Мы встречаемся в конгресс-холле отеля «Киев», где во время выборов располагался штаб «Народного фронта». Комендант Майдана Андрей Парубий до сих пор живет в этой гостинице — с тех пор, как в 2007-м впервые стал депутатом Верховной рады.

Сегодня он нарасхват.

— У меня, похоже, вечером не выйдет, — отказывает кому-то по телефону. — Приезжают люди со всей Украины. Мы на следующей неделе планируем марш Самообороны по местам боевой славы.

— А в узком кругу собираться будете? — спрашиваю. — Может, со штабом?

— Не получится. Приедет несколько тысяч человек. А со штабом мы и сегодня увидимся. Мы почти каждый день видимся.

Беседа плавно перетекает в интервью. На многие вопросы Андрей и сейчас отвечать не готов и несколько раз просит выключить диктофон

— Вы помните тот день 21 ноября 2013 года, когда правительство решило приостановить процесс подготовки к подписанию Соглашения об ассоциации с ЕС?

— Я помню, что у меня было чувство какой-то опустошенности. Я вернулся в отель, сел и не знал, что дальше делать. Тут мне позвонил кто-то из журналистов, сказал, что они собираются на Майдане. Я взял мегафон — он у меня свой, в номере лежит — и пошел вниз по Институтской. Пока дошел, мне уже коллеги начали звонить: «Андрей, где и когда собираемся?» «Понятия не имею, — говорю. — Собираемся на Майдане, там разберемся». Не было ни четкого плана, ни концепции — ничего.

— А как вы стали комендантом? Сами взяли на себя эту функцию?

— В первые дни нас было немного. В основном студенты. Я же там все ночи проводил. По-моему, на вторые сутки нас под утро было 82 человека — я всех подсчитал. Пять утра, дождь, холод, и нас 82. И когда в шесть утра открылось метро и к нам присоединились еще трое, мы все обрадовались: «О-о-о, нас стало больше». (Смеется.) Системной организации не было: под стелой разбили маленькую кухню, какие-то пиццерии привозили пиццу, девочки покупали колбасу, что-то приносили киевляне. Я был постоянно мокрый с ног до головы. Это все продолжалось до субботы. А уже в воскресенье политические партии организовали большое шествие от памятника Шевченко и приняли решение разбивать палаточный городок возле Украинского дома. Первые палатки подвезли со складов «Батькивщины» — они там хранились со времен Оранжевой революции. Тогда, вы помните, был неудобный момент: общественные деятели расположились на Майдане, а политические партии — возле Украинского дома. Я вроде на Майдане стою, и тут ко мне подходит Луценко: «Андрей, надо идти туда. Мы решили, что ты будешь комендантом палаточного городка». Мы посоветовались. Ребята сказали: «Лучше иди, тогда нам будет проще координироваться». Я дал добро, и 25-го числа Турчинов со сцены объявил, что комендантом будет Андрей Парубий. Тогда приехали ребята из Львова, и мы создали информационный, хозяйственный центры, кухню. Партия подключила все свои оргресурсы: привезли бочки с дровами, вагончики, где мы могли штабом собираться.

— Как вышло так, что 30 ноября, когда избили студентов, вас не было рядом?

— Я в тот день лежал в больнице. До 30 ноября уже было несколько попыток разогнать Майдан. Во время одной из них в драке с «Беркутом» я получил закрытую черепно-мозговую травму и у меня был сломан палец. Я приехал в поликлинику на Верхней, мне сразу вызвали скорую и забрали в больницу. Под утро позвонили, сказали, что избили студентов. Я сорвал с себя все капельницы и поехал на Майдан.

— Странно, что там не было никого из политиков. Даже сцену накануне свернули.

— Там были дежурные депутаты — Лида Котеляк, Андрей Шевченко.

— А у вас есть версия, зачем власть пошла на этот шаг? Ведь протест, по сути, шел на спад. И затем — каждый раз, когда он затухал, — команда Януковича делала что-то для его мобилизации.

— Я думаю, это действовали агенты влияния России, которые были в команде Януковича. Путин делал все, чтобы Майдан пошел по жесткому сценарию. Ему надо было изолировать Януковича от Запада и сделать полностью подконтрольным себе. А Янукович вел себя как марионетка Путина.

— Но в январе на Грушевского коктейли Молотова в «Беркут» полетели от людей с Майдана…

— Я не знаю, кто были эти люди. Я сначала послал афганцев выяснить, кто они такие. Ребята вернулись, говорят: «Мы их не знаем». Тогда я сам пошел, хотел поговорить. Они на меня в недоумении смотрели: «Ты кто такой?» А ведь меня на Майдане знали.

— То есть вы видели, как начали кидать горючие смеси?

