Во Львове с середины 1970-х существует сообщество русскоязычных поэтов. Критики даже говорят о «львовской школе». «Репортер» провел с поэтами несколько дней и выяснил, как в городе рождаются русские стихи, понял, чем отличается украинский русский язык от российского и что настоящий город — открытый миру, в нем история говорит одновременно на многих языках

Брюхо поэзии

— Слушайте, ну а зачем вообще вот так выделять: русскоязычные поэты Львова или украиноязычные? Вы же не едете в русскоязычный Харьков спрашивать у Сергея Жадана, почему он пишет по-украински. Поэт — он и есть поэт, — объясняет Алексей Графф, один из львовских авторов, творчество которых состоит из произведений, написанных преимущественно на русском языке.

Поговорить о львовской русскоязычной поэзии мы с Алексеем идем в одно из городских заведений, специализирующихся на крымских винах. Замечаю, что это, в общем-то, символично: три сейчас разрозненные, в том числе и территориально, сущности страны как бы собираются в одно целое. Графф с этим утверждением соглашается. Говорит, ничего удивительного — Львов всегда был мультикультурным городом.

Алексей родился во Львове. В 1960-х его русскому отцу-военному пришлось решать: служить в восточной Европе или в западно-украинском городе. Семья выбрала второе — Львов, объясняет поэт, в то время считался практически заграницей. Собственно, это универсальная семейная история почти что всех львовских русскоязычных поэтов — как минимум, возраста «40+».

— Знаете, я тут оканчивал Академию печати, — рассказывает Алексей, — И многие из преподавателей были русскоязычными. Лекции они вели по-украински, но в быту говорили по-русски. Так что для меня в принципе вопрос языка никогда не стоял. Культурно образовывался я и вовсе на польском. Все основные фильмы — Антониони, Бертолуччи, Феллини, я изначально посмотрел на польском языке: сигналы их телеканалов добивали до Львова.

— Вы себя украинским поэтом ощущаете или русским? — спрашиваю.

— В общем, украинским, — немного смущается Алексей. — Но еще я — однозначно, гражданин мира. И свое творчество скорее рассматриваю в разрезе общемировом. Мы же живем в эпоху глобал-фьюжн. Это когда идет смешение разных стилей, направлений, да и наций, в общем, тоже.

— Можете привести пример?

— Смотрите, в Европе есть два главных культурных центра — Париж и Лондон, — начинает увлеченно объяснять Графф. — И там, и там они до сих пор отдают дань тем, кого раньше порабощали. Все лучшие индийские записи сделаны на английских студиях. Это же касается и Франции. Если забыть о музыке и вспомнить литературу, то Салман Рушди, скажем, прославился только после того, как оказался в Лондоне.

— Насколько англичане до сих пор считают индусов своими? — интересуюсь.

— Они не считают их своими территориально. Но духовно, вполне.

— А для Украины кто по-вашему англичане?

— Это вы в сторону России сейчас клоните? — улыбается Графф.

— Нет, абсолютно, мы просто разговариваем.

— На самом деле, если говорить о Львове, то его сильнее своим считают поляки. Вон, Армянскую церковь, например, реставрируют, — говорит Алексей. — Вообще, мы тут не замыкаемся на таких вещах. Для культуры нет границ — ни западных, ни восточных.

Творчество львовских русскоязычных поэтов действительно попадает и в польские литературные альманахи, и в российские журналы. Не так давно, например, литературное издание «Воздух» чуть ли не полномера посвятило львовским русскоязычным стихам. Поэтов Львова достаточно часто приглашают выступать и на различные российские мероприятия, и в ту же Польшу. Алексей Графф признается, что практически каждый месяц бывает по литературным делам в Варшаве.

Эта информация еще сильнее актуализирует вопрос, с которым я садился в поезд на Львов: почему, при всей активности украинских поэтов пишущих по-русски, в новейшей истории страны не появилось русскоязычных поэтических звезд уровня украиноязычных Юрия Андруховича или Сергея Жадана?

— У нас не было такой задачи, — вздыхает Графф. — Да и зачем? У нас же старые звезды еще, прямо скажем, не все изучены — многих еще до сих пор так и не перевели. Вот, скажем, неизвестного тут Брейтена Брейтенбаха. В его творчестве есть актуальная революционная жилка. «Я хотел бы быть бессмертным как собака. Потому что собака живет во всех собаках. И я обращаю брюхо к солнцу». Как сказано, а?!

Город легких наркотиков

...— Добрый вечер, — львовский поэт Георгий Махата, присоединяющийся к нам с Алексеем Граффом, похож одновременно на Владимира Маяковского и на колоритного отрицательного персонажа мистического триллера.

Кроме поэзии Махата в больших количествах сочиняет короткие метафорические рассказы и романы. Печатают их, признается поэт, главным образом в периодических изданиях — в основном, харьковских и, до недавнего времени, донецких.

