На I Международный книжный форум в Крым известный писатель Андрей Курков приехал с интересом и в то же время … с некоторой настороженностью.

- Не знал, как примут меня здесь, - признался он в эксклюзивном интервью «Вестям» за чашкой кофе в алуштинском кафе в перерыве между встречами с читателями. - 7 или 8 лет назад я выступал в Ялте и обратил внимание, насколько были безразличны крымчане к литературе и особенно современной украинской. Но на этот раз мы вместе с моим коллегой из Львова Богданом Коломийчуком встречались со студентами и преподавателями в Таврическом национальном университете, потом с алуштинцами и увидели намного более оживленную реакцию и возросший интерес к книге, что меня очень порадовало. Поэтому у меня уже третий день хорошее настроение: ситуация явно меняется в лучшую сторону – мне кажется, читать стали в последнее время больше. Хотя экономическое положение в стране, казалось бы, должно провоцировать обратное (смеется).

- Андрей Юрьевич, Вы родились под Ленинградом, носите русскую фамилию, пишете по-русски, а считаетесь украинским писателем. Как так получилось?

- Когда Хрущов объявил одностороннее разоружение, моего отца уволили из военной авиации, в которой он служил в одной из частей под Питером. А моя бабушка после войны поселилась в Киеве, где работала главным врачом санатория для детей, больных туберкулезом. И мы переехали к ней, когда мне не исполнилось и двух лет. Поэтому я хоть и не коренной, но киевлянин.

Что касается моего русского языка, то это действительно вызывало негативную реакцию на протяжении 15 лет. Меня обвиняли в том, что я, в принципе, просто русский писатель, случайно живущий в Украине, и пытались заставить перейти на украинский язык. Тем более, что по-украински я разговариваю без акцента и даже лучше, чем многие украинцы (улыбается). В 23 года я работал в издательстве «Дніпро» и там редактировал переводы с иностранных языков на украинский. Так что, конечно, язык я знаю, но генетически мой родной – русский. И я считаю, что на территории Украинской державы русский язык имеет полное право на сосуществование с другими, потому что мы должны понимать, что живем во времена интеграции, а не ассимиляции. Нужно уважать крымскотатарский, русский, греческий, болгарский, румынский, польский языки и так далее. Я, например, очень люблю культуру на идиш. К сожалению, несколько лет назад на Буковине умер последний в Восточной Европе и старейший писатель на этом языке Иосиф Бург. Он был широко известен в Германии, но в Украине его не знали, потому что считали «не нашим», так как он писал не по-украински.

Ну, а я рад, что Россия все-таки восприняла то, о чем я много говорил в разных интервью: с русским языком сегодня происходит то же самое, что 150 лет назад с французским. То есть из русской культуры возникла русскоязычная, как когда-то из французской – франкофония с центром, естественно, во Франции. И сегодня проводятся большие международные праздники французского языка, в том числе и в Украине, где дни франкофонии проходят в марте. Мне кажется, что таким же должно быть и отношение России к русскому языку за рубежом. Ведь русофония – это русскоязычный мир, подчиняемый родине языка культурно, но не политически. Потому что как только к языку прибавляют политику, то от него не остается ничего культурного, а сам он становится матерным инструментом агрессии.

Мне повезло, потому что меня все таки, наконец, признали украинским писателем, хотя до сегодняшнего дня и далеко не все. Но после успеха моих книг за рубежом, после того, как они стали бестселлерами в Европе, Японии, я надеюсь, что вслед за мной многие русскоязычные писатели Украины тоже решат для себя вопрос культурной самоидентификации. Можно, конечно, быть русским писателем, живя в Украине. Но возникает вопрос: имеет ли право иностранный писатель в принципе публично обсуждать страну проживания? Возможно, в некоторых странах это норма, но в большинстве – раздражает.

С другой стороны, мне кажется, что гораздо легче критиковать свое, чем чужое. Потому что писатели – это публичные комментаторы. Хотя и не все, конечно - есть писатели-интроверты, которые не выходят из своей ракушки наружу, в публичность. Но все же самые активные и читаемые -- те, кто помимо прочего пишет колонки в газетах, выступает по телевидению и на радио со своими мыслями и комментариями. Ни для кого не секрет, что у думающей части народа существует крепкое недоверие к политикам, но есть доверие к журналистам и писателям, поэтому к их словам прислушиваются. Однако, если писатель не идентифицирует себя с государством проживания, то ему предстоит понять, что он должен защищать интересы той страны, чьим писателем является.