— В этот день Автомайдан собирался ехать к Верховной раде, а мы обеспечивали им безопасность. Около 800 человек Самообороны подошли и встали впритык — лицом к лицу с подразделениями «Беркута» и ВВ. И минут 30–40 у нас происходили словесные перепалки. Часа через полтора слева, со стороны стадиона, полетели первые коктейли Молотова. И в этот момент милиция начала использовать гранаты. Причем скотчем прикрепляли к ним гайки и шрапнель, и, разрываясь, они наносили множественные ранения. Мне порвало руку, семь осколков попали в ногу. Они нас серьезно покромсали, пожгли. Несколько моих друзей потеряли глаза. Самое странное, что «Беркут» кидал гранаты не туда, откуда смеси летели, — то есть не влево, а в нас. В ответ мы предприняли атаку: рванули вперед, прошли первую линию, обезоружили несколько подразделений вэвэшников, отняли у них щиты и палки. А на второй линии увидели брандспойт. Понимая, насколько пагубными могут быть последствия обморожения на таком морозе, мы отступили на 6-7 метров и к ночи выстроили из щитов линию обороны, чтобы защититься от гранат, которые волнами в нас летели.

— Шансов остановить конфликт уже не было?

— Нет. В какой-то момент я увидел, что подошло огромное количество молодых киевлян. Начали передавать по цепочке брусчатку и кидать ее. А люди, стоявшие позади на холмах, аплодировали и кричали: «Молодцы!» И я понял, что остановить этот процесс уже невозможно. Надо его возглавить.

— Тогда на Майдане было оружие?

— Точно не было. Если бы оно было, оно бы где-нибудь каким-то образом проявилось. Оружия не было никакого. Уже когда убили Сергея Нигояна, когда мы поняли, что работают снайперы, тогда мы массово начали использовать шины, чтобы создать дымовой занавес.

— Кстати, о снайперах. Тех, которые работали 18–20 февраля. Экс-глава СБУ Якименко заявлял, что 20 февраля стреляли с крыши филармонии и это здание контролировал комендант Майдана Андрей Парубий. И в переговорах Эштон и Паэта, которые попали в интернет, звучала мысль, что работали снайперы от оппозиции.

— Филармония находится возле Украинского дома. И она тогда была под контролем «Беркута». 18-го после атаки мы создали линию обороны, которая состояла метров на 50 из горящих шин. И все это было в непосредственной близости от сцены. Гостиница «Украина» и филармония находились глубоко в тылу. А по поводу снайперов — моя рабочая версия, что это были российские снайперы, потому что Путин хотел, чтобы Майдан пошел по жесткому сценарию. И, насколько мне известно, стреляли не только из отеля «Украина», но и с крыш Администрации президента и Национального банка.

— А где вы сами были 18–20 февраля? В ночь с 18-го на 19-е прошла информация, что у вас инсульт. Потом выяснилось, что и у Турчинова ранение. И многие простые участники событий удивляются, почему никого из лидеров не было на месте?

— Новость об инсульте — специально вброшенная дезинформация. 18-го числа в боях в Мариинке я получил ранение и острое отравление газом. Тогда «Беркуту» привезли из России новую партию дымовых гранат, и этот дым был очень ядовитым. Нас, больше 100 человек, госпитализировали. Это было где-то в 14-15 часов. Нас завезли в больницу скорой помощи. Я пришел в сознание только под утро и тут же поехал на Майдан. И в дальнейшем, в том числе 19-20 февраля, я был там круглосуточно.

— Какую обстановку вы застали, когда вернулись?

— Здания профсоюзов уже не было. Масса людей остались без одежды, без ничего. Мы начали обустраивать новый штаб на Крещатике, 24. Решали, где расселить Самооборону, сотни, медиков. Фактически мы занимались этим весь день и всю ночь.

— То есть сам пожар вы не застали?

— Нет. 18-го числа после моего ранения командиром Самообороны Майдана был назначен сотник Афганской сотни Олег Михнюк. У него был военный опыт. Олег потом поехал воевать в Донбасс и героически погиб под Луганском. Вообще, почти 4 тысячи бойцов Самообороны поехали воевать, и около 110 человек погибли.

— Но почему тогда, на Майдане, людей никто не одернул? Если уже было понятно, что работают снайперы?

— 20-го утром люди побежали без приказа. Их невозможно было остановить. Это на моих глазах происходило. Как раз была такая история, что приехал Сикорский. В семь утра мне позвонили, сказали, что он хочет на Майдан. Я ответил: «Это невозможно». Он как раз ехал на Михайловскую площадь. Я помню, как мы с ребятами сели в троллейбус, поехали туда и убедили его, что на Майдан идти нельзя. И как только мы вернулись, началась стрельба.

— И народ стихийно туда побежал?

— У нас была такая длинная линия обороны (Чертит на бумаге.), которую они пройти не могли. Но ночью с той стороны бил брандспойт, и вот между горящими шинами образовалась одна только дорожка. По этой дорожке народ и рванул. Я сначала даже не сообразил, как они оказались по ту сторону баррикад.

— Это побежала Самооборона?

— Нет. Разные люди. Часть была из Самообороны. Но в основном побежали самые разные люди.

— Знаете, многие участники протеста так и говорят: Самооборону тренировали-тренировали, а в итоге погибли только простые ребята, которые недавно приехали на Майдан и на которых и бронежилетов-то не было.

— Около 30 человек из Самообороны погибли в эти два дня. Погиб Роман — человек, который выполнял обязанности сотника первой сотни. Погиб охранник штаба Андрей. Множество добровольцев Самообороны получили ранения.

