— В чем, на ваш взгляд, причины Майдана?

— Майдан был следствием череды ошибок власти. Но самая глобальная — нежелание делить власть с оппонентами. По большому счету еще в 2013 году, до Майдана, имело смысл привлечь оппозицию, чтобы разделить с ней ответственность за выбор геополитического курса. В декабре 2013-го цена была уже чуть выше: отставка отдельных лиц и вовлечение оппозиции. А дальше цена росла в геометрической прогрессии: в январе надо было уже половину власти отдавать, а в феврале — две трети. Это в начале февраля. А 20-21-го уже президенту нужно было подавать в отставку, отдавая почти все. И даже при этих раскладах Партия регионов осталась бы влиятельной оппозицией. Но жажда власти, неадекватное восприятие ситуации и несистемность, фрагментарность принятия решений привели к катастрофическим последствиям.

— Но ведь переговоры с оппозицией были. Яценюку, например, предлагали пост премьера.

— Не было желания довести их до компромиссных решений. Причем с обеих сторон. Нельзя забывать, что Майдан был организован руководителями нынешней власти. Они же организовали вооруженный переворот в 20-х числах февраля и массовые убийства украинцев на Майдане. Ими двигали жажда власти и стремление заполучить любой ценой контроль над перераспределением финансовых потоков и природных ресурсов в стране. А обычные граждане объективно хотели перемен. Этим и воспользовались лидеры тогдашней оппозиции. Плюс одной из проблем было то, что радикалов финансировали не только международные неправительственные организации, но и официальная украинская власть.

Деньги, которые являлись результатом клептомании отдельных руководителей, использовались для финансирования радикальных политических организаций. Власть думала, что таким образом их контролирует. Финансируя, она находилась с ними в диалоге. Были специальные высшие должностные лица, которые коммуницировали с экстремистами. Я это считал высшей степенью глупости и бездарного государственного управления, но смежники воспринимали это как мудрое политическое решение. Радикалы же на эти деньги сразу закупали для своих региональных организаций обмундирование. Оружие не приобретали, потому что к тому моменту было уже немало ограбленных управлений СБУ и МВД на Западной Украине, а потому тратить деньги на него смысла не было. Оперативно-технические данные, которые спецслужбы предоставляли руководству страны, показывали, что эти деньги используются для укрепления радикальных организаций.

— Речь идет исключительно о периоде Майдана?

— Активная фаза финансирования радикальных элементов со стороны действовавшей в тот момент госвласти проходила в январе 2014 года.

— Вы входили в рабочую группу по переговорам с оппозицией. Контакты с представителями Запада также были на вас?

— Было много встреч с комиссарами ЕС и послами западных стран, конгрессменами из США. Однако это были протокольные встречи, на которых «высказывалась озабоченность». Одновременно эти же политики приходили на Майдан и легализовывали действия экстремистски настроенных активистов. Например, было очевидно, что в захваченном здании КГГА есть склад оружия. Это была «офшорная» зона, куда власть добраться не могла. Власть обвиняла активистов в хранении оружия, но активисты это отрицали. Как эта ситуация разрешилась? Туда пришли посол США и посол ЕС, побыли в здании около пяти минут, после чего сделали заявление, что в здании оружия нет. Как они это определили? Делали обыск с понятыми? Понятно, что это было политическое заявление, но его следствием стала легализация «офшорной» зоны.

— Вы высказывали им свое мнение относительно необъективности позиции Запада?

— Не только я. На всех встречах они слушали альтернативную точку зрения, но их это не интересовало. Понятно было, что они взяли курс на смещение власти.