- Я тоже считаю, что любить Украину, описывать ее жизнь и отстаивать ее самоидентичность можно и на русском языке…

- Конечно, вы правы. Это и моя главная идея. Писатель обычно показывает жизнь, которую видит вокруг себя, отображает то, что происходит. И любая книга, написанная сегодня, даже детектив, становится отчасти историческим романом. Потому что через 10 лет по этому роману-детективу можно будет понять, о чем думали и как жили люди в это время, сколько стоила картошка, о чем писали газеты, кто был президентом, кого ругали обычные обыватели. Это и есть реальная история.

- А сюжеты и персонажи своих произведений Вы чаще берете из жизни или придумываете?

-- Пропорции я не считал, но у меня есть серия романов об истории советского менталитета. Причем не фактической, а с большой долей вымысла, с аллегориями, метафорами, абсурдом, как с реальными, так и вымышленными персонажами. Например, в «Садах господина Мичурина» среди героев - Горький и Мичурин, но есть и придуманные. В трилогии «География одиночного выстрела», кроме «антиисторических» персонажей, одно из действующих лиц - Ленин, а в «Бикфордовом мире» - моем наиболее сложном и, как говорят, самом несмешном романе – присутствует Хрущев, и я использую его воспоминания.

Историческая правда, в том числе и сегодняшнего дня, для меня очень важна. С другой стороны, в моем романе «Последняя любовь президента» многое из описанного выдумано, но потом ко мне приходили люди из администрации президента и спрашивали: «Откуда ты все это знаешь?» То есть иногда писатель, словно шахматист, предугадывает жизнь как шахматную партию на 10-15 ходов вперед.

Но я думаю, что мои книги за рубежом популярны прежде всего из-за того, что я очень много фантазирую и придумываю ситуации, которые удивляют. А учитывая, что я пишу об Украине, то это позволяет мне показать нашу страну более понятной и интересной и нашему читателю, и зарубежному и провоцирует дальнейший интерес к современной украинской литературе и к нашей сегодняшней политике. А мы, кстати, сейчас живем в самое жаркое политическое время, не зная даже, что будет завтра-послезавтра. Это специфика государства, в котором нельзя предугадать будущее. И донести ее очень сложно людям за пределами страны, особенно на западе. Но иногда получается.

- Момент предвидения в Вашем романе «Последняя любовь президента» очень напоминает поразительную ситуацию с повестью Александра Кабакова «Невозвращенец», в которой писатель задолго до августовского путча 1991 года предсказал его почти в мельчайших подробностях, вплоть до дня начала.

- Я, кстати, хорошо знаком, с Кабаковым. А «Последняя любовь президента» вышла в марте 2004 года – как история человека, случайно ставшего президентом Украины в 2011 году и через 2 года отравленного друзьями, что стало причиной изменений на его коже в виде веснушек по всему телу. Есть в том романе и вполне исторический персонаж Владимир Путин – президент России до 2016 года с коротким 4-летним перерывом, который обещает украинскому коллеге перекрыть газ. И… через полгода после выхода романа произошло отравление Ющенко, а еще через год начался газовый конфликт.

В январе 2005 года два генерала СБУ пригласили меня на коньяк и кофе в ресторан «Космополит» в Киеве, заказали для меня «Хеннесси», потому что президент Украины в моем романе любит именно этот коньяк и спросили напрямую: «Как ты думаешь, могли твою книжку использовать как сценарий отравления Ющенко?» Но я им объяснил, почему в принципе не могли, хотя история очень похожа…

- Ваши книги переведены на десятки языков, но ведь у вас сложился определенный слог, стиль. Не теряется ли смысл при переводе?

- Каждый язык и культура диктуют свои правила. И для меня до сих пор загадка, как мои книжки перевели на малаялам (дравидийский язык, распространенный на юго-западе Индии – Авт.), на таиландский, то есть на языки тех культур, где нет соответствия нашей жизни и ментальности. Мне не очень понятно, как там люди воспринимают мои произведения. Хотя как в Индии – я понял во время тура по этой стране. Там очень политизированное общество, и вообще индусы переводят только ту литературу, которую считают политической. А мои романы там читаются как политическая сатира.

- Удается проверять аутентичность текста при переводе ваших произведений?

