Редакция журнала «Репортер», все время протестов работавшая на Майдане и располагавшаяся тогда совсем рядом с ним, вспоминает о самых знаковых моментах прошлой осени-зимы и размышляет над тем, во что каждый из этих эпизодов вылился и чему научил украинцев

Светлана Крюкова, редактор

Трое народных депутатов от Партии регионов выворачивают шеи, провожая взглядом француза еврейского происхождения. Тот медленно, с достоинством движется вдоль набережной вечерней Ялты. Один из депутатов, самый высокий, скабрезно шутит, смеется и оттого проливает вино себе на живот. Коллеги начинают подшучивать и смеяться уже над ним.

«Ребята, внимание, где-то тут должна быть замешана дама», — говорит один из них и опять прыскает от смеха. Видно, что «регионалы» чувствуют себя хорошо и в целом довольны жизнью. Француз строго смотрит на компанию и проходит мимо с невозмутимым видом. Он подсаживается к столику, где его действительно ждет дама — стройная француженка в платье с открытой спиной.

Депутаты продолжают пить и говорить об этом человеке, чье имя — Доминик Стросс-Кан. Он бывший глава Международного валютного фонда, политик и финансист, репутацию которого навсегда испортило западное правосудие. В пяти метрах от столика Стросс-Кана в глухом одиночестве с бокалом белого вина грустит Жером Ваше — глава представительства МВФ в Украине.

Ваше пока мало кого знает, его назначили недавно, поэтому компанию с ходу ему не найти, и он демонстративно скучает. Другое дело новый глава представительства ЕС в Украине поляк Ян Томбинский — душа компании, танцующий со своей супругой под песни Горана Бреговича и Святослава Вакарчука. У жены Томбинского день рождения. По этому случаю веселится и экс-президент Польши Александр Квасьневский. Расслабляется он настолько, что в итоге ему помогают покинуть место проведения праздника, взяв его под руки.

Так закончился 10-й, юбилейный, Ялтинский саммит YES, проходивший в сентябре 2013 года, — одно из крупнейших по масштабу и представительскому составу событие, ставшее своеобразной тематической прелюдией ноябрьского саммита «Восточное парт-нерство» в Вильнюсе, на котором ожидалось подписание Соглашения об ассоциации с Евросоюзом. Где Янукович так ничего и не подписал, открыв новую страницу в собственной карьере и украинской истории. Год спустя Виктор Пинчук проведет саммит в Киеве (Крым аннексирован), довольные «регионалы» покинут Партию регионов (а сама партия самоликвидируется) и перевезут свои семьи в Киев. Святослав Вакарчук даст концерт в Лондоне.

К череде этих воспоминаний примыкает еще одно — из двухдневной поездки в Москву за неделю до злополучного Вильнюса. Там проходила очередная конференция по евразийской интеграции, которую организовал Евразийский банк развития и где собралось большое количество не очень молодых людей, ученых, руководителей профильных ведомств стран — членов СНГ, представителей интеграционных объединений с докладами, наполненными свежей статистикой и аргументацией, почему евразийская интеграция — это очень хорошо, а европейский выбор — смерть для Украины. Тогда я познакомилась с Сергеем Глазьевым.

— Вы откуда? — спросил он.

— Из Киева.

— О! Очень красивый город. Он стал бы хорошей столицей для Евразийского союза! — амбициозно заявил мой собеседник.

— Думаете, станет?

— Соглашение об ассоциации не будет подписано, потому что в этом нет смысла. Я не думаю, что украинское руководство будет совершать вредные поступки для себя и для своей страны.

Российский чиновник явно что-то знал. Или не знал ничего…

Глеб Простаков, заместитель главного редактора

Утром 18 февраля начался марш активистов Майдана к Верховной раде, а вместе с ним три самых кровавых дня в истории Майдана. В ходе противостояний с силовиками территория, охваченная протестом, значительно расширилась. Активисты заняли резиденцию Антимайдана — Мариинский парк, вплотную приблизившись к стенам парламента. Кордоны протестующих и силовиков стояли в считаных метрах друг от друга.
В толпе стоял и я с коллегой-журналисткой, присматриваясь и принюхиваясь к происходящему. Здание под куполом напоминало осажденную крепость, штурм которой вот-вот начнется. Активисты били палками в щиты, внушая тем самым противнику страх, прямо как римские легионеры перед битвой.