— Вы там теряли друзей?

— Да. (Замолкает.) Я вам расскажу одну историю. Поставили мы первую палатку 1 декабря. Я спрашиваю: «Кто будет охранять?» Выходит один парень: «Я» — «Как зовут?» — «Андрей». Он весь Майдан простоял в охране штабной палатки. В боях на Грушевского ему ранило глаз. Мы сказали: «Езжай домой лечиться». Парень терял зрение, уже сделать ничего нельзя было. Но он приехал домой, узнал, что бои продолжаются, закапал глаза, попросил у дочки 300 грн, которые она собирала на мобильный, — не было денег на дорогу в Киев. Сказал, обязательно вернет. Приехал 20-го, и на Институтской в него пуля вошла в двух сантиметрах над бронежилетом. Он у меня до сих пор перед глазами стоит.

— Много говорили о том, что бронежилеты исчезали неизвестно куда, что сколько их накупили-надарили, а 18–20 февраля гибли люди, на которых никакой защиты не было.

— У некоторых сотен были свои спонсоры. Скажем, 15-ю взяла на обеспечение диаспора, поэтому там у всех были бронежилеты. Всем, кто к нам приходил и предлагал деньги, я отвечал: «Лучше дайте бронежилеты». Один дал 32, как сейчас помню. Другой — 20. Так что не надо преувеличивать. Их и было-то всего 200–300 штук.

— Как вообще было организовано обеспечение, информирование? Скажем, как к вам стекалась информация с баррикад?

— Буквально с первых дней на деньги, собранные на Майдане, мы закупили самые дешевые телефоны Nokia. Заявки давали Кубиву — на ботинки, бушлаты, рации, и нам их удовлетворяли. И вот эти телефоны были у меня и у сотников. И больше никто не мог туда позвонить. Кроме того, у нас были источники среди людей в МВД и СБУ, которые нам сочувствовали. Правда, иногда нам забрасывали неправдивую информацию. Например, что будет штурм Майдана — и так три ночи подряд. Мы людей мобилизуем, всю ночь ждем — штурма нет.

— А свое окружение вы как-то проверяли? Например, мне приходилось слышать версию, что пожар в Доме профсоюзов был бы невозможен без помощи кого-то изнутри.

— У нас была своя служба безопасности, и мы пытались проверить каждого человека. Часто по открытым источникам, потому что возможности проверять по закрытым были очень невелики. То есть мы не могли провести полноценную проверку. Но подозрительные люди обычно проявлялись сами.

— Как?

— По неадекватности и агрессивности действий. Были группы, которые действовали несистемно. Вот мы проводим акцию — а они сознательно входят в какое-то неспланированное противостояние.

— Хорошо, а 18 февраля, во время похода к Верховной раде, когда подожгли офис Партии регионов, это было системное или несистемное действие?

— Несистемное.

— И кто его совершил?

— Не знаю. Я был в Мариинке. А когда услышал взрывы на Шелковичной и прорвался туда, остановить противостояние уже было невозможно. Вокруг были взрывы гранат, шел бой.

— Есть какие-то вещи, о которых вы сожалеете?

— Я все время говорил: «Не мы руководим, Майдан руководит». Поэтому тут нельзя сожалеть или не сожалеть. Все случилось как случилось.

— Вы считаете, власть задействовала все силы?

— Милиции — все. Мы просто сломали их психологически. Я думаю, Янукович потому и убежал — это просто страх.

— Странно, что одна из его последних встреч была с Ярошем. По слухам, Клюев выдергивал лидеров разного калибра, с тем чтобы расколоть Майдан.

— Конечно. Он раз пять добивался встречи со мной, причем через людей, которых сложно было заподозрить. Люди приезжали из-за границы, вроде бы дипломаты, и убеждали меня, что я должен встретиться с Клюевым. Его задача была убедить нас разойтись. Почему я и говорю, что было две линии: одна работала на то, чтобы протест погасить, вторая — чтобы разжечь. И это была линия фээсбэшная. Я, кстати, постоянно говорил, что по ту сторону баррикад стоит много таких же ребят, но ставших заложниками преступных приказов их командиров. У нас был момент, когда мы взяли в плен одного «беркутовца», завели в «профсоюзы», дали ему чаю. Оказалось, что в 12-й сотне, которая стояла с другой стороны Грушевского, были два его лучших друга и его тренер по рукопашному бою. И они сидели вместе в штабе Самообороны на втором этаже… «Что ж ты делаешь?» — «А что ж вы нас жжете?» — «А за что вы нас убиваете?» Поэтому я все время знал: и там тоже стоят наши граждане, которые стали заложниками режима.

— С начала Майдана прошел уже год. А результатов расследования — кто эти снайперы, кто кому отдавал приказы — все нет. Не станет ли это очередным делом Гонгадзе?

— Расследование затягивают. Для меня это тоже неприемлемо. Но, насколько мне известно, в ближайшее время уже должно появиться много официальных данных на этот счет. И я надеюсь, что на все вопросы будут ответы.