- На шести языках, в том числе английском, французском, немецком, польском, итальянском я могу свободно читать. На японском - уже только разговаривать, поскольку там письменный и устный, по сути, два разных языка. Когда-то я учил оба, но пользовался впоследствии только устным. Но свои переводы на европейские языки я перечитывал и понял для себя одну важную вещь: на них в принципе переводится все. Единственная проблема – в англо-саксонская традиции: принятая в современной литературе стилистика короткого предложения, из-за чего во всех переводных произведениях меняется интонация. Сохраняется смысл, сюжет, герои, но если писатель настаивает, чтобы все было так, как он написал в оригинале, книгу скорее всего ждет провал на рынке.

Но это языковая адаптация, а в некоторых странах есть еще и культурная, что всегда необходимо, когда переводится юмор или некоторые парадоксальные ситуации. Потому что они у каждого народа – свои. А с моим первым английским переводчиком, которого я очень уважаю, дело закончилось в суде. Три книжки он перевел очень хорошо, хотя постоянно мне повторял: «Не забывай, английские читатели – дураки!» И в конце концов при переводе «Последней любви президента» он, не говоря мне ничего, не только поменял порядок глав в романе, но и перестроил его структурно и даже сократил. А, почувствовав, что в тех местах чего-то не хватает, дописал за меня целые абзацы!

Когда это выяснилось, он отказался восстанавливать книгу до духовного соответствия оригиналу и заявил: или произведение выходит в его варианте «перевода», или он запрещает его публиковать, если кто-то другой переделает. Но суд постановил, что он не имеет на это права, поскольку с ним заключен контракт, по которому получил деньги, но может убрать свою фамилию, что он и сделал. И другой человек затем 6 месяцев восстанавливал английский вариант книги, поэтому она в Англии вышла с задержкой.

Хотя, я думаю, подобные ситуации возникают нередко. Переводчики обычно очень образованные люди, а если они еще и упрямые и считают себя единственными, кто знает вкусы читателей своей страны, то порой с ними очень трудно говорить. Впрочем, у меня все таки было больше положительного опыта. Когда ту же «Последнюю любовь президента» переводили в Японии, то издатель даже прислал на неделю мою переводчицу в Киев, чтобы я показал ей все места, описанные в романе, что-то объяснил, чтобы она окунулась в атмосферу нашей страны. И я неделю ходил с ней, она все фотографировала и записывала на диктофон, в том числе и шум трамвая, звуки улицы, которые есть в романе. Шум киевского трамвая не переводится на японский язык! Потому что у японцев нет шумных трамваев, у них все бесшумное!

- У вас с известным писателем Сергеем Довлатовым есть схожие страницы в биографиях – вы оба служили в конвойных войсках. Его прозу литературоведы называют образцом современного русского языка конца XX века и вас тоже считают признанным мастером слова. Вы как бы идете за ним след в след… У вас с ним много общего?

- Мне не раз говорили, что такой общий штрих у нас есть. Правда, произведения Довлатова я открыл для себя уже после службы в армии и о сравнениях как-то не задумывался. Но я помню, как-то меня пригласили на встречу с читателями в Красноярск, и пожилая женщина, сидевшая в первом ряду, записывала мое выступление на диктофон, а потом подошла ко мне и пояснила: «Я учительница литературы и хочу эту запись дать послушать на уроке русского языка, потому что у нас люди разучились говорить!»

Хотя я не считаю, что мой русский язык какой-то особенный. В некоторых своих романах в начале своего творческого пути я много экспериментировал под влиянием Андрея Платонова и даже наверное подражал ему, Юрию Олеше, Михаилу Булгакову. Но у меня не было и нет такого ощущения, что я лучше других писателей. Наоборот, когда я читал один из последних романов Владимира Сорокина «Метель», я искренне завидовал его умению работать с языком.

- А Вам самому уже после выхода к читателю Ваших книг хотелось бы в них что-то изменить, например, улучшить диалоги, добавить новые черты в образы героев?

- Я это делаю регулярно, и мой издатель очень от этого страдает (улыбается). Мой последний роман «Львовская гастроль Джимми Хендрикса», который вышел в начале 2012 года, нынешним летом я основательно переписал – сократил страниц на 50-60, изменил некоторые эпизоды, кое-что выбросил, что-то новое вставил - и уговорил издателя выпустить новую версию. Но пока она вышла только на украинском языке, потому что на русском еще остался тираж прежней. Так же я переработал роман «Ночной молочник». На русском он продается пока в старой версии, хотя на украинский и иностранные языки пошла уже новая. То есть для меня такая практика не то, чтобы традиция, но несколько своих произведений я, наверное, переписал заново.

Однако я все же думаю, что это неправильно, и на западе такого нет. Но на западе есть литературные редакторы, как у нас были в советское время. Они работали с авторами, которые приносили рукописи, предлагали что-то убрать, поменять, где-то усилить мотивацию героев, в каком-то месте устранить провал с логикой или зависание сюжета… Увы, сейчас такой профессии, в Украине не существует.

Хотя есть книги, после написания которых чувствуешь, что они полностью и окончательно готовы самостоятельно «идти в люди», и их не нужно оставлять возле себя, чтобы потом «вернуть и перевоспитать». Когда я закончил «Последнюю любовь президента», у меня было ощущение, что все получилось идеально, так, как я хотел сделать. То же самое – с романом «Добрый ангел смерти» и моей любимой трилогией «Биография одиночного выстрела», которую я писал 7 лет, а потом 2 года сокращал и дорабатывал, и теперь я там ничего менять не собираюсь. Этот роман намного сложнее для иностранного читателя, чем мои другие истории, и он только- только начал выходить за рубежом, поэтому я его недавно перечитывал.

- Говорят, писатель – инженер человеческих душ. Как Вы считаете, Вам удалось ее познать?

- У этой фразы, кстати, два смысла: писатель или исследует душу, или ремонтирует ее как сантехник. Я думаю, первая функция у писателя сохранилась - о чем бы он ни писал, даже если это эротические романы. А задача изменить что-то в человеческой душе не то, чтобы отпала, но время стало другим. Читатель, который берет твою книгу в руки, - это, как правило, человек уже состоявшийся, со своими принципами и вкусами. И он не ждет, что ты, используя книгу как инструмент, будешь вмешиваться в его душу и мысли.

С другой стороны, серьезный читатель ищет вопросы или, грубо говоря, провокации. И в этом смысле писатель, если он не только развлекает, наверное, должен провоцировать человека и подсказывать ему вопросы, но чтобы при этом тот сам находил на них ответы. У меня в принципе половина книг так и написана, потому что есть много интересных вопросов. Например, о политической ответственности перед обществом. Наши политики об этом не задумываются, потому что мы живем в эпоху популизма, и перед выборами у нас всегда - конкурс сказок, а народ - это дети! В принципе, в любой стране большинство людей просто не умеют и не хотят задавать себе вопросы. Поэтому они и выбирают то правительство, которого заслуживают. Но ведь есть и другие! И это не обязательно образованные люди, это могут быть и простые сельские жители, которые иногда оказываются жизненно мудрее профессоров. Мне встречались люди безо всякого образования, которые удивляли и даже поражали меня своими суждениями и выводами намного больше, чем преподаватели университетов! Вот для таких людей я и пишу. Да, наверное, не только я, но и мои коллеги.

Даже когда мои тексты кого-то и раздражают, я все равно считаю это положительной реакцией, поскольку интеллектуальное раздражение освежает мозг, мысли и позволяет что-то для себя открыть. Например, я, даже если не согласен с автором прочитанного текста, но его позиция действительно интересна и аргументирована, всегда о чем-то заново задумываюсь, интересуюсь его суждениями, сравниваю их со своими и пытаюсь понять, кто из нас не прав.

- Андрей Юрьевич, на Ваш взгляд, чего современный читатель ждет от писателя?

- В любой стране читателей меньшинство, но оно – активное! Неделю назад я вернулся из Румынии, где был почетным гостем на большом книжном форуме. И, наверное, эта страна - типичный европейский пример: из 20 миллионов населения - 1 миллион активных покупателей книг и читателей. Это 5 процентов - пожалуй, больше, чем в Украине. У нас, судя по тиражам книг, всего 1,5 – 2 процента. Но дело в том, что эти люди - не просто потребители, они по сути отражают прочитанное в общество, передают это в культурную, социальную и политическую атмосферу. Поэтому в странах, где читатели очень активны, возникает цензура для писателей, чтобы держать общество в узде. А у нас большинство читателей ищет не вопросов, а развлечения и ухода, а, скорее, даже побега от реальности.

В каждой европейской стране 80 процентов читателей - женщины, и 99 процентов из них – любительницы женских романов и легкой литературы. Для них и возникает особый книжный рынок и литература, которая ни к чему не принуждает, а просто отвлекает от реальности и позволяет фантазиям возвращаться в молодые годы.

- А чего писатель ждет от аудитории?

Смотря какой писатель. Автор массовой литературы ждет просто любви, что его будут читать и носить на руках. Встречаются радикалы типа Эдуарда Лимонова, которые ждут, что на них будут нападать на улице. А есть писатели, которые с помощью книг пытаются создать движение своих последователей - не столько фанатичных, сколько интеллектуальных. Это молодой француз Вебер, которого я знаю лично, швейцарец Мартин Сутер и еще ряд других. Но все же, учитывая, что большинство читателей любят массовую литературу, то и большинство писателей работает на этом поле. Потому что поле интеллектуальной литературы, или так называемого мейнстрима, вынуждает писателя что-то приносить в жертву.

Хотя, мне кажется. легче всего приносить в жертву материальные ценности (смеется). Потому что если человек способен создать мейнстрим – умную сюжетную литературу для среднего человека, значит он профессионал и может написать и любую массовую прозу. Например, роман Людмилы Улицкой «Медея и ее дети» - это настоящая драма, семейная сага из тех, что не проглатывается в метро, а с удовольствием читается зимой у камина или у батареи водяного отопления.

А вообще литература сегодня просто поддерживает грамотность, поэтому если человек читает Донцову или Маринину, то главное состоит в том, что он в принципе чи-та-ет. Хоть что-то! А когда ему надоедает кто-то из этих авторов, он случайно открывает другие книги - Андрея Герасимова или Захара Прилепина. И если он читал в детстве Горького, то, открыв произведение Прилепина, он поражен: «Смотрите, у нас, оказывается, есть новый Горький!» - И его начинает увлекать социальная составляющая литературы! То есть никогда нельзя списывать со счетов или в утиль людей просто читающих. Потому что их число будет постоянно уменьшаться, пока в стране не наступит нормальная экономическая ситуация.

Число грамотных людей во всем мире снижается. В Америке почти 30 процентов неграмотных. Да и у нас, если взять с улицы 20 человек и посадить писать диктант по русскому языку, то в лучшем случае один из них напишет с минимальным количеством ошибок. Вы не представляете, насколько мы стали безграмотным обществом! А в безграмотном обществе любое чтение книг должно поощряться, потому что иначе оно погибнет совсем.

- Но, с другой стороны, сегодня есть масса безграмотных книг…

- Вы знаете, это другая проблема. Безграмотные книги – это результат безграмотного общества, которое рождает безграмотных писателей. Но для них должны существовать грамотные редакторы, которые их будут исправлять и обучать. Некоторое время назад в Англии писателем «на один год» стал бездомный, который написал на безграмотном английском языке роман из жизни бомжей. Его специально, не редактируя, издали, и он даже получил Букеровскую премию. А потом в английском обществе развернулась огромная дискуссия: стоило ли такого награждать, да и издавать вообще, потому что он нарушил все каноны языка, вместо которых был обычный жаргон без грамматики, без орфографии, без ничего. Но я думаю, он внес свой социальный вклад в литературу, хотя после этого он ничего и не написал, а заработал деньги, и его куда-то пристроили. Однако такая книга позволила англичанам посмотреть на свою другую реальность.

Мы должны понимать, что большими тиражами никто не станет издавать умную литературу, потому что ее в таких объемах никто не будет покупать. Она всегда будет жить за счет литературы полуграмотной, жанровой и развлекательной. В любой стране благодаря книжкам авторов вроде Коэльо, Марининой и Донцовой малыми тиражами печатаются произведения, экономически не выгодные издателям, но играющие очень важную духовную роль. Поэтому нужно быть реалистами и поддерживать чтение вообще. А уж затем – чтение хороших книг.

- Не возникало у Вас желания перенести действие одного из своих произведений «на крымскую почву»?

- Есть такие планы. В соавторстве с львовским писателем Юрком Винничуком мы хотим написать роман, действие которого будет проходить в Крыму, Турции, Киеве и Львове. Мы с ним уже обдумывали этот проект минувшей зимой, когда приезжали в Ливадию, неделю жили в санатории «Россия» и работали над сюжетом. Мы хотим как раз создать прозу для массового читателя - такой частичный эквивалент романов Дэна Брауна, связывающих давние времена с современностью. Но при этом попытаемся провести сюжетную линию от Иерусалима до Крыма и дальше – до Киева и Львова.

- А с чем вообще ассоциируется для Вас Крым?

- В возрасте 5 лет первым Крымом для меня стала Евпатория, где мои родители каждый год вместе со мной и братом отдыхали, снимая комнату у одной и той же семьи - у дяди Васи и тети Любы, которых поселили после войны в дом депортированных крымских татар в городском районе с какими-то круглыми улицами. И в первый же приезд я потерялся - пошел по улице, надеясь, что сумею вернуться таким же образом, но не сумел. Меня два часа искали, а я тем временем сам нашел милиционера, объяснил ему, что заблудился, и меня забрали в участок, где поили чаем, пока не прибежали. мои родители…

Горный Крым мне открылся намного позже, чем равнинный, а Черное море мне долго казалось мелким и песчаным, таким, как в Евпатории. А сейчас для меня Крым - место осенних, зимних и весенних визитов. Мне очень нравится, когда здесь остаются только местные жители, среди которых можно затеряться и лучше увидеть и узнать настоящий Крым как бы изнутри. Тем более, что жизнь отдыхающих мне никогда не была интересна. Ведь в принципе, чтобы ощутить реальный пульс какого-то города, его нужно воспринимать только в комплексе со своими жителями и чтобы не было ничего наносного.

- Насколько Вы далеки от политики? Помнится, в конце 80-х – начале 90-х многие писатели в нее окунулись, но быстро разочаровались…

У меня с политикой отношения любви – ненависти (смеется). Вернее, любви никогда не было, но раздражение есть. Я постоянно слежу за политикой, каждый день несколько раз проверяю ленту новостей, знаком со многими из этой среды, раз пять разные партии приглашали меня идти в Верховную Раду по спискам. Я отказывался, сейчас вот опять приглашают. Но мне нравится быть независимым, потому что я человек неколлективный. Тем более, что иметь право судить о происходящем можно, только не являясь членом одной из сторон. В этом плане меня всегда смешили украинские писатели – бывшие коммунисты, которые пошли в парламент под видом националистов или демократов.

А я считаю, что на самом деле писатель - это хроникер, летописец своей страны. Он не сможет что-то полноценно изменить в законах, потому что он неквалифицирован. Впрочем, у нас вся страна неквалифицированных политиков. Ну не смогла Украина родить Ататюрка, потому что не было исторической базы для появления такого человека. И, наверное не сможет. Поэтому у нас все лидеры -случайные, а решения – судьбоносные и ситуативные. Вот как сейчас, например, Украина объявляет, что идет на запад, а тем временем, пока мы сейчас здесь с вами сидим, происходит тайный визит Януковича в Россию. То есть идет обычный торг, и на нем решаются наши судьбы. В этом и есть лицемерие политики. Потому что объявлять можно все, что угодно, но на самом деле все решается двумя-тремя людьми за закрытыми дверями за столом за рюмкой водки.

- Свой отдых Вы предпочитаете проводить за рабочим письменным столом или за чтением книг?

- Я вообще не люблю отдых сам по себе как таковой. Для меня отдых - это работа на земле. У меня есть небольшой виноградник, 40 соток земли в Житомирской области – сад, огород… Мне нравится физическая работа, но в прошлом году я, пожалуй, впервые был очень уставшим и несколько дней лежал на пляже в Турции, читая книги. Хотя в январе этого года мы всей семьей приезжали в Симеиз, а сразу после Нового года снова вместе отправимся в Форос и пробудем там 10 дней. Но в принципе я привык так: пока голова работает -- я пишу, а если нет – занимаюсь физическим трудом или читаю. Правда, сейчас иногда хочется поваляться на берегу моря, отрешившись от всего. Ннаверное, сказываются возраст и накопившаяся усталость…

Андрей Курков - украинский писатель, преподаватель, кинематографист. Родился в 1961 году в Ленинградской области. Окончил Киевский государственный педагогический институт иностранных языков, школу переводчиков с японского языка. С 1988-го - член английского Пен-клуба. Является автором 18 романов и 7 книг для детей. Произведения Андрея Куркова переведены на 36 языков. Его роман «Пикник на льду» продан на Украине тиражом 150 тысяч экземпляров — больше, чем книга любого другого современного писателя Украины. Единственный из писателей СНГ входит в десятку самых читаемых авторов Европы. По его сценариям поставлено свыше 20 художественных и документальных фильмов.

Кстати о Куркове Известный украинский писатель месяц ищет потерянный в самолете чемодан​