Но тут толпа подалась назад, шеи вытянулись, кто-то крикнул: «Беркут!» — и все побежали. По Крепостному переулку побежали и мы, вмиг превратившись из простых наблюдателей в участников действа. От нас ничего не зависело, мы ничего не могли сделать, кроме как бежать. Сказано: бегство с места преступления почти автоматически делает тебя виновным. Оставаться над схваткой было почти невозможно.

В те дни очень многие люди перестали скрывать свои лица под масками. Осознание того, что ты уже не в числе маргинального меньшинства, дало право окончательно перестать бояться власти. Грань между виновным и невиновным стерлась, важно было лишь то, на какой ты стороне, и четкое осознание: где свой, а где чужой.

Историчность момента была явной, ею насквозь был пропитан зимний воздух Киева. Мы были здесь, на площади, они — там, в «верхнем» городе, запертые автобусами «Беркута». В высоких кабинетах в уши правителей проникали слова правителей других государств. Одни шептали: «Реши проблему». Другие внушали: «Не проливай кровь». Кровь пролилась, и проблема решилась. Через четыре дня после тех событий Янукович бежал из страны.

Был ли оправдан способ, который использовали граждане, уставшие от своего правителя? Об этом судить истории. Дух закона выше буквы закона, скажут некоторые. Но лишь буква закона стоит на пути к анархии и безвластию. Майдан лишил страха людей перед властью. Мы больше не трепещем перед остановившим нас гаишником, не нервничаем, убеждая в неправоте начальника ЖЭКа, не потеем нервно, разговаривая с судьей, таможенником или налоговиком. Ведь в случае чего их всегда можно усадить в мусорный бак. Эта мысль греет и подбадривает нас.

Майдан избавил нас от гнета ненавистной власти, но он же девальвировал саму суть власти в Украине, в основе которой — принуждение. Слабая власть — не меньшее зло, чем власть авторитарная. Идя на поводу у большинства, заигрывая со своим народом, власть разрушает государство и обманывает граждан. Прошли президентские и парламентские выборы, давно прошла эйфория Майдана. Есть война, но нет реформ, которые тоже — принуждение. А власть, которую так легко смести народным гневом, боится принуждать. Нам предстоит снова научиться если не бояться, то уважать власть. Иначе успешной Украине не бывать.

Игорь Бурдыга, обозреватель

Для меня революция началась 2 декабря с бутерброда и стаканчика чая. Миловидная блондинка в пуховике вручила их мне прямо на выходе из метро «Майдан Незалежности». За следующий час мне пришлось выпить еще три стакана чая и съесть четыре бутерброда — укрыться от сновавших между манифестантами молодых людей с подносами было так же сложно, как и отказать им.

Работать на кухне в те дни рвались едва ли не все революционеры, кроме, наверное, тех, кто рвался работать в медпунктах. Согреть стаканчиком чая замерзших под Кабмином пикетчиков, уберечь от простуды, подсунув теплые стельки или витамины, помочь устроиться иногородним на ночлег — все это почти сразу стало делом не менее важным, чем хождение на демонстрации, раздача листовок и тому подобные протестные мероприятия. Но самым удивительным было то, как, стремясь принести пользу революции, незнакомые друг с другом люди легко находили общий язык, объединялись вокруг конкретных задач, координировали работу групп.

Иными словами, Майдан удивлял самоорганизацией и взаимопомощью. А после революции эти явления приобрели поразительные масштабы благодаря волонтерскому движению. Волонтеры занялись размещением переселенцев и снабжением армии, эвакуацией гражданских из зоны АТО и восстановлением разрушенного жилья.

Но всеобщая самоорганизация ради практических целей сыграла с Майданом злую шутку — на нем не нашлось места для самоорганизации политической. Так и не выдвинув новых лидеров, не объединив участников вокруг общих идей обустройства страны, революция не решила многих проблем, ставших ее причиной. Президентские и парламентские выборы, прошедшие за последние полгода, лишь закрепили этот порядок вещей. Не желая лезть в политику, волонтеры продолжают делать за государство его работу. Хотя могли бы построить государство, способное справиться со своей работой самостоятельно.

Влад Азаров, заместитель главного редактора

19 января. Очередное воскресное вече. Позади — похищения активистов, несколько попыток зачистки Майдана, принятый Радой пакет «диктаторских законов», ограничивавших все на свете, бесконечные и бессмысленные переговоры объединенной оппозиции с бывшим президентом Украины.

Люди, собравшиеся на главной площади страны, требуют от Виталия Кличко, Арсения Яценюка и Олега Тягнибока определиться, кто из них станет лидером революционного движения. В ответ звучат уже никого не цепляющие лозунги. Под конец вече протестующие идут брать штурмом правительственный квартал. Со сцены доносятся обвинения в провокаторстве, но, кажется, людям уже все равно.

Улица Грушевского в районе стадиона «Динамо» становится новой линией противостояния. В «Беркут» и бойцов ВВ летят камни и коктейли Молотова. Загорается первый автобус силовиков. Взрываются свето-шумовые гранаты и фейерверки. Раздаются первые удары ломов — активисты разбирают брусчатку мостовой. «Слушай, как-то становится ну совсем стремно», — парень, стоящий рядом, нервно оглядывается по сторонам и крепче сжимает руку своей девушки.

Дальше были полевые госпитали. Очереди в аптеки за бинтами. Шины, подвозимые в багажниках. Волонтеры, выносящие на носилках раненых. Расстрел протестующих на Институтской. Но именно 19 января Майдан перестал быть мирным, и с тех пор час за часом миролюбивые в общем-то украинцы учились воевать.

Ранение от резиновой пули можно оперировать в одном из кабинетов КГГА. Строительная каска смягчает удар резиновой дубинки. Бензин в бутылку нужно заливать до определенного уровня — иначе коктейль Молотова не сработает. Бронежилеты второго класса не спасают от боевых пуль. Правильно — покупать кевларовые каски. В аптечке бойца АТО обязательно должен быть «Селокс».

Навыки ведения уличного боя плавно трансформировались в умение обороняться и наступать на настоящей войне. Миролюбивость и мягкость сменились агрессивностью и решительностью. Появился большой соблазн решать как минимум политические и социальные проблемы силой. И хочется, чтобы здравый смысл тут все-таки взял верх. Причем это касается и бездействующей власти, и тысяч пассионариев.

Александр Сибирцев, специальный корреспондент

— Ой, это не с тобой мы на Майдане возле палатки Казачьей сотни хлеб на костре жарили? — доброволец из батальона «Донбасс», задавший этот вопрос, совсем не похож ни на одного из моих знакомых по Майдану.

Следом в памяти всплывают фрагменты: закопченная бочка с чадящим костром рядом с палаткой, установленной посреди Крещатика, я сижу в тесном кругу незнакомых людей. У меня в руках длинный стальной прут с куском поджаренного хлеба. Холодно, но весело. Палатка увешана карикатурами на Януковича и Путина, неподалеку симпатичная девушка играет вальс Шопена на выкрашенном в цвета государственного флага пианино.

Вспомнил. С этими парнями, называвшими себя «анархо-патриотами Украины», я познакомился в самой первой своей командировке на Майдан. Веселый студент Могилянки Ярослав по прозвищу Штуцер, двое смешливых и похожих друг на друга, как близнецы, «бойцов» из Кировограда.
Командир сотни, едва насчитывавшей тогда, в декабре, пару десятков человек, по прозвищу Майор. И тот, который спустя много месяцев неожиданно меня узнал, по прозвищу Том.

Тогда на Майдане мои новые друзья называли меня просто Одессой. Так было проще и удобней. Ни мне, ни моим тогдашним знакомым не могло привидеться даже в страшном сне, что через полгода у многих из них прозвища превратятся в позывные.

— Помнишь, как мы сутки напролет спорили о политике? Все были уверены, что еще вот-вот — и в Европу нас примут, и ворье у власти мы одолеем, — мы с Томом сидим в центре Днепропетровска в больничном сквере. За месяц до этого его батальон вместе с другими подразделениями попал в котел под Иловайском. Том искренне считает себя счастливчиком — мол, легко отделался, получив «всего лишь» осколочные ранения в ногу и руку.

От Тома я узнаю, что Майор погиб под Луганском еще в июле — оторвало ноги при артобстреле. «Близнецы» пропали без вести. На выходе из Иловайска одному из них перебило ноги. Второй тащил его, но отстал от колонны и ушел в зеленку. Никто теперь не знает, где они.

— Помнишь, когда все начиналось, мы все пытались предположить, какой Украина будет после революции? — спрашивает Том. — Ты тогда с нами спорил, говорил, что будет хуже. А мы все считали, что будет лучше. Но оказалось вообще по-другому. Ни ты, ни мы не были правы. Никто из нас даже не предполагал, что будет война. И что половину из нас убьют.

— А если бы ты знал будущее тогда, что бы ты сделал? — спрашиваю.

— Не знаю. Поставил бы пару растяжек с гранатами. И подорвал бы уродов. Януковича — точно. Губарева… Ну и до кучи предателей со сцены, которые тогда орали: «Вперед на баррикады!» и «Слава Украине!» — а потом нас кинули. Мы же тогда не с Россией или Донбассом сражались, а с предателями в Киеве… В общем, все пошло не так.

Елена Синицына, корреспондент

Страх. Его градация. Это то, чем запомнится мне зима 2013-2014. И неясно, от чего больше страх. От реальной угрозы здоровью и жизни или от предчувствия какой-то общей большой беды.

Страх впервые появился и тут же пропал 24 ноября, после первого вече и первых стычек протестующих с милицией. Потом он вернулся 29 ноября — накануне жестокого избиения студентов. Я, сонная и уставшая после ночного дежурства на Майдане, истерично кричала мужу в трубку, чтобы он проваливал с площади, так как менты ни с кем церемониться не будут, а студенческий мирный протест приобрел какие-то новые и еще не понятные мне формы бунта. И я же, пересиливая себя, на следующий день выбиралась в центр города, который с утра уже успели окрестить «Минском-2».

Спустя два с половиной месяца мы спокойно объясняли своим друзьям, почему нельзя сидеть дома в то время, когда в центре Киева расстреливают людей, и так же спокойно ехали на Майдан. Я не понимаю, что изменилось тогда и почему больше не было страшно. Было жутко при виде обездвиженных мертвых тел, но не было страшно ехать на площадь. Было страшно погибнуть в принципе, страшно смотреть на горящий Дом профсоюзов, но ехать туда было не страшно. Дома было невыносимо.

Самый большой страх во время зимних событий я испытала в новогоднюю ночь, стоя под Октябрьским дворцом. Внезапный праздничный фейерверк был слишком близко к тому месту, где мы встречали полночь Нового года. Выстрелы оглушили меня, а сгоревшая частица залпа больно резанула по уху. Я убегала от этого фейерверка, звуки которого показались мне выстрелами из боевого оружия, в сторону Октябрьского, зажимала уши и жалась к стене здания. Мне было страшно. Ровно через 51 день на том месте, где мы встретили Новый год и этот безобидный фейерверк, снайпер убьет человека патроном калибра 7,62 мм, десятки людей будут ранены и убиты, а остальные будут зажимать уши и жаться к стене.

Революция заставила нас, граждан, и нас, журналистов, встать с насиженных мест. Мы, любители пресс-конференций и встреч в формате «белые воротнички», должны были прочувствовать улицу сполна и научиться наконец работать по-настоящему. То самое редакционное задание, после которого ты валишься от усталости, когда от слезоточивого газа люто болит голова и нерв в твоих материалах не нужно искать — его и так много, он рискует порваться. Наверное, боевое крещение журналиста, освещающего массовые события и протесты, должно проходить в каком-нибудь другом месте. Чтобы во время работы ты просто фиксировал события и берег свою голову от непредвиденного удара. Но у нас все было по-другому. Мы, как могли, берегли свою голову от палок и осколков, перебарывали свой страх, но едва не потеряли рассудок от стресса. И продолжаем рисковать головой до сих пор. И лучшее, что может с нами случиться, — это выгорание, которого, кажется, никому не избежать. Но встать над схваткой не получается ни у кого.