Георгий Махата

нет цвета у стихии

и даже волны утонули

не двигаясь

плывет в глаза

нас видишь обманули

а сталь за горизонты

не ушла…

— Понимаете, мы более русские чем россияне, — сходу начинает Махата. — Я когда ездил в Россию так им говорил: «Вы у себя живете во Владимире там, или в Муроме, и если и сталкиваетесь с трудностями, то по большей части только с бытовыми». А у нас же тут во Львове — пограничие. Мы вынуждены интересоваться мировыми культурными ценностями и все их через себя пропускать.

— Это плохо? — спрашиваю.

—Плохо то, что политика Украины как раз обратная: все сужать, — объясняет Махата. — В 1990-х это было из-за денег, а теперь из-за идеологии. Вот они говорят про человека, который, допустим, исповедует советскую идеологию, что он — старый. А нынешняя идеология — это разве не вчерашний день? Лично я в последнее время очень чувствую уменьшение поля деятельности, к которому привык.

— Это можно списать на особенности переходного периода страны? — спрашиваю.

— А вы думаете, этот период закончится? — улыбается Махата. — Если из-за рубежа его продолжат поддерживать, то он растянется и на 20, и 40, и 50 лет. Знаете, на западной Украине некоторые русскоговорящие люди уже махнули на все это рукой. Мол, если им так нравится — ну, ладно, пусть играются в национализм и дальше. Но может быть не распространяйте себя восточней? А то Львов уже теперь тыл, а авангард переместился в Киев.

— На самом деле, надо понимать, что это все накипь, — смеется Алексей Графф. — Если конкретно говорить о наших нынешних попытках переоценки или сужения российской культуры… То есть, русской… Так, стоп, или надо теперь ее называть «российской»? Вообще, конечно, надо сказать, сильно за последнее время подпортили слова… — поэт задумывается и теряет нить разговора. — Приходится теперь разделять понятия, между которыми раньше не ощущалось разницы.

— Зато филологи, наверное, рады, — говорю.

— Вероятно. Но не хотелось бы разделять. Не хотелось, чтобы львовская улица Русская звучала пошло. Моя мама говорит: «Новым словам меня научили: аннексия». Печально все это. А знаете, хватит политики — давайте лучше за знакомство выпьем.

Чокаемся бокалами.

— Из-за чего началась война? — спрашиваю.

— Из-за финансовой игры нескольких групп, — уверяет Графф. — И из-за этого страдает большое количество людей, что очень страшно.

Вспоминаю, как на недавнем спектакле Сергея Жадана, в момент, когда на экране появился вопрос: «Когда окончится война?», сотня человек замерла, ловя каждое движение, выводившего эту фразу маркера — люди в зале действительно ждали ответа от поэта. Вспоминаю, и интересуюсь, что могут сделать поэты для развязки конфликта на востоке Украины.

— Украинских поэтов там в принципе сейчас слушать не будут, — говорит Алексей Графф. — В том регионе остались в основном по-плохому пророссийски настроенные граждане. То, что мы можем сделать в этой ситуации — это достойно принимать беженцев.

— То есть, у вас нет мыслей о миссионерстве?

— Понимаете, сейчас человек говорит свое слово и оно имеет вес и силу, а потом оно раз и девальвируется, — вздыхает Георгий Махата. — Вот знаете, что оказывается, Шевченковскую премию в том числе получил и актер Владислав Дворжецкий за роль Ярослава Галана — человека, активно боровшегося с украинским национализмом?

— Ну, это едва ли претензия к идеологической позиции именно Шевченко, — говорю.

— Естественно, я тут, скорее, об историческом принципе, — задумывается Махата. — Вообще, знаете, когда я прочитал нецензурированный Кобзарь, то потерял к Шевченко ту заинтересованность которая была. Когда он пишет про то, что надо сделать и как поступить с царской семьей, то даже не знаю.

— А к кому из украинских писателей интерес не потеряли? — спрашиваю.

— Я, честно говоря, почти не знаю украинскую литературу, — признается Махата. — Вот, дневники Шевченко довольно искренние, в отличие от его поэзии. Точнее, искренность его поэзии меня не устраивает. Ранняя проза Сосноры. Это, собственно, пожалуй и все, что запомнилось.

— Я же говорю, во Львове несколько иное культурное поле, — подключается Алексей Графф. — Без территориальных привязок, мультикультурное. Хотя, этот термин сейчас не в почете — главным образом, у политиков: и наших, и западных, и восточных.

— Ну почему, его до сих пор регламентируют большинство стран, — не соглашается Махата. — Вот, в Голландии например.

— Только благодаря тому, что они легализовали легкие наркотики, — уверяет Графф. — Я абсолютно уверен, если во Львове легализуют легкие наркотики, город реально станет международным культурным центром.

