Заместитель генерального директора Национального центра Александра Довженко Иван Козленко сообщил, что уходит с должности. Причина — непрозрачное назначение нового директора организации, сокращенное финансирование и заваленный горизонт развития украинского киноархива. Проще говоря, Иван Козленко устал воевать с чиновниками. «Репортер» отправился в центр Довженко и выяснил подробности

Коллизии Минкульта

— После революции стали происходить назначения в новом правительстве и в министерских структурах. В том числе и в Министерстве культуры. И тут я случайно узнаю, что на должность директора Национального центра Александра Довженко уже подаются документы. И со дня на день объявят о назначении. Без каких-либо конкурсов и предварительных обсуждений. Меня это возмутило. Я надеялся, такими методами уже больше никогда не будут работать, — объясняет заместитель генерального директора Национального центра Довженко.

Скандал вокруг назначения нового директора центра тянется с марта. Именно тогда выяснилось, что Министерство культуры собирается утвердить спущенную сверху кандидатуру на должность руководителя этой организации. Ею стала Светлана Коробина — соратница Ивана Козленко по киноархиву, занимавшаяся в нем административной работой.

Часть коллектива центра выразила недоверие этому решению. Минкульт в ответ пообещал провести честный и прозрачный конкурс. Начался он в середине лета. На прошлой неделе подошел к концу, но его результаты так и не были оглашены: действующий директор Вероника Федорчук, назначенная по закону автоматически (после трех месяцев вынужденной работы в должности и. о.), вдруг решила в суде опротестовать решение о проведении конкурса. Суд признал ее правоту: по закону конкурс можно объявлять только на вакантную должность. Формально же генеральный директор у центра сейчас есть.

Один из реставрационных залов центра

Следом Министерство культуры сообщило, что разберется в этой юридической коллизии и объявит новый конкурс. Иван Козленко, летом выдвинутый коллективом центра на конкурс и вышедший в финал, решил его не дожидаться и объявил, что увольняется. Но уходит он не только из-за конкурса.

Тонны серебра

Национальный центр Александра Довженко — государственная структура, существующая 20 лет. До этого в его помещениях работала одна из крупнейших советских фабрик по производству фильмокопий. Основных функций у центра две. Первая — хранить, пополнять и популяризировать украинский кинофонд. Вторая — техническая, доставшаяся в наследство: производить копии фильмов. Раскол в коллективе центра произошел ровно по границе этих функций.

— Я просто хотел поменять структуру центра и избавиться от балласта, который мы унаследовали еще с тех времен, когда тут размещался крупный промышленный объект. Центр Довженко должен заниматься производством смыслов, а не продуктов, — говорит Иван Козленко, открывая передо мной очередную дверь.

За ней помещение размером со спортивный зал: полумрак, свисающие с потолка кишки труб, груды металлических шкафов. Козленко проводит для меня экскурсию по этажам центра, но кажется, мы перемещаемся по гигантскому киношному павильону, в котором снимают футуристический триллер. Таких пространств, похожих на декорации к фильму-катастрофе, в центре достаточно. Раньше в них размещались цехи копировальной фабрики. Она печатала тиражи фильмов для большинства республик бывшего СССР, выпускала до двух тысяч копий в день. Пару этажей занимало химическое производство: из проявленной пленки добывали серебро, несколько десятков тонн в год.

В лаборатории Национального центра Александра Довженко печатают до 200 фильмокопий в год. Стоимость одной — $2 000

— Сейчас если мы выпускаем 200 фильмокопий в год, то это считается удачей. Киноте-атры переходят с пленки на цифру, с этим ничего не поделаешь, — объясняет Козленко. — Словом, мое видение таково: Национальный центр Довженко должен стать классическим киноархивом. И при нем пусть бы работала кинолаборатория.

— Какой бюджет у центра? — спрашиваю.

Иван открывает дверь в очередной пустой заброшенный зал.

— Раньше было 3,8 млн грн, — эхо в помещении удваивает сумму. — Сейчас нам на 1,2 млн его сократили. На проведение мероприятий киноархива выделялось 900 тысяч грн. Теперь этой суммы нет, так что центр становится тем, чем и был три года назад, — просто хранилищем.

За последние три года центр Довженко устроил пару крупных международных мероприятий — украинские ретроспективы во французских Каннах и итальянском Порденоне. Провел несколько кинорынков. Организовал проект «Коло Дзиги» — серию показов отреставрированных культовых немых кинолент с музыкальным сопровождением от популярных коллективов вроде украинской «ДахиБрахи» и белорусского Portmone. В среднем за год центр проводил три десятка событий. На новые же пока бюджета нет.

— Собственно, я просто не понимаю, чем мне теперь заниматься, — вздыхает Иван Козленко. — Бездеятельностью?

В центре Довженко хранится 4 000 украинских фильмов. Для полного комплекта не хватает примерно 800 картин

200 долларов за динамит

— Я сейчас покажу одну старую пленку. Это моя очередная находка. Мы даже не знаем, что на ней, она сухая, так что страшно хотя бы просто ее размотать, — увлеченно рассказывает Иван по пути в киноархив.

Мы спускаемся на этаж, где в нескольких помещениях хранятся все имеющиеся в стране украинские фильмы.

— И что, пленку никак не восстановить? — интересуюсь.

— Ее нужно отсканировать. Для этого она должна стать эластичной. Чего можно добиться в глицериновых банях. Но тут сложность. Это нитропленка. При взаимодействии с глицерином может получиться нитроглицерин, то есть…

— …то есть динамит, — продолжаю. — Понятно.

В центре Довженко хранятся пленки четырех тысяч украинских фильмов. По словам Козленко, для полного комплекта не хватает 800 картин, то есть чуть меньше четверти от всех лент, когда-либо снятых на территории Украины.

— Самые старые пленки нашего архива датируются 1910 годом, — объясняет он.

— Иван Васильевич, 1909-м, — поправляет моего собеседника неожиданно выплывшая из полумрака коридора женщина.

— Нина Михайловна, у вас есть ключи от хранилищ? Тут вот журналист интересуется, — кивает Иван в мою сторону.

Нина Михайловна, начальник фильмотеки, ведет нас в один из залов архива. От пола до потолка здесь тянутся стеллажи, плотно заставленные круглыми жестяными коробками. Вовсю работает кондиционер на охлаждение. На термометре +14 градусов.

— Необходимая температура, контроль климата и бактериологический контроль у нас соблюдаются, — немного нервничая, начинает объяснять Нина Михайловна.

Самые старые пленки архива датируются 1909 годом. Всего в тот период в Украине было снято 280 немых фильмов. Из них сохранилось 70–80 лент

— А где находятся недостающие фильмы, вы знаете? — спрашиваю.

— В России, в Госфильмофонде. В 1938 году на киевскую киностудию приехало НКВД и забрало весь кинофонд, — вздыхает Иван. — Нина Михайловна, а вы не помните, где коробка с той пленкой, которую я недавно из Харькова привез?

Нина Михайловна не помнит, и мы идем искать пленку в следующий зал.

— Вы выкупаете у Госфильмофонда картины?

— Централизованной закупки нет, государство не дает на это денег. Мы можем покупать сами, но только на прибыль, а ее у центра нет. Но я придумал, как все это обходить. У нас действует программа реставрации, и вот она финансируется. Так я в нее стараюсь протаскивать отсутствующие у нас картины, — объясняет замдиректора.

В 2011–2012 годах по программе реставрации проходило 35 фильмов. Дюжины из них ранее не было в украинском киноархиве — те самые, которые удалось «протащить».

— Дорого получить один фильм из российского Госфильмофонда? — спрашиваю.

— Нет, знаете, там есть такая прекрасная… Светлана Яковлевна, — улыбается Иван. — Понимаете, в Госфильмофонде половина коллектива — украинцы. Там начальник международного отдела — Светлана Яковлевна Дмитриева. Она из Шостки. Мы с ней по-украински разговариваем. Она мне говорит: «Я вам, Ваня, посчитаю по нашим внутренним ценам». И выходило недорого — 20–30 тысяч грн фильм. Это для государства — копейки… Нина Михайловна, не нашли?

— Иван Васильевич, пока смотрю еще, — раздается голос из-за стеллажей.

— На самом деле, мы судим о том, что из нашего кино сохранилось, а что нет, только по Госфильмофонду, — продолжает Козленко. — Но с 1926 года украинские фильмы попадали в прокат в Европу, Америку и Японию. И никто никогда не изучал, что сохранилось там. Мы по линии международных архивов даем запросы. Но фильмы часто идут под другими номенклатурами.

Земля, на которой стоит центр, имеет промышленное, а не культурное назначение. Все уникальные пленки инвентаризуются тут как «имущество» — наравне с мебелью

В случае с остальными иностранными архивами речь по большей части идет только о немом кино. Звуковые украинские картины практически все сохранены, их местоположение известно. Немых фильмов в Украине было снято 280. Из них, по разным оценкам, сохранилось 70–80. Это, в принципе, хороший показатель. Именитый французский киноэксперт с украинскими корнями Любомир Госейко считает, что всего в мире сохранилось 12% немых фильмов. Процент украинских картин оказался таким высоким из-за цензуры — многие из фильмов так и не выходили в прокат, а сразу отправлялись на полки архивов.

— Я разработал программу обмена. У нас есть фильмы, которых нет в Госфильмофонде. Мы можем на своих мощностях печатать им копии, а они — нам. Это очень простой механизм. Я уже два с половиной года пытаюсь его продвинуть. Ходил к каждому новому главе Госкино. И говорил: «Вы можете войти в историю как человек, который вернул стране фильмофонд». Но им как-то не до этого.

— Они чем-то объясняют отказ?

— Для них это не общественный капитал, — вздыхает Козленко. — Это же многолетняя программа, а они хотят дивиденды сразу. И представьте, 10 лет центром управлял Владимир Мандрыка, который весь наш фильмофонд называл просто мусором. Словом, я хочу сказать: должно появиться осознание важности наследия. Это вопрос реконструкции национальной памяти. Но пока нет такого запроса в обществе, у политиков ему неоткуда взяться.

— Иван Васильевич, я не вижу этой пленки вашей и, честно говоря, не понимаю, о какой именно речь, — Нина Михайловна возвращается из-за стеллажей.

— Ну как же, пленка, старая, мы еще ее пытались разматывать, помните? Я из Харькова привез. Купил там…

— В смысле купили?

— Ну, на барахолке харьковской, 200 долларов своих, между прочим, потратил, — улыбается Козленко.

— Иван Васильевич, да господь с вами! — Нина Михайловна опускает руки. — Вы опять это сделали? Да зачем же?! Я сбегаю еще в других залах поищу.

За 2011–2012 годы в центре отреставрировали 35 фильмов

— Знаете, парадокс в том, что земля, на которой стоит центр, имеет промышленное назначение, — поворачивается ко мне Иван. — То есть государство считает, что архив не несет никакого культурного смысла. Все уникальные пленки инвентаризуются тут как «имущество» — так же, как столы и табуретки.

Кинотеатры зоны АТО

— Сергей Борисович, у вас нет ключей от двери на крышу? — Иван Козленко интересуется у технического директора копировальной лаборатории.

С крыши Национального центра Довженко открывается панорамный вид на все его строения. Путь к крыше лежит через копировальную лабораторию. Мы успеваем как раз к началу печати копий фильма, выдвинутого Украиной на «Оскар», — «Поводыря» Олеся Санина.

Наблюдать за процессом печати лучше со своеобразного капитанского мостика в центре зала. Тогда видно, как мотки пленки прокручиваются внутри вместительных отсеков, заполненных разнообразными химическими жидкостями. Одна часть крутится примерно полчаса — время, за которое проявляется 600 метров пленки.

— Сколько будет копий «Поводыря»? — интересуюсь.

— Десять, — отвечает Сергей Борисович.

— На всех хватит? Вроде же фильму обещали широкий прокат…

— Так у нас остался всего 31 кинотеатр, работающий с пленкой, — флегматично сообщает инженер.

— Причем 20 из них находятся в зоне АТО, — добавляет Иван Козленко.

Иван Козленко: «Наша страна сейчас нуждается в авангарде больше, чем в патриотических фильмах. Нам надо показать Украину, встроенную в урбанистический ландшафт. Авангардное искусство же как раз именно об этом»

Стоимость одной копии фильма небольшая — что-то около $2 000. В лаборатории считают не копиями, а комплектами: негатив, позитив и дополнительная обработка одного фильма обходятся заказчикам в 300 тысяч грн. Украинских заказов — десяток картин в год — лаборатории не хватает, чтобы зарабатывать какие-то ощутимые деньги. Но, уверяет Козленко, она могла бы стать прибыльной:

— Это единственная лаборатория такого рода в Восточной Европе. Подавляющее большинство европейских кинотеатров уже давно перешло на цифру, но все эти страны имеют свои кинофонды, и фильмы там хранятся на пленках. Мы вполне могли бы выполнять их заказы — вопрос в желании чиновников поменять маркетинговую стратегию лаборатории.

Городские корни культуры

— Вон там — котельная, с той стороны — трансформаторная подстанция. А вот здесь — заброшенное здание фабрики, там — постройки, которые как бы сдаются в аренду, — стоя на крыше, Иван Козленко показывает мне строения, принадлежащие центру.

Сергей Борисович, вышедший с нами, часто щелкает зажигалкой, пытаясь закурить.

Большинство недостающих киноархиву картин хранится в московском Госфильмофонде. Покупка каждой из них обходится в 20-30 тысяч грн

— Только центральное здание — 14 тысяч квадратных метров. Нам же надо от силы 1 000 квадратных метров, — продолжает Иван. — Для остальной территории мы не киноархив, мы — ЖЭК. Это дыра, в которой рассеиваются все наши деньги.

— Но хоть что-то же остается?

— Миллион гривен налога мы платим за землю, которой, в общем-то, не пользуемся, — вздыхает Козленко. — Еще миллион идет на электрику, 900 тысяч — на отопление. Наш зарплатный фонд — 600 тысяч гривен в месяц, 37% из него — это налоги. Уже набрался наш годовой бюджет? Думаю, да.
Короче говоря, государство просто перекладывает деньги из кармана в карман.

— Какой выход?

— Надо хотя бы избавиться от ненужных строений и территорий. Но это же все государственное. А в обществе сложилось такое клише: если распродают государственное, значит это разбазаривание имущества, да еще и по коррупционным схемам. Чиновники на это вряд ли согласятся. Но, по-моему, это единственное рациональное решение. Иначе… — Иван о чем-то задумывается. — Нынешняя система энтропийная. Боюсь, у нее не осталось ресурсов, чтобы удержать все это от распада.

Слышу, как за спиной закашлялся Сергей Борисович и снова начал нервно щелкать зажигалкой.

— Есть пример Грузии, — продолжая думать о чем-то своем, говорит Иван. — Тамара Татишвили. Ей было 27 лет, когда ее назначили главой грузинского фильмофонда (аналог украинского Госкино). У нее лондонское образование, она знает несколько языков, жила в Европе. Взяла себе в команду восемь специалистов и сделала так, что Грузия стала одной из передовых европейских стран по части кино. Она имела стратегию и общее видение. Это то, чего не хватает всем нашим чиновникам. Но и они заложники этой самой нашей энтропийной системы.

— Давайте с примерами, — говорю.

— Во время недавнего голосования за нового главу Госкино мнения экспертов разделились поровну. По существующим правилам, пришлось обращаться к правительству: киношники не могут определиться, помогите вы. Собирается заседание Кабмина. Садится за стол министр молодежи и спорта, рядом с ним министр энергетики, дальше — министр сельского хозяйства. И вот таким составом киноэкспертов они решают, кто будет в стране возглавлять кинопроцесс. Я думаю, давайте уже не останавливайтесь, еще и директоров атомных электростанций на кураже назначьте. Это яркая иллюстрация кризиса компетенций в Украине.

Кинозал для профессионалов: в этом помещении просматривают только что отпечатанные копии

— Что вас сейчас вдохновляет?

— Я тут узнал цены на украинский авангард — $10–50 тысяч за картину. Оказывается, за $10 млн его можно скупить весь и сделать музей авангарда. Кино у нас есть авангардное, живопись есть, скульптура есть, литература тоже: Михайль Семенко, Гео Шкурупий и прочие. Словом, это то, о чем я постоянно говорю: Украина в 1920-е годы без государственности создала более эффективную и привлекательную культуру, чем многие страны, имевшие независимость. Ни в какой Болгарии, Чехословакии или Польше не было такого авангарда. Так вот, наша страна в нем сейчас нуждается куда больше, чем в патриотических фильмах. Нам надо показать Украину, встроенную в урбанистический ландшафт. Авангардное искусство же как раз именно об этом. Напомнить, и прежде всего себе, что Украина — это не шаровары, а, вообще-то, культура с мощным городским корнем.

— Слушайте, — говорю, — центр Довженко, простите за тавтологию, мог бы стать центром такой национальной культурной идеи. Бог с ними, с лишними помещениями, всеми этими непрозрачными назначениями и отсутствием бюджета. В конце концов, можно привлекать инвесторов, находить гранты, встраиваться в какие-то международные программы, ну и так далее.

— Знаете, я тоже об этом думал, — вздыхает Козленко, скрещивает руки на груди и, кажется, окончательно закрывается. — Отсутствие государственной поддержки, непрозрачные назначения и балласт, в котором растворяются все доходы, никуда не денутся. Закрывать глаза на все это можно, параллельно доставая финансирование от негосударственных структур. И это прекрасная романтическая схема, да. Только один вопрос: зачем именно мне тогда центр?

Я пожимаю плечами. За нашими спинами снова слышится кашель и нервные щелчки зажигалки.