, а как только расслабился — все.

В начале августа, работая с 79-й бригадой, Оксана и сама попала в окружение в районе Саур-Могилы, после чего нуждалась в помощи коллег.

— Когда обрушиваются эти «Грады» или «Ураганы», поверьте, мы в жизни не переживаем подобного страха. Это клинический ужас, когда отказывают части тела. Я, например, лишилась речи на какое-то время, когда была сильно напугана обстрелом. Хорошо, что отняло речь, а не ноги — нам бежать надо было до укрытия. Потом пришлось обследоваться. Но, к счастью, я восстановилась.

Оксана подчеркивает, что одна из главных проблем состоит в том, что бойцы лишены передышки:

— Там на одну задачу накладывается следующая, затем — еще одна. И полученная травма растягивается на длительный период. Травматическое состояние становится привычным, и человек не замечает, как психика, физиология начинают отказывать. Кроме того, для мужчин признаться в том, что «мне плохо» или «я нуждаюсь в помощи», — унизительно.

Екатерина Проноза, психолог из Украинской ассоциации специалистов по преодолению последствий психотравмирующих событий, считает, что оптимальное время для оказания психологической помощи — первые 48 часов.

— Если не обращаться к специалисту, то будет то же, что с обычной раной: если ее перевязать, не обработав, не подлечив, и забыть, то она начнет гнить.

Увы, в АТО порой возникают такие обстоятельства, что в первые 48 часов с пациентом не всегда могут поработать даже хирурги, не то что психологи. Потом эти застарелые раны неизменно дадут о себе знать. И Оксана, и ее коллеги отмечают, что сегодня в обществе много говорят о ПТСР и сравнивают проблематику с афганским синдромом. Но Бельская настаивает, что ситуация в Украине отличается.

— У нас свой, донецкий синдром! Когда боец шел в Афган, он знал, что за ним страна, которая его отправила на выполнение каких-то боевых задач. И если он их выполнит, то страна поддержит, даст ему медаль. Наши же бойцы не видят государства за спиной, так как не обеспечены даже элементарными вещами.

По той же причине в оказании помощи при травмах психики не годится американская методика, которой придерживаются многие психологи, продолжает Оксана.

— Американский солдат идет на войну полностью подготовленным: и физически, и морально, и психологически, не говоря уже об экипировке и прочем обеспечении. Все поставлено на правильные рельсы, у солдата есть вера в Дядюшку Сэма, которая часто сохраняется и по возвращении, даже если он получил ПТСР. Вот, к примеру, в американской методике есть совет: если у человека истерика, то ему нужно дать воды. А тут вы попробуйте дайте — можно получить прикладом сразу. Значит, надо по-другому. Например, можно протянуть ему телефон: вот, возьми, позвони маме. В тот момент, когда все телефоны сгорели, это действует, после такого он уже хотя бы будет с тобой разговаривать.

Бельская отмечает, что реабилитационные центры, на базе которых можно было бы создать подобие того, что делают Артем Лысенко и его коллеги, есть по всей Украине. Но вопрос упирается в нехватку специалистов:

— Таких, которые могут работать со смешанными диагнозами, — считает Оксана. — Потому что у людей одновременно и черепно-мозговая травма, и психологическая. Чтобы человеку не приходилось бегать между кабинетами, нужен такой врач, который будет и психологом, и психиатром, который имеет право поставить диагноз, может правильно оценить симптоматику.

Союз психологов и психотерапевтов Украины уже старается отреагировать на этот запрос. На базе Киевского института современной психологии и психотерапии он дважды за эту осень проводил бесплатные семинары для всех желающих (имеющих базовое образование психолога). Нет сомнений, что такие занятия будут необходимы и впредь. Но в целом нашим специалистам нужно будет вырабатывать свои практики.

— Когда ребята сюда прибыли, они явно нам не доверяли, — делится первым опытом проб и ошибок Артем Лысенко. — Даже в настольный теннис вышли играть только на третий день. Для меня стал очень показательным момент, когда между нами возник контакт. На кухне они открыли банку с салом и мясом, которую, несмотря на полное обеспечение их едой, привезли с собой. Предложили: «Будешь з нами їсти?» Я понял, что если сейчас откажусь, то больше между нами открытого разговора не получится. Доктор вроде бы не должен садиться с пациентами за стол. Но когда люди возвращаются с войны, эти рамки стираются, а докторская этика должна меняться только согласно одному правилу: «Главное, почему мы все здесь, — это пациент». Они свои жизни отдают за страну, о каких границах может идти речь?

Екатерина Проноза помогала справиться с военными психотравмами на Майдане, а теперь делает это и в госпиталях

В первую очередь врачи хотели отвлечь бойцов от их погружения в военную действительность. Но как это сделать, чтобы не залезать глубоко в душу и не навредить? Придумали особое задание — описать самый страшный день на войне. Писать для людей, у которых последняя подобная практика была еще в учебных заведениях, само по себе задание непростое. Тем не менее все взялись за ручки.

— Когда ты пишешь, то обдумываешь, как выразить проблему, как подобрать слова, чтобы донести ее до читателя. В то же время ты сам решаешь, чем поделиться, а чем нет, — поясняет выбор метода Артем. — Все трое написали об одном и том же, только нюансы были разные. Кого-то поразил момент, когда он увидел разрывающиеся тела, кто-то описал, как он возвращался из боя и уже осознал весь ужас происходившего, потому что в момент, когда шел бой, он был сосредоточен только на нем и не понимал, что может погибнуть. Когда закончили писать, мы все вышли и ребята сожгли свои листочки. Потом они предложили помолиться, и мы взялись за руки и молились вчетвером. Как психолог я не мог им предложить подобное, это очень интимно и не может быть методом лечения. Но если они предложили сами — почему нет? В тот момент я понял, что часть этой боли они отпустили. Это было фрагментарно, но очень от души.

Прогулка с психологом по ботаническому саду с фотоаппаратом как метод вызовет у обывателя лишь недоумение. А в данном случае очень важно было показать бойцам, что, вернувшись, они снова имеют право на такое простое удовольствие, как прогулки. Поездка в Киево-Печерскую лавру — тоже не метод для психолога в обычных условиях, но, глядя на религиозность пациентов, Лысенко решился просто предложить и угадал.

— Это очень подняло моральный дух ребят. Но я не священник, и ни в коем случае нельзя настаивать на каких-то религиозных обрядах. А если он баптист или мусульманин? Наши двери ведь открыты для всех бойцов, вне зависимости от их религиозных предпочтений, — убежден Артем.

Заденет и хаты тех, у кого они «с краю»

Конечно, мы можем считать, что если нас и наших близких не мобилизовали, то, когда закончится эта война, последствия нас не коснутся. Но это совсем не так.

— Если вспомнить тот же Афган, то, по статистике, 90% семей военных развалилось после него! — бьет в набат Оксана Бельская. — Они другими приезжают, чужими. А если мы все не очнемся, то общество получит преступников. Сегодня на руках очень много неучтенного оружия. Спрашиваешь откуда — ребята поясняют, что «отжали» рыбу глушить. Но когда это перевозится мешками, как картошка, то вы же понимаете, что дело уже не в рыбе. Они зарывают автоматы в землю, потому что не верят, что государство их защитит. Пулеметы, «Мухи» (гранатометы. — «Репортер») куда рассосались? И в итоге мы имеем массу неучтенного оружия — раз, ПТСР — два. И позже, когда это все закончится, проявятся алкоголизм, наркомания, к которым многие участники АТО обязательно прибегнут, чтобы снять стресс. И на поверку мы будем иметь массу пострадавшего мирного населения.

В таком случае можем ли мы, обычные граждане без специального образования, помочь в решении не материальных, но психологических проблем? Оказывается, это просто — было бы желание.

— Любой из нас может узнать, например, в ближайшей школе, садике, у кого из детей отцы в зоне АТО, и подойти к матери, поддержать морально, рассказать ребенку, какой его папа герой, — советует Оксана. — Те вещи, которые в обычной жизни кажутся банальными, для таких семей и для бойцов вовсе не банальны. Вот вам пример: восьмилетний мальчик соскучился по папе, который воюет в Донбассе. И он пытался покончить жизнь самоубийством. А всего-то нужно ему сказать: твой отец — молодец, он отлично справляется, он герой, а ты сын героя. Это может сделать и классный руководитель, скажем, перед другими ребятами. Или чтобы маме поаплодировали на родительском собрании. Ведь эти семьи часто остаются один на один со своими проблемами.

А вот чего ни в коем случае нельзя делать, чтобы не усугубить психологическую травму, особенно тем, кто искренне хочет помочь:

— Лезть с расспросами и быть директивными, — считает Екатерина Проноза, которая работает с такими случаями еще с Майдана, а с началом АТО стала консультировать нуждающихся в военных госпиталях. — Неприемлемы позиции: «ты сам виноват», «на все воля Божья», «раз ты вернулся, значит ты можешь». Если боец находится на стадии переживания травматического опыта, то оптимально просто быть рядом. Если захочет говорить — пусть выговорится. Важно дать отреагировать: хочет что-то швырнуть — дайте ему подушку. Если человек потерял конечности, то очень эффективны арт-терапия, трудотерапия, когда оставшимися конечностями человек производит что-то творческое. А еще важно, чтобы он периодически находился в кругу таких же пострадавших людей, как и он сам, то есть нужно интегрировать его в его боевое братство. Тогда он постепенно примет и весь остальной мир и снова погрузится в социум.