— Вы это предлагали городским властям? У вас же прогрессивный мэр, — говорю.

— Да это такое — вот я как-то ходил в Минкульт, — заводится Алексей. — Так выяснилось, что у них даже не было обычной программы просветительской. Ты объясняешь чиновнику что, к примеру, Сильвия Плат — великая поэтесса. Он кивает и говорит: «Да-да, верю, Сильвия Плат — великая, по возможности мы введем ее в школьную программу». Да не нужно ее никуда вводить!

— А ты знаешь, что они ввели в школьный курс «Парфюмера» Зюскинда, — интересуется Махата. — Я у сына спрашиваю: зачем вам изучать этот триллер в школе?

— Раз уж так прикидывать, то и Достоевского, прямо скажем, в школе изучать не обязательно, — соглашается Графф.

—Да и Гоголя, знаешь, не обязательно. И Шевченко, кстати, тоже. За исключением некоторых его легких стихов — легких, как легкие наркотики.

Львовская сага

— Я бы не сказала, что Львов — закрытый монокультурный город. Конечно, основное население здесь составляют украинцы. Но Львов всегда был толерантен, любая народность тут довольно быстро ассимилировалась. Сколько живу в городе, не помню каких-то жестких противостояний национальных культур, — рассказывает Марина Курсанова, львовская поэтесса, пишущая на русском языке.

Марина родилась в Дагестане, но уже несколько десятилетий живет во Львове. Ее отец — львовянин. В семье Курсановых говорят по-русски: дед был российским военным, которого в конце 1930-х переправили во Львов.

— А нынешнее противостояние с Россией на львовских народностях сказывается? — спрашиваю.

— Ну вы же сами видите, — Марина обводит взглядом центральную площадь Рынок. — Где противостояние? Вы его заметили? Знаете, мы все — и украинцы, и русские, и евреи, и поляки, и венгры, и немцы, и армяне — прежде всего львовяне, любящие родной город. Есть политические противостояния, а есть простые люди, и они в таких ситуациях всегда, увы, в проигрыше. Да что тут говорить, — вздыхает поэтесса, — за войны ратуют те, кто сам на фронт не идет. Людей да, очень жалко…

Марина Курсанова

МОЙ ГЕРБ И КУБОК (ЛЬВОВ)

…Но в этом воздухе вода —

гляди, какой напрасный дар,

Какой один нам город дан — мой герб и кубок.

Он полон призрачных людей,

Как полон хмелем тяжкий шмель,

как взял в полон — и княжий кремль

Живым инкубом!

Здесь в облаках течет река —

затем тоска неглубока,

Что для Алхимика века — одно мгновенье!

И вдруг МоцАрт произойдет,

Как лист кленовый упадет,

И скажет звук из тростника в припадке лени!

Моя волшебная. Моя!

Здесь мальчик ловит соловья

Лишь для того, чтоб верить в явь. Но и не боле!

Китайский принц колдует шар,

вывозит толпы Боливар,

Любовь сияет, как Иштар во звездном поле!..

Самой большой ошибкой, приведшей к противостоянию внутри страны, по мнению Курсановой, стала культурная и ментальная разобщенность запада и юго-востока страны. Об этом, говорит поэтесса, сейчас активно дискутирует интеллигенция, но, к сожалению, разговорами делу не помочь.

— Это все последствия и не самой хорошей экономики, и непродуманной государственной культурной политики, — объясняет Курсанова. — О чем мы говорим, если Лина Костенко, величайший поэт современности, за все это время выпустила всего пару книг.

Это притом, уверяет поэтесса, что стихотворческая среда украиноязычных поэтов развита в Украине лучше, чем среда русскоязычных. Первые серьезнее и ответственнее относятся к своему языку.

— Я против огульных обобщений, — замечает Марина, — но вот парадоксальная ситуация: меня, русскоязычную гражданку Украины, русского и украинского поэта из Львова, гораздо чаще приглашали в Россию или Польшу, чем, например, в Донецк или Одессу. И это притом, что наша украинская (хоть и русскоязычная) ментальность, скажем так, отличается от ментальности человека, выросшего в Москве или Рязани.

— То есть, если все упростить, вам Шевченко ближе Пушкина? — интересуюсь.

— Ну а как их сравнивать? — удивляется Курсанова. — Кто лучше: слон или тигр?

— Согласен, — говорю. — А кого из них вы первым прочитали?

— Байрона, Руставели и Рэя Брэдбери, — улыбается Марина. — Ну и как это повлияло на мое национально-культурное самоопределение? Мне кажется, что все это слегка надуманно. Русская литература изначально тесно переплеталась с украинской, и если бы, например, у Гоголя спросили, чей он, писатель бы ответил: «Ребята, вам нечем больше заняться, кроме как меня идентифицировать?»

Мы с Мариной пытаемся вспомнить какие-нибудь русскоязычные произведения о Львове. На ум приходят всего лишь несколько небольших рассказов и пара стихов. Основательного романа о городе, написанного на русском языке, до сих пор нет.

— Я думаю, это должна быть книга об атмосфере Львова, — говорит Курсанова. — И еще в ней обязательно должна развиваться история львовской семьи. Словом, такая неспешная увлекательная столетняя сага.

— Тогда это будет еще и политическая история, — замечаю. — Событий 1939 года не избежать.

— Ну и что? Давайте возьмем как пример «Белую гвардию» Булгакова. Там политика плавно вписывается в основной контекст, — предлагает Марина.

— К этому роману сейчас как раз очень неоднозначное отношение.

— Да вы что? — удивляется Курсанова. — А я считаю, что Булгаков в первую очередь как раз показал историю семьи. Судьбы отдельно взятых людей, против воли втянутых в круговорот истории, перемен и передела мира.

— «Белая гвардия» — это для вас главное произведение русской литературы?

— Одно из любимых. Если говорить о влиянии, то я бы скорее назвала «Идиота» Достоевского. Там потрясающие трагические характеры. И князь Мышкин — светлый, не осуждающий, видящий лучшее в людях, спасающий силой сердца.

Два в одном

— Честно говоря, я практически никак не вписан во «львовский поэтический контекст». И дело даже не в языковых барьерах, я их не замечал. Просто большинство тут желают слышать и писать исключительно «великие произведения». Мне это совершенно неинтересно, — говорит Янис Синайко, 23-летний львовский поэт.

С Янисом мы встречаемся, чтобы обсудить особенности украинского русского языка. Поэты, очевидно, сильнее остальных чувствуют малейшие языковые изменения и тонкости.

— Я бы тут говорил скорее об украиноязычном контексте русского языка, — отвечает Синайко на мой вопрос о том, существует ли украинский русский.

А затем в качестве примера приводит творчество харьковского поэта Ильи Риссенберга, который пишет на русском, но вместе с тем довольно свободно использует в текстах украинизмы: «И, дремучее подобие, прилагаю челобитную // Ко столешнице усердным вечерком, // И-дубинушку-спытаю любопытно-безобидную, // Чьи миры перезнакомлены ничком». Оба языка тут, объясняет Янис, органично сплетаются в один. Это и есть тот самый украиноязычный контекст.

Этот самый контекст, отмечаю, органично вписывается и в речь самого Синайко. Например, вместо слова «сталкиваться» он употребляет украинский аналог «стикатись», кажется, совершенно этого не замечая.

Янис Синайко

ЦЕРЕРА

Я буду твой недожитый младенец.

Будь мне землей. Закутай туго, грей.

Сведи на нет всю видимость ландшафта,

Где телеса под ракурсом

Живут и сеют свой кареобразный ракурс.

Я буду твой, тобой недопонят,

Но взят во брак и вогнутый в кавычки.

Будь мне землей.

В чем, скажешь, вено?

Скажешь — что взамен?

Скажу — не сердень дам.

Возьми — вот видишь — кости.

— Просто я билингва, — улыбается Янис. — Мама украиноязычная, папа — русскоязычный. И в жизни я в основном разговариваю именно на украинском.

— Почему решили писать на русском?

— Просто я почувствовал, что, если буду писать на украинском, в моих текстах изначально окажется заложено определенное количество заимствований — уже каких-то готовых языковых штампов и силлогизмов. Меня в свое время заинтересовал метод Сэмюэла Беккета: написание текста на второстепенном или же совершенно чужом для тебя языке. Это позволяет выйти из первичной дискурсивной системы, которая на тебя чем-то давит: какими-то стереотипами, теми же стилистическими построениями.

— Давит на каком уровне? — уточняю. — Культ Шевченко?

— Я, честно говоря, его избежал, — смеется Синайко. — Понимаете, долгое время у меня к стихам было предвзятое отношение. Еще со школы. В наших учебниках же рассказывают о поэзии, которая таковой считалась 100 лет назад, а мне она не казалась интересной и актуальной.

Беседа о различиях двух русских языков плавно перетекает в обсуждение особенности украинского литературного процесса. Точнее перемен в среде читательской. Янис объясняет, что настал тот момент, когда в стране появилась критическая масса любителей литературы, владеющих русским языком в куда меньшей степени, чем украинским, а значит для взаимной коммуникации с молодежью сейчас как никогда востребованы переводы с русского на украинский.

— Существуют ли какие-то русскоязычные поэтические фигуры, которые могут объединить страну? — интересуюсь.

— Наверняка, но лично я не вижу места поэзии в политическом контексте. Не уверен, что поэты обязаны писать дайджесты новостей, — говорит Синайко. — Да и потом, мы же на самом деле и так едины, просто нас упорно стараются